итако

Быть чародеем в век, когда наступает технологический процесс, а ты все еще скрываешься от обычного человека, бывает сложно. С одной стороны, Сиба может делать что угодно; в ту пору он молод, он умеет телепортироваться в любое место, о котором знает, никто не может его поймать. Истинный Золотой Призрак Осаки. Но, с другой стороны, как и любой чародей, он повязан родством с огромным семейством, которое доблестно хранит свои секреты и очень не любит, когда их потомок и основной претендент на место наследника семейного дела начинает хулиганить и творить невесть что, о чем потом пишут в сводках полиции. Сколько бы раз дед не пытался выбить из Сибы дерьмо, не работало ничего. Он лишь шипел, как кошка, пытался драпануть, но родственнички знали его поведение слишком хорошо, а потому вокруг дома были развешаны амулеты, запрещавшие телепортацию конкретно ему, отчего Сибе приходилось спасаться на своих двоих, пока за ним гонялся дед. Но, в целом, это все было еще ничего… Но потом началось посвящение в семейные традиции и ритуалы. Чародеи (или шаманы, как их знал простой люд) начали вымирать ближе к началу индустриализации, но в деревнях еще сохранили свое влияние. Ни одна уважающая себя мико или итако не позволит так просто забрать у нее хлеб насущный просто из-за того, что в страну проникла европейская мода и поезда; но добиваться расположения людей стало сложнее, потому что люди по своей природе относятся критично ко всему, чему не видят подтверждение, а на дворе началась эпоха кинематографа, когда на черно-белом экране появился Носферату, в зрителей почти въехал поезд, а над черно-белым броненосцем начал развиваться раскрашенный вручную алый флаг. Сиба, конечно, родился позже — в ту пору итако были окончательно побеждены скепсисом и пропагандой, но шаманки, как известно, злопамятны, а еще упрямы — эта черта передалась и ему — и они реальны, в отличие от того, что им говорят крайне упертые люди. Потому ритуалы сохраняются, и Сиба, которому больше близок мир цинизма, все же обязан выучивать все долгие и нудные танцы, которые необходимо исполнять лишь в ритуальных одежках. В одном он уверен — как только станет главой, то разгонит всю эту семейку к чертовой матери. Но до этого еще далеко. Его, как сына рода итако, обучают такой вещи, как танец одержимости. Это ритуал, когда шаман призывает в свое тело божество, и то начинает говорить его устами. Сиба не уверен, что это не просто состояние транса, когда разум открывается всем доступным мыслям, он сын времени цинизма, но он видел этот ритуал часто, чтобы начать сомневаться. Его, конечно же, обучают этому тоже, несмотря на попытки сопротивляться. Сиба жалуется, Сиба возмущается, но Сибе приходится запоминать все движения, чтобы дух вошел в его тело. Бабка говорит ему, что все дети их клана помечены золотыми волосами в знак благодарности от богини Инари, но Сиба считает это чушью. Просто, думает он, кто-то нагулял на стороне ребенка с иностранцем. Голландцев их страна видала много. Но ритуал… Иногда Сиба думает, что война началась только потому, что он провел этот чертов ритуал. (конечно же, это больше шутка; но иногда он лежит в постели и думает, что бабка была права, когда сказала, что его ждет три года несчастий — ведь именно в эти три года началась и кончилась война) Его первый танец одержимости происходит у подножья одного из курганов, где, говорят, был заточен какой-то дух. Выстроен небольшой помост, окруженный всеми родственниками. Сибе хочется сказать, что все глаза устремлены на него, но итако всегда слепы, лишь мужчины в их роде зрячи. Ему повезло. Ох, как же ему чертовски повезло. Сиба неуверенно стоит на помосте, на нем неудобный громоздкий традиционный наряд, в руке — ритуальный меч с несколькими лезвиями. Сиба чувствует себя… слегка напряженно. Во-первых, он ненавидит эту дурацкую ритуальную пляску. Во-вторых, ему совершенно не хочется ощутить, как его тело берут под контроль. Ну и еще меч тяжелый, он хочет спать, а на дворе ночь. Он чувствует на себе взгляд деда и сглатывает. Раздается удар о барабан. Танец начинается. Сиба вздыхает, опускает на лицо маску. Кто бы сказал ему, человеку нового времени, что ему придется заниматься такой чушью, он бы не поверил. Но ему восемнадцать, скоро он окончит школу… и он все же танцует этот дурацкий танец. Он делает шаг вперед. Поднимает руку. Сам танец не такой у и сложный, но он должен длиться около часа, состоящего из повторяющихся движений, и неудобная одежда вместе с ритуальным мечом этому не особо способствуют, как и маска на лице. Сиба не видит, куда наступает. Так чувствуют себя итако, когда позволяют богам входить в их тело. Он считает это тупостью. Но ему нужно очистить разум от лишних мыслей, потому он задвигает все недовольства на задний план и продолжает танцевать. Шаг. Замах. Еще один шаг. Поворот. Поклон. Вздох. Шаг. Замах… Так продолжается долго. В какой-то момент запах благовоний становится таким сильным, что у Сибы начинает кружиться голова. Он чувствует, что действует скорее на автомате, чем самостоятельно, его начинает мутить. Пятна цвета, пробивающиеся под маску, смешиваются в единую неоновую кляксу. Ему кажется, что он готов на все. Ему кажется, что сейчас он просто умрет на месте, потому что его укачивает. Звуки барабана и флейты превращаются в какофонию звука, и из четкого танца его пляска становится похожей больше на нечто безумное. Может, вот он? Тот самый момент, когда его разум настолько очищается, что открывается для божества? Сиба не знает ответа, он делает очередной поворот, его ведет в сторону — меч слишком тяжелый, а его хватка ослабевает… В итоге, он поскальзывается. Вот такая глупость. Меч падает на пол и откатывается в сторону, а сам Сиба ударяется о скользкие деревянные доски следом. Он тут же сдирает с себя маску, пытаясь вдохнуть свежего воздуха. По лицу градом струится пот. Голова раскалывается так сильно, что он не слышит сначала резко замолчавшей музыки, вообще ничего, лишь вздох деда, а потом, в этой повисшей звенящей тишине, до него доносится хриплый голос бабки. А может, она ему не бабка, а прабабка. Сиба не знает, потому что он едва удерживается, чтобы не стошнить. — Боги отвергли его! По толпе проносится вздох. Боги!.. Скорее все разумное, злится про себя Сиба, но у него нет сил даже встать. Он просто рассеянно наблюдает за тем, как к нему подходит дед и хватает его за шкирку, стаскивая вниз, пока тетушки со всхлипом молятся, щелкая четками, а бабка, перед тем, как начнет читать очищающие сутры, бормочет: — Три года несчастий!.. Три года несчастий!.. Плохое дитя! Сама ты плохая, хочется огрызнуться ему. Дед оттаскивает его в сторону, поближе к лесу, потом, озираясь назад, отпускает руку. Понемногу тошнотворный запах благовоний выветривается, и он чувствует себя уже намного лучше, и только тогда понимает — ох, как же крепко ему достанется. Он напряженно смотрит на деда, думая, что тот сейчас устроит ему воспитательный процесс кулаками, но дед просто качает головой и машет ему рукой. — Я разберусь с этой плачущей оравой. Иди прогуляйся пока. — Че? Вот так просто? А я думал, меня винить во всем начнут! — Тебя можно винить только в том, что ты не выучил танец нормально, — дед закатывает глаза. — Не появляйся на глаза где-то пару дней, сумеешь? Переночуй у того мальчика, Рокухиры, а то тебя дома загрызут. Сиба недоуменно моргает. Дед, который обычно всегда требовал от него исполнения традиций, вдруг говорит ему, что в провале нет ничего страшного. Осторожно он поднимается на ноги и опасливо смотрит на старика, но тот просто толкает его в спину, и Сиба понимает, что, несмотря на провал, ему сегодня везет. Он тут же кивает и бросается в темный лес, на прощание крича старику слова благодарности, и тот просто качает головой. Сиба же бежит… не так долго, на самом деле. Довольно скоро он чувствует чужое присутствие, а потом резко оборачивается. Найти источник беспокойства легко — Азами даже не скрывается. Сиба не удивлен, что он здесь — он сам его пригласил, чтобы похвастаться. Хвастаться, правда, в итоге оказалось нечем, но… Они смотрят друг на друга. Азами — в нормальной одежде. Он осматривает Сибу с головы до пят, а потом улыбается. — Выглядишь бомбезно. — Пошел в жопу, ок? Пошел в жопу! — А как же твое невероятное выступление? Мне так понравилось. Особенно когда ты почти блеванул на сцену. — Я сказал!.. Но они оба смеются, и Сиба устало стонет. Когда он буквально падает в руки Азами, тот едва не пошатывается, но стойко выдерживает это испытание, подхватывая его под руки. Хочется содрать с себя всю эту гадкую церемониальную одежку, но остаться в один трусах в лесу наедине с Азами — это скорее сюжет какого-то дешевого порно, а не ситуации, в которой бы хотел оказаться он. Потому он просто вздыхает и кладет голову Азами на плечо, пока тот пальцами распутывает слипшиеся на затылке от пота волосы. — Мне хана. Бабки меня убьют. Я так долго учил это дерьмо, а все насмарку. — Разве все так серьезно? — А ты не слышал, как они рыдали? Словно конец света наступил. Азами фыркает и кладет руку Сибе на плечо, прижимая его к себе крепче. — Я старался не попасться никому на глаза. Может, это из-за меня все сломалось? Это же особый ритуал. — Не думаю. Просто я хреново заучил движения. А вся эта божественная одержимость — чушь, я тебе отвечаю. Это просто последствия дурмана. Потому что никаких богов не существует. Так думает Сиба. А потом размышляет — может, потому божество и не смогло использовать его, как сосуд? Потому что он в него не верит? Рука Азами сжимает его плечо крепче, вцепляясь тонкими пальцами в одежду. — Это вопрос сложный. Но давай оставим это на какой-то другой день, — он позволяет Сибе отойти на шаг назад, потом мягко обхватывает его лицо руками. У Азами прохладные руки, всегда были. Сибе всегда нравилось держать его за пальцы и греть их в своей ладони, в ответ на что тот только улыбался. — Я все еще удивлен, что ты из такой семьи. Я думал, ты из тех, в ком дар пробудился случайно. — Ага, если бы. Думаешь, почему я в городе так часто? Потому что мне надоели эти традиции. Я для такого не создан. — Но для чего-то же ты рожден? Сиба смотрит Азами в глаза, не моргая. Потом берет его за руку и утыкается носом в его ладонь, и Азами позволяет ему это сделать, ведь они молоды, ведь у них вся жизнь впереди, и такой флирт кажется чем-то невероятным и «взрослым». Это потом Сиба будет считать это глупым. А еще через много лет он будет с тоской вспоминать эти моменты, думая, что начал превращаться в старика, тоскующего по ушедшей молодости. Но пока что он слишком молод и глуп, чтобы это осознавать. Потому Сиба просто пожимает плечами. — Не знаю. — Ну что еще это значит!.. — Я — не ты, — вздыхает он. — Не обижайся, но у тебя хотя бы есть планы на будущее, ты же сын министра, это все. А я что в школе не самый выдающийся студент, что наследник моей дурацкой семьи из меня не вышел, что в остальных делах отвратен. Понятия не имею, что мне делать. Хотя нет, в одном я точно хорош. — В чем же? — Азами улыбается, когда Сиба наклоняется к нему и шепчет горячо на ухо: — Во флирте с тобой. Они коротко целуются, а потом начинают смеяться, и свидетелем их маленькой сцены остается лишь темный лес и луна, изредка выглядывающая из-за туч. Сиба смотрит на Азами, улыбающегося, с его черными всепоглощающими глазами, и ему хочется смотреть в них еще и еще, жадно забирая это зрелище только себе — и он знает, что это ему позволят. Но сейчас Сибе не хочется набрасываться на Азами, ему просто хочется побыть рядом, хотя бы в один момент своей жизни почувствовать некую стабильность. Они улыбаются друг другу, искренне, а потом он вдруг интересуется: — До того, как я грохнулся на пол, как тебе был мой танец? — Честно? — Попрошу без оскорблений. Ладно, я серьезно! Реально так отстойно было? — Нет, — Азами смеется опять. — Мне понравилось. Приятно было взглянуть на тебя в новом амплуа. Я привык к Сибе, который нагло заходит ко мне через окно, а в итоге сумел увидеть тебя в немного другой среде воспитания. Зря ты скрыл это от моей мамы. Она бы мгновенно тебя полюбила. — Чего?! — Одно дело — просто друг из школы, и совсем другое — сын семьи итако. — Фигня. — Я серьезно! Они смеются громче и начинают кружить по поляне. Луна наконец-то полностью выходит из-за туч, и Сиба может рассмотреть Азами лучше — с его спокойной улыбкой, серьезным взглядом. Он хочет наслаждаться этим зрелищем бесконечно. Он хочет, чтобы оно принадлежало только ему, самому жадному человеку во всем мире. — Научи меня, — шепчет Азами, и Сиба раздраженно фыркает. — Реально? Это скучно. — А мне понравилось. Когда ты двигался, особенно ближе к концу… будто настоящее божество в тебя вселилось. Может, оно просто не захотело оставаться в твоей пустой голове слишком надолго. — Эй, она не пустая! Там очень много всего, особенно мыслей о тебе! Они смеются еще громче, хватают друг друга за руки, бегут через траву, и в этот момент Сиба ощущает себя по-настоящему свободным, как никогда до этого, словно его не гнетет собственное будущее, прошлое, семья или что-то еще, словно в этом маленьком моменте, как они с Азами глупо отплясывают в лесу под лунным светом и есть тот самый момент, который должен длиться вечно, который запомнится ему навсегда, столь желанный, столь нужный. Столь прекрасный. Они улыбаются друг другу, не разжимая руки, и Сиба думает — что ж, пожалуй, все не так уж и плохо. А то, что три года несчастий — кто в это поверит?.. Главное, что они молоды. Главное, что у них все впереди. Спустя пару месяцев наступает война.