Я и мой муж (вместе)

      Тонкими пальчиками сжимаю вилку, и та дрожит. Эти ладони не знают настоящего труда, но носят мозоли: нельзя гордиться, только скрывать. Никто б и не понял, кроме Эллен. Она замечает.       Я перехожу из одного игрушечного домика в другой. Отец, муж, второй, третий. Стройная фигура, легко затянуть корсет; бледная кожа, ясные глаза, шелковые волосы. Безотказная, милая, хрупкая.       Обидишь – я заплачу. Пошутишь – рассмеюсь. Улыбаюсь всегда без приглашения, если мешает, перестаю.       Служанки долго колдовали надо мной. Я блещу, как на званом ужине королей, в одиночестве ковыряя завтрак. Для усмирения бдительности хватит и пол-тарелки; остальное съедят птицы и бродячий котёнок. Если окно открыть разрешат.       Это никогда не происходит прямо. И они, и я сходятся в понимании, отыгрывая роль. "Леди Рубвекия, вы ещё так слабы..." "Леди, на улице прохладно". "В отличие от юга, на севере девушке негоже выходить одной..."       Доктор Сергей прописывает свежий воздух. Он добрый человек, хранитель множества секретов. Какой-то из них пересёкся с моим.       У двери дежурит охрана, и я разговариваю с позолоченной посудой. Мерещится, бокалы однажды оживут, как в старой сказке. Я мешаю им. Кажется.       В программе дня целое ничего. Примерные жёны коротают время за рукоделием, но опять же: руки. Мозолистые, слабые, бестолковые для всякого дела. Изящные, небольшие – удобно целовать.       Вечером мне позволено сменить туфельки с каблуками на без. Пока не пробил полдень, держу осанку и борюсь с желанием закинуть ногу на ногу, а то и подогнуть их под колени. Желание перерастает в привычку. Спросите Чезаре.       Я могу посетить церковь. Незапланированный визит. Но. Слушать проповеди опостылело. Исповедоваться – кому? Все равно что шептать брату на ухо. Замаливать грехи – вот в это поверят охотно.       Я не раскаиваюсь. Верю, что нет.       Тянет взять в руки книгу. Здесь нет библиотеки. Всё архивы – летопись, предания, многотомники о войне, родословные. Мне полагается читать что-то глупое о любви.       Это помогает: в актёрстве надо на что-то опираться. Ах, это вы? Любимый, как же я ждала! Вы сразили с первого взгляда.       На первый взгляд, они одинаковы. Это союз по расчёту, но принесёт радость нашим семьям. Они рады составить моё счастие, заботясь только о собственном.       Со второго взгляда они делаются довольны. Партия миловидна и скромна. Брак будет терпимым. "Недолгим", – добавляю мысленно.       Мне давно не хватает истории, ботаники, даже простой арифметики. Можно не уметь считать до тридцати одного, совершенно неважно, какая сегодня дата. За приглашениями и праздниками следит прислуга.       На столе четыре бордовых яблока, три куска белого хлеба, скатерть с нулём пятнышек, нож. Мне не под силу написать натюрморт, да и в моде здесь портреты.       В особняке есть семейная галерея. В густой смеси гуаши и масла Омерта смотрятся воистину по-королевски. Картина обо мне там не приживётся.       С меня никогда не писали портреты. Отец любит слухи и суеверия. Говорят, порхает как бабочка. В танцах нет равных. Ангельский взор. Толкуют, красота очаровывает. Говорят...       Говорят...       Иногда я тоже говорю. Моя речь – цветастые пузырики ванной пены. Витают где-то в воздухе, придают декоративный аромат.       О, мой тоненький голос: красиво звенит и озвучивает что должно, что желанно, нужно. У меня хорошие данные; могу брать ноты и вытягивать сложные вокализы.       На светских мероприятиях это всегда утренняя песня соловья о лучиках и росистой траве; чуть интереснее в церковном хоре, куда мне нет входа. Память бережёт мелодии: баркаролы, реквиемы, баллады менестрелей, частушки лавочников, завывание свадебного оркестра.       Я хочу петь так, чтобы никто не услышал.       Глоток кофе обжигает зубы и отдаёт болезненным покалыванием. Мне стоит удержать в себе завтрак, иначе спустя время они пожелтеют и станут крошиться. Выпадут волосы, зашелушится кожа, воспалится горло, и от Сикстинского ангела останется жалкий языческий божок. В самом деле, Сергей честен, чем лучше большинства живых.       Я продолжу в том же духе, и тогда придёт момент, когда никакая косметика не исправит бракованный товар; выйду уродливой и непослушной настолько, что Чезаре зазорно будет держать меня при себе. Надеюсь, одержимости хватит, чтоб не сжигать меня за колдовство. Сгодятся решётки на окнах и монашеская келья.       Стареть мне противопоказано, строго запрещено.       Времени мало. Сколько ещё мужчин готовы мириться с чертовкой-недотрогой? В конце везение кончится, и это будет ревнивый пьянчуга с раздутым самодовольством, что возьмёт меня силой, несмотря ни на политику, ни на слёзы.       Тщедушность жены не значит, что брак слынет бездетным. Муж приведёт наследника, и не одного. Как только нянчиться будет не с кем, я буду молиться за Чезаре – его богатство. Выгнать не осмелятся.       Глазурь пирожного липнет к губам.       Я ни разу не задумывалась, что будет потом, не через год-два, а – дальше. Выйти замуж, войти в общество (меня не примут), наблюдать со стороны, ведь жена не может веселиться и брать карты в руки.       Каждую неделю меня навещает принцесса. Дети – невинные, беспомощные создания, они внушают спокойствие, доверие; я вспоминаю об этом, когда играю на публику и спотыкаюсь, плачу, карикатурно морщу нос.       Хотя прошло больше часа, слуги не заглядывают, не стучат. Удобнее думать, меня не существует. Какой-то гость проездом.       В этом нет ничьей вины, сама такое позволила... Если что-то случается, все обвиняют меня, а я правда ничего не сделала. Может, всё-таки стоит?       Порой добросердечие – не доброта, а безразличие, тревога, безнадёжность. Я не жертва и не героиня. Это сложно.       Люблю простоту природы. Ты охотишься или тебя съедят. Монстры – мои единственные друзья, а логово дракона – моя запасная дорога. Я не упущу возможности вернуться.       Тихим цоканьем откладываю вилку. Бесполезно.       Тело – последнее, что могу контролировать. За чем не могу уследить. Какая с меня королева?       Однажды я увижусь с сестрой, и в честь меня назовут какие-нибудь цветы. Лишь бы не розы, только не они. Мне нравятся полевые цветы.       Посуду отодвигаю сама, принимаюсь за письмо: дорогой брат ожидает отчёт.       Как примерная сестра, по часам описываю дни. Отсюда выудишь немного, если постараться. Недостаточно.       Пару лет назад письма просили забрать меня домой. Их сожгли; они быстро научились притворяться.       Сплетни разорвали репутацию на клочки бумаги.       «Люди здесь застенчивые, немного закрытые, не то, что в Романье...»       Тошнит.

––––

      Что-то странное происходит, когда заходит Иске, мой третий муж. Я зову его по имени. Он меня – тоже.       Его симпатия очевидна. Иске построил южный сад, чтоб мне было где гулять. Он приструнил нечестную прислугу, приставил ко мне рыцаря, сохранил мою тайну. Не знаю, чего больше: долга, привязанности или... вины.       Помимо расчетливых дельцов, у меня немало обожателей. Кто-то смог бы просить моей руки, любоваться женской красотой, заботиться, возможно, даже любить, но... наша любовь ни за что бы не стала моей.       Иске заходит, и улыбаться легче, чем обычно, и мы будто бы влюблены, но мне хочется ему спеть.       Он смотрит, как я ем, и я откусываю ещё, и ещё кусочек.       Моя симпатия очевидна – тоже.

––––

      Я бросаюсь ему на шею.       «Это звучит безумно, но ты поверишь мне?»       Я знаю ответ, знаю теперь, что со мной происходит; плевать, что думают другие. Велят ли править королевой или собираться в путь.       Внутри расцветает не надежда, нет, уверенность.       Здесь, в этой жизни, мы останемся вдвоём, вместе.