Бессонница

      Сеченова подбрасывает на постели, едва электронные часы отмеряют четыре часа утра механическим щелчком. Ужасный рефлекс, появившийся у Дмитрия со времен войны, когда по утрам пациенты чаще всего уходили из жизни, не перенеся его усердных стараний по спасению хирургическим путем. Вот и сейчас тревога, плохой сон и физическое истощение последних дней подняли святило науки СССР ни свет ни заря.       Пот медленно стекает по виску со лба куда-то в кромку короткостриженых светлых волос. Плечи медленно опускаются на теплую, пахнущую порошком и мылом постель. Академик шумно выдыхает и закрывает глаза. Плохой сон — плохое утро. Значит плохой выходной. Привычный набор, натягивающий нервы на болезненное состояние, при котором мозг отчаянно не желает прекращать бить в набат тревоги.       Дмитрий дышит глубоко и хрипло — в горле пересохло. Он перебирает клубок мыслей незримыми пальцами и вытягивает нужное: он в своем доме, на своей постели, рядом нет ни питающих жизнью аппаратов, ни склянок со спиртом, ни холодных скальпелей, ни человеческих стонов. Только приоткрытое от летнего тепла окно, стакан с чистой прохладной водой и тихое сопение рядом.       Сеченов осторожно поворачивает голову в бок. Рядом с очаровательным расслабленным и необремененным лицом спал Михаэль. Безмятежно и тихо вздымалась его грудь, пальцы расслабленно согнулись на одеяле. Он выглядит как и всегда — по-родному трогательно.       Михаэль спал скромно. Часто на правом боку, подогнув ноги. Зарываясь к нему в одеяло своими стопами, Дима часто отмечал холод конечностей немца. Видимо в такой зажатой позе, как сейчас, просто теплее спать, когда рядом нет ног Сеченова.       Тревога недавнего пробуждения слегка отступила. Все те несчастные, которым не повезло умереть на операционном столе Сеченова, сейчас остались где-то там, во сне, куда сейчас, спустя две пары минут, было очень сложно вернуться. Безошибочно можно разобрать состояние бессонницы с его вечным гудением в висках, тошнотой на корне языка, едким сушняком и бредом мыслей. Сознание просто не отключается, спасительное безмятежье не приходит. Нервы слишком натянуты.       Сердце еще не успокоилось: глухо билось о ребра в волнении, пока Дмитрий искал утешение в мягких чертах лица его Миши. Тот спит крепко почти всегда. Дима завидовал. Наверное, это из-за курса успокоительного, к которому часто приходится прибегать достаточно эмоциональному заму гендира. А может и потому что Сеченов согласился соблюдать рабочий режим во избежание чужого беспокойства. Теперь он возвращается домой вовремя, ложится спать по-человечески, а не под утро. Эксперимент вышел настолько удачным, что спустя неделю Михаэлю пришлось в нежнейшей форме признаться, что спать в теплой постели, когда матрас на соседнем месте прогибается под весом любимого гораздо приятнее и полезнее для здоровья, чем из раза в раз возвращаться в пустую и холодную спальню.       Сеченов сел на кровати, растирая лицо так, если бы хотел согреться. Плечи мелко трусило. Гусиная кожа бледнела и кучковалась по спине и бедрам. Так ещё холоднее. Обычно, смена положения и легкий разгон крови помогал заснуть, но тут, кажется, бесполезно. Мужчина согнул ноги, размял плечи и шею и при очередном повороте головы снова взглянул на спящего.       Вид Миши в темноте предрассветного часа умилял. Если трогательно от слова "трогать", то это безусловно про него. Михаэль ночью обнимается. Он вообще всегда тянется с прикосновениями, когда их с Димой не видят. Это его язык любви: класть подбородок на плечо, стоя со спины, целовать шею через воротник рубашки, обвивать руками в конце рабочего дня, сплетать пальцы, проводить фалангами по изгибу спины… В этом весь Михаэль Штокхаузен. От кончиков кудрей до самых пяток он влюблен. Сеченов и не скрывает, что ему приходилось привыкать к такому особенному виду внимания, скрытому для безопасности от всеобщего советского обожания.       Ночью Шток обнимает его иначе — обвивает торс, жмется губами к шее и спине, зарывается носом в волосы на макушке. И от таких жестов академика размазывает от нежности и уюта. Иногда они так и засыпают, измученные дневной рабочей суетой, а иногда ластятся допоздна. Во втором случае назвать эти дразнилки целомудренными можно было редко. Часто такое заканчивалось шумным пятнадцатиминутным шуршанием одеяла. Впрочем, это случалось так редко, что в пору вести календарь...       Сейчас будить его такого не хочется. Кошмары — недостаточный повод будить человека раньше его положенного будильника, особенно, если это их первый выходной на неделе. Дмитрий давно вышел из возраста, когда страх действительно может мешать бытовой трезвости. С годами всяко становится сложнее поддаваться эмоциям и непонятно это от природной скупости, копящейся к старости или от возрастной мудрости, которую человек ошибочно применяет в качестве скепсиса к уже давно привычным вещам.       И все-таки что-то щемит в груди. Что-то живое ноет, в качестве сочувствия к себе позволяет Сеченову вновь опуститься на кровать, уже ближе к партнеру, обнять того под руками, укладывая собственные ладони на спине, где-то у лопаток и шумно выдохнуть комок сдавленного беспокойства. Он медленно пульсирует в висках, затем лениво уползает глубоко в черепную коробку, растворяется, затухает. И наконец становится тихо.       В чужих руках тепло — Миша горячий ото сна. Он мило хмурится, не размыкая век, придавая своему лицу очаровательную суровость. Вдыхает поглубже и так же сквозь сон обнимает наощупь, зарываясь пальцами в короткие волосы у Димы на затылке, слепо целует куда-то в макушку и спит дальше. Побеспокоить его сон рабочим поручением просто — он неприменно встанет и сделает, но сейчас не то время и подскакивать, бежать по делам он не порывается. Вместо этого жмется ближе, греет и невесомо гладит, не задумываясь о том, что совершенно не вспомнит этих жестов по пробуждении.       У академика пальцы на ногах сжимаются и уголки губ тянутся выше только от того, как мало порой нужно для спокойствия. Самым мирным звуком последние годы для Сеченова является именно тихое сопение над ухом. Он значит, что суеты, спешки, тревоги, опасности и самой смерти в пределах их комнаты нет. Можно спать и не думать о партии, полимерах, солдатах, шуме космоса. Просто и банально, лежать часами во взаимном тепле и видеть сны.       Тело реагирует само: челюсть разжимается, морщины на лбу размягчаются, плечи опускаются, диафрагма расправляется и можно вдыхать поглубже, закрывая глаза. Пальцы еще недолго бродят нежностью по спине Михаэля. Тот снова крепко спит, прижавшись губами к теплому запаху волос именитого ученого. И на душе камнепад. Все, что есть в этом мире суетного — будет после сна. А пока есть только он и ничего, кроме запаха чистого белья, тепла любви и тишины.