Чайник на двоих

Минуло столько времени со дня, когда Итэр выдвинул настояние закончить путешествие, цель которого состоялась в его поисках – пусть Люмин продолжает странствие в изучениях Тейвата, чтобы постичь подлинную действительность и после данного познания примкнуть на его сторону. С той минуты она не искала отколовшуюся половину себя: началось раскапывание тайн этого Мира. И хотя та знала, что во что бы то ни стало – она ни в жизнь не встанет на его сторону, какие бы открытия ни ждали её. Ни при каких обстоятельствах не позволит разрушить эту часть галактики, которая стала ей так невыразимо дорога. Постоялый двор «Ваншу» Мечтательно блуждающий по усыпанному звездами безоблачному небосводу взор золотистых глаз замирает на каком-то неизвестном ей светиле, и сознание Люмин погружается в океан свободомыслия, которое, подобно прохладной воде в знойный день, сбрасывает с неё груз непрестанных размышлений: о брате, о Каэнри'ах, о Бездне, обо всём, но только не о себе. Всё то бремя, отягощающее её под лучами солнца – рассыпается в ночи. Дуновение благотворного ветра зыблет дивные светлые пряди, закрадывается в каждую пору на фарфоровом тельце, разливая по телу ласкающее блаженное умиротворение. В профиль она слушает мирное сопение своей компаньонки, которая относительно недавно получила статус путешественницы в гильдии, однако звать её иначе не перестали – Паймон, просто Паймон, имя, которое не под силу забыть, учитывая, как часто его приходится слышать, тем, кто становится незабываемой частью их тяжелого, но необыкновенно волшебного и несравненного ни с чем путешествия. Изнурение наконец достигает точки кипения, и к сознанию подступает непреодолимая жажда сна. До этого безотрывно созерцавшая небеса, она рассекает громкой зевотой стоявшую тишь (если забыть о присутствии задремавшей на лавочке Паймон) и разворачивается, дабы вернуться с ней в номер, но беззвучно стоявшая позади неё мужская фигура взрывает в ней мимолётный ужас, окатывающий её до обмирания, отчего Люмин прижимает руку к сердцу, делая два нервных вздоха. Причина её испуга тоже не на шутку впадает в ледяную взволнованность: — Прости, не хотел пугать тебя! — дрожащими пальцами он поднимает руки на уровне девичьих плеч, как бы желая коснуться их, но видно, страшась этого действа. — Сяо, хоть бы звук издал, Боже! — и на любого другого её гнев бы пролился беспощадной смертоносной лавой, но не на Сяо. Один только преисполненный истой сердечности взгляд укрощает её пыл. Стихая, её смиренные очи заглядывают в его – заползая в самую душу, адепт явно пребывает в смятении, но, не отступая, с теплотой в голосе произносит: — C днём рождения тебя, путешественница, — в это мгновенье подступающая липкая сонливость и едва ощутимое раздражение расщепляются. Невесомое изумление расплывается в нутре, заставляя сердце забиться чаще, а тело предаться приятной дрожи. Озаряясь светлой улыбкой, залитой особой нежностью, отвечает ему ласковым «спасибо». В примесь к воспылавшей радости, её начинает бить мелким ознобом от чувства неловкости, истоки которой ей неведанны. Даже голос начинает осекаться, словно спотыкаясь о содрогающуюся нижнюю губу. И в тот же миг из входной арки доносится знакомый и не утративший привычной дерзкой нотки голос: — Что ж, мне казалось, я буду вторым, кто тебя поздравит, само собой первая – это Паймон, — Люмин упирает руки в боки и копирует ту задорную ухмылку, с которой их прервал Скарамучча – юноша с волосами океанской сини, невысокого роста. Кто бы мог подумать, что некогда бывший её врагом окажется в кругу тех, с кем та связана узами доверия, хотя и не такими ощутимыми. — Тогда можешь радоваться: ты действительно второй, — с девчачьих уст срывается смешок, после которого Сяо, словно заражаясь им, тоже невольно улыбается, а Бывший Предвестник лишь добавляет к неизменному самодовольному выражению лица щепотку удивления: — Неужели эта летающая дыня забыла про твой день рождения? Заметь, даже я запомнил. На твоём месте я бы сменил компаньонку, — скрещивая руки на грудной клетке, он опирается на стенку проёма арки, посматривая с неприкрытым ехидством на утонченные черты лица, обрамлённого кремовыми волосами. Люмин желает ответить ему на эту шутку, но Скарамучча тут же, заканчивая мысль последних слов, начинает новое словоплетение: — С днём рождения. — за словами нежной благодарности следует ощеренная улыбка той, для кого они были предназначены. Она млеет в образовавшейся ауре радости и тепла: для неё это действительно много значит, потому что впервые в этот день, за всё время, проведённое здесь, разум не тяготит её беспрестанными мыслями об Итэре. Её зыбкое тело так и источает ослепляющий сердце свет, что не способно ускользнуть от прикованных к ней взоров Сяо и Скарамуччи, которые смотрят на неё с незлобивым недоумением. Душу то морозит, то распаляет – она не совсем понимает, что за излияние эмоций вынуждает свербеть её нутро. В других иных ситуациях чувство радости никогда прежде не штормило её, но здесь... это было что-то необычное, что-то непривычное, но явно не чуждое ей. Стоящие со скрещенными руками парни коротко переглядываются, после вновь приковывая взгляд на пританцовывающую и прижимающую ладони к горячим щекам Люмин. Сяо считает это чем-то забавным, хоть и непонятным, а Страннику она кажется рыбой на суше – до того это было странно, отчего у него возникает непреодолимое желание отвернуться от рождающегося в прерии чувств стыда. Однако вскоре эмоциональный всплеск сходит на нет и Люмин, томно вздыхая, наконец выпрямляется по струнке, напоследок похлопывая разгоряченные ланиты. — Итак... — завидя неприкрытую неловкость на лице Сказителя, подпершего висок соединенными воедино указательным и средним пальцами и отвернувшегося куда-то в сторону, но, к удивлению, тактично промолчавшему, Люмин тоже бьёт чувство стыда, которое она незамедлительно решает подавить: не время краснеть, в такой-то день! — Мальчики, спасибо вам. Вы извините меня за эту странную реакцию, просто... я не ждала. — она не продолжает сказанное, но они понимают и без излишества слов. И у обоих выступают почти незримые румянцы. — Ты очень странная, — пряча за крупной шляпой нарастающие алый оттенок, изрекает Скарамучча. Люмин беззаботно хихикает, лишь после этого замечая красную от злобы Паймон. — Это уму непостижимо! Вы – трое, просто... — летающей малышке хочется подобрать какое-нибудь обидное слово, но крошечную голову не посещают красочные идеи, после чего та бросает неприличную затею и начинает основную мысль: — Как вы могли тут праздновать без Паймон! У-у-ух! Вы разозлили Паймон! — кипучая жестикуляция и топтание воздуха заключают в себе весь тот гнев, который обуял её. Если бы пространство не являлось бы чем-то бесформенным – она бы точно его разорвала на мириады лоскутов. — Паймон, тише, — немногословный Сяо, к всеобщему изумлению, опережает желавшего съязвить Странника, — у твоей подруги день рождения. Поздравь. — раскрывает пальцы, согнутых в локтях, рук, как бы в завершение своего то ли пояснения, то ли цели утихомирить разбушевавшуюся мини-путешественницу – и его слова действенны, ибо после услышанного её выражение лица в одночасье сменяется с иступленного бешенства на виновато-удивленное. Подлетая к хитро смотрящей на неё из-под ресниц Люмин, она с подавленной в голосе грустью начинает речь: — Прости! С днём рождения тебя! Паймон приготовила подарок... — незамедлительно улетучивается в сторону входа, в их номер, возвращаясь обратно так же быстро, но уже с небесного оттенка симпатичной коробочкой в руках, перевязанной белой атласной лентой, на крышке которой написано “дорогой подруге”. Передаёт её в трясущиеся девичьи руки. Всё естество Люмин словно пронзает насквозь – подобно сильной эмоциональной встряске, грудь начинает прерывисто вздыматься, как при неистовой истерике, коей предаваться она не собирается, ибо это совершенно другое, несравнимое ни с чем. На кончиках глаз образуются сверкающие в лунном свете слёзы, за которыми следуют задушевные всхлипы и несильное прикусывание нижней губы. Челюсть отвисает у всех, кто здесь находится: никто не ожидал слёз. Парни, завидевшие Люмин намного ранее Паймон, про себя подмечают, что сегодня она ведёт себя неестественно, чрезмерно возбуждённо, подобно грозовой буре в царстве вечной ясности. — Паймон, спасибо! Ты чудо моей жизни, я так рада, что мы встретились! — рыдания становятся громче, перерастая из грозы в настоящий смерч. Паймон хватается за голову, не зная, что сказать – все мысли, когда-то витавшие в её сознании, растворяются в непрерывном потоке слёз и на помощь приходит не выдержавший Странник: — Ну что за детский сад?! Открой для начала подарок! Разревелась здесь невпопад! — широко распахнутые глаза, находящиеся под гнётом сведённых к переносице бровей, сперва, кажется, выражают звонкое раздражение, но то лишь чудится: наделе Скарамучча просто пребывает в состоянии шока. Предпринимая попытку успокоить плачущую Люмин, тот приближается к ней с размеренно-негодующей поступью, выхватывая из рук подарочную коробку и раскрывая её. Внутри лежит фотография, окаймленная изящной рамкой с крошечными декоративными ракушками, на которой были изображены Паймон и Люмин, позади них – море и ясное небо; в самом уголку снимка была ещё одна надпись: “ничто нас не разлучит”. С напускным отвращением в лице, Странник высовывает язык, сморщивая правую скулу. — Чрезмерно приторно. — Ты обалдел!? Да... — не успевая окончательно взорваться от ярости – Люмин в нежном безмолвии заключает в крепкие объятия Паймон. Они долго молчат, но в конечном итоге успокоившаяся Люмин первая ставит конец, высвобождаясь из слабой хватки маленьких рук, начиная непринуждённую беседу, словно и не была готова порваться от переполняющих её эмоций три минуты назад. Легкая беседа всех разгружает, если не брать во внимание едва не рассорившегося со всеми Странника, чей строптивый нрав так и норовит безосновательно съязвить. — Спасибо, что поздравили. Я была рада повидать вас и... Скарамучча, — до этого хмуро сверлящий выдуманную точку на полу, тот выскальзывает из транса, словно из цепких кошачьих лап, обращая внимание на Люмин, — знаю, что мы с Паймон сегодня ухватили последний номер в гостинице, так что оставайся переночевать в нашем Чайнике, дабы не оставаться невесть где или, еще хуже, отправляться обратно в Сумеру пешком. — её взгляд перемещается на якса, — Утром устрою небольшое празднество, на которое приглашаю и тебя, Сяо. — Я буду рад прийти, — охотник на демонов произносит это тихо, с искусно очерченной нежностью в голосе. — А Паймон? Паймон тоже хочет! — с протяжной заунывностью хныкает Паймон, в ответ на что путешественница саркастично закатывает глаза с нисходящей с лица ухмылкой. — Я не против, — кажется это было согласие и на предложение остаться на ночь в Чайнике, и прийти на день рождения, впрочем, Люмин все равно. Хотя ей и мазнуло мягкой кисточкой по сердцу то, что он проделал путь с одного региона на другой, чтобы её поздравить, к Сказителю она не питает каких-то особых дружеских чувств, хотя с недавних пор прониклась к нему неким доверием, по крайней мере поводом стала материнская любовь, испытываемая Нахидой к нему – то, как она печётся о нём положило конец сомнениям на его счёт, хотя утихающие, с этого дня, отголоски всё же отзывались где-то в недрах сознания. — Паймон, проводи нашего гостя в нашу обитель, я очень скоро присоединюсь, а покамест мне нужно поболтать с нашим адептом, — Паймон беспрекословно кивает, исполняя просьбу Люмин, которая, стоя спиной к балюстраде, опирается на ту локтями и поднимает лицо к ночному небу с бесчисленным количеством звёзд. Лунное сияние – лишь отражение их дневного Светила, тем не менее кажется, будто под натиском полнолуния Люмин становится ярче всех вместе взятых звёзд; очаровательнее всего на свете. Стоящий слева от неё Сяо невольно засматривается на её изящную наружность, а когда ловит себя на этом, сознается: — Ты красивая, — после этого он замолкает. Они ещё какое-то время наслаждаются бессловесным присутствием друг друга. — Я буду ждать тебя завтра, — почти невесомо касается его руки, после чего, не торопясь, плавной поступью покидает его – наверняка её заждались.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Паймон, я помогу ему разложиться, а твоей задачей будет приготовить спальное место для нас. Поспеши, — в этот раз крошка не упускает возможности состроить недовольную гримасу из-за того, что Люмин её гоняет, но понимая, что у той день рождения – сдаётся, отправляясь из Чайника обратно в гостиницу. После исчезновения летающей сущности, коей она является в глазах Скарамуччи, тот начинает разговор с притихшей девушкой, занятой сменой постельного белья: — Почему вы не проводите свою ночь здесь, раз уж есть такая возможность? К чему тратить мору на проживание в отелях? — озадачивается тот, с интересом рассматривая комнату, интерьер которой был выполнен преимущественно в инадзумском стиле, которая принадлежит Люмин, однако в эту ночь она в его распоряжении. — Таково наше кредо: нет смысла в путешествии, если каждую ночь над вами одна и та же крыша, — лучистая улыбка в полумраке озаряет её лик, пока та заканчивает натягивать иссиня-лавандовую наволочку на подушку. Выпрямляясь по струнке до хруста костей, та громко зевает в изнеможении: разговоры в позднее время и нескончаемые поручения от гильдии дают о себе знать, — ну и потому что здесь нужна колоссальная уборка! Поэтому ты остаешься в моей комнате, а не в других, ибо там такой бардак. Конечно, уборкой должны заниматься духи в моё отсутствие, однако... — нижнее веко начинает подрагивать, — я терпеть не могу, когда кто-то наводит под моим кровом свои порядки, потому я строго настрого запретила духам притрагиваться к вещам в этом доме, да и в целом заходить за его пределы. — вздыхает с какой-то гнетущей за собой тяжестью в голосе. Усталость начинает топить её: пора возвращаться обратно, — сжимая и массажируя промеж большого и указательного пальца переносицу, та желает спокойной ночи своему безмолвному слушателю. — Сладких снов, — хмыкая, вторит ей тот. Люмин закрывает за собой дверь в комнату, направляясь к духу, охраняющего обитель – через него она покидает это место, точно так же, как и появляется здесь, взывая к нему. После того, как помещение погружается в абсолютное затишье, он усаживается на кровать, задумываясь о своём. “Скарамучча” – он жаждал отказаться от этого имени, но Люмин настояла на том, чтобы тот оставил его и под натиском её незыблемой решимости он сдался. Она не давала четкого объяснения своему желанию, просто до самого конца выпытывала из него согласие оставить его. У него были и другие имена, существовало и множество других имён, которыми та могла его наречь – всё равно её мнение было неизменно. Быть может, он как-то поболтает с ней на эту тему, и она даст ответ почему её выбор был таков, расскажет, почему её летающая подружка временами продолжает называть его “сказителем”, хотя то было даже не именем, а безвозвратно пропащим титулом. Путешественница интересная, сегодня была таковой в особенности. Где-то в глубине души он считал её другом, хотя безвозбранно, сходу, взять её так и назвать он не мог, не дотягивают их отношения ещё до такого уровня, хотя что-то его сподвигло спросить три месяца назад у Богини Мудрости, когда наступит день её рождения; что-то заставило запомнить эту дату и отказаться забывать; что-то заставило узнать о её местоположении и доскрести из Сумеру до Ли Юэ вчерашним днём. Скарамучча не понимает, какие шестерёнки у него заели, раз он делает что-то настолько для него неестественное, чуждое, местами абсурдное, но не испытывает никаких сожалений. Всё-таки она помогла ему стать новой версией себя, тем, кем он сейчас является. Потирая тыльной стороной запястья заплывающие от усталости глаза, перед которыми уже образуется марево, тот принимается снимать с себя одежду. И хотя он является куклой, которая не ощущает ни тепла, ни холода, сон в одежде доставляет ему неимоверный дискомфорт. Педантично вешает аккуратно сложенное одеяние на спинку стула из тёмной древесины, увы, Странник не знал из какой: быть может из аралии, хотя тот не уверен. После чего едва успевает коснуться одеяла, как в комнату беспардонно влетает Люмин. В любой другой ситуации Скарамучча бы сгорел бы заживо от стыда, учитывая, что он в одних трусах, однако слова ею произнесенные были слишком отрезвляющими: — Духи растворились... — голос, наделенный хрипотцой то ли от одышки, то ли от ужаса ею увиденного, слышится по-особенному устрашающе, — нам не выбраться. Мурашки ползут по коже от услышанного – Скарамучча словно впадает в другое измерение, где нет понятия времени, но Люмин быстро приводит его в чувства, хватая того за руку и утягивая за собой. Направляются наружу, едва не спотыкаясь на ровном месте: ничего. За пределами обители нет ничего. — Как это растворились!? — он на взводе, хотя старается смотреть сквозь призму рациональности, предаться паническому состоянию сейчас – не вариант. — Если бы я знала! На моих глазах стал рассыпаться на частицы... я понятия не имею... — хватается за волосы и на подкосившихся ногах едва не задыхается: грудь с нервной прерывистостью не успевает плавно опуститься, как изо рта вырывается новый обрывистый вдох, и ещё один, и ещё. Веки затерялись в глазницах, кажется, будто её глаза шире самой луны. Взгляд уперся в землю. Ещё немного – и сосуды внутри неё разорвутся. Видя её подорвавшееся состояние, Странник всё больше осознаёт пагубность ситуации, но сейчас рано поддаваться панике: ещё пока неизвестно, что произошло. Быть может это временно. — Тише! Успокойся! — он грубо вжимается ногтями в её плечи, пытаясь установить зрительный контакт, её тело подрагивает, и он это хорошо ощущает. Люмин была в его руках словно взбесившееся дикое животное: волосы прилипают к вспотевшему лбу; сознание словно расслаивается и думать о чём-то уже не предстает возможным. Её окатывает ледяной волной – и она в ней захлебывается. Сердце бешено колотится, настолько, что становится больно физически. Виски пульсируют, а ноги не держат, однако он не даёт ей упасть, как бы та ни брыкалась, пока, в конце концов, её глаза не начинают приобретать человеческий взгляд. Кончики её губ дёргаются, а руки неуправляемо трясутся, не поддаваясь никакому контролю, но было ясно: она начинает приходить в себя, — Всё... спокойно, мы живы и это главное. Слышишь? — с непроизвольной тряской в челюсти кивает в ответ на его слова, — Нам нужно понять, что произошло, может они... пропали на время и скоро вернутся. Давай подождём до утра. — она моргает, ощущая, как по лбу скатывается капелька пота, падая им в ноги, перед которыми расстилается ветер, словно нашкодивший пёс. Прежде Люмин не видела Скарамуччу таким: предприимчивым и спокойным, ей казалось, что в подобных обстоятельствах он изъявляет своё извечное недовольство и вредность, но в данной ситуации он предпочёл утешения и рассудок капризам. И только сейчас Люмин обращает внимание на его одеяния, а вернее их отсутствие. Странник замечает её упавший на его торс взгляд, отчего тут же отталкивает её от себя, разворачиваясь к ней спиной, тем самым раскрывая обзор на другого рода прелести. Впрочем, соблюдая чувство такта, Люмин не стала засматриваться, хотя отметила про себя его привлекательность. Оно не было удивительно: из рассказов Яэ Мико, он создавался одним из самых привлекательных людей в Тейвайте. — Пошли в дом, — зовёт его Люмин, протягивая ему руку, но не поворачивая лица в его сторону. — Пошли, — и, если бы он не был таким ядовитым и противным – быть может, вложил бы свою руку в её, однако с равнодушием прошёл мимо, чему та не была удивлена. Когда они вернулись в комнату, всё же заговорили: — Малявка, наверное, там с ума сходит, — хихикает Скарамучча, на что Люмин многозначительно улыбается, наверняка: Паймон такая паникёрша! Но в большинстве своём это лишь следствие её искреннего беспокойства о путешественнице. Завтра всё будет нормально: духи вернутся, после чего они со Скарамуччей уйдут отсюда, отметят день рождения и она с Паймон продолжат своё странствие по Тейвату. Но на душе всё равно неспокойно: быть может это отголоски прошедшей истерики, которую помог подавить Странник или что-то другое? Не знает, да и думать о чём-то уже не хочется. Безумная усталость сковывает до полной неподвижности. Кровать, на которой та лежит, так и обволакивает своей бархатистостью, утягивая в омут отдохновения, — Я пойду спать, наверное, в гостиную. Видел там диван стоит, — его слова на какое-то время заставляют её ещё немного пошевелить мозгами, прежде чем окончательно провалиться в бессознательное царство грёз. — Даже не думай, — мягкий голос, сравнимый с шёпотом ветра в майской листве, тихо доносится до него, как ласкающая ступни безмятежная волна, становясь тише с каждым словом, — спи на моей кровати, — беззвучная зевота создаёт небольшой промежуток посреди её речи, — ..а я... — и более не слышится ни одного слова, брякнувшего бы с её губ: витающее вокруг неё изнеможение, как коварный стервятник, тут же рассеивается. Скарамучче незнакомо это чувство – внезапное проваливание в дрёму, но переутомившиеся люди, когда подолгу не предаются сну, могут задремать с такой непредсказуемой и непреднамеренной резкостью, что иногда аж удивляет. Взгляд застывает на этом бесшумно сопящем, умиротворённым сном лице. Лишь фальшивая, пухлая луна, бездейственно размещённая на небе, проникает своим светом в эти покои, высвечивая разомлевшее на простынях тело. Недвижимо стоит ещё несколько секунд, после чего содрогается, будто выплывая за пределы океана, именуемого ступором и подходит ближе, накрывая её одеяльцем. Его лик, взором вцепленный в эту нежную фигуру, не выражает ничего, но определенно что-то занимает его мысли. Забирает висящие на спинке стула одеяния и уходит, аккуратно закрывая за собой дверь, чтобы не прервать её сна звуком противного скрипа, хотя он прекрасно знал – первые десять часов её не разбудит ничего.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Удивительно, на что ты способен, раз смог погубить тех, кто давно мёртв; кто не имеет телесной оболочки, а в особенности – не разрушив это подобие Мира. Во всяком случае, они питали собой этот Мир. Без их энергии ему не продержаться, — измученный хриплый мужской голос эхом отдаётся в пустом помещении под аккомпанемент звучания выверенной поступи, в ней было заключено чувство неистовой силы. — Я наложил печать на него, взяв под свой контроль. Можно сказать, что теперь он в моей полной, непосредственной власти. По крайней мере это единственная частица того, что осталось от настоящего Мира. Однако в конечном итоге её тоже скоро не станет, — останавливаясь и наклоняясь перед второй фигурой, вторит ему мужской голос. — Не думал, что у тебя получится. — В этом была твоя ошибка. — Даже если бы я знал, исход был бы таким же. — Вот как? Значит мне стоит пересмотреть меры твоего наказания.