Чайник на двоих

Люмин без всяких прекословий согласилась спать на кресле, но измученный совестью Скарамучча не дал ей этого сделать, хотя раннее уступать диван не собирался, впрочем, отчасти, так и есть: оба улеглись с противоположной стороны друг от друга, вытянувшись в струнку. Его макушка ближе к камину, её – к входным дверям. Телу непомерно не хватает пространства. Каждая часть телесной оболочки быстро затекает, сколько не меняй позу – это самая настоящая преисподняя, учитывая ещё застоявшуюся духоту, от которой хотелось глубоко нырнуть куда-нибудь в прорубь. Люмин удаётся заснуть приблизительно за час до рассвета, а вот Страннику, которому девичьи пятки без конца лезут в лицо, вовсе не удаётся, однако ворочаться тот перестаёт, не желая будить едва заснувшую сожительницу. И сколько в сознании не витают злорадные мыслишки вроде: «сейчас пну ей прямо в морду...» или «распластаюсь по всему дивану, придавив её своим весом!» — вопреки им, тот лишь смиренно лежит, стараясь громко не дышать и не делать лишних движений. Всё же спустя пятнадцать минут почивания Люмин в царстве снов, у него кое-как выходит предаться слабенькой дрёме, однако своеобразный запашок, исходящий от её пят, чувствуется даже за версту в его сонном сознании, проникая туда, будто призрак. Скарамучче начинают виднеться полупрозрачные сновидения: белая кошка, бегающая по лесным тропинкам; Моракс, захватывающий Сумеру – ну и бред; Люмин, пинающая его по лицу... это ощущается даже как-то слишком ярко, как происходящее за пределами сна. Дремотная пелена рассеивается, после чего тот с зудящим раздражением наблюдает и терпит ступню, упершуюся ему в лицо. Нет... так... так просто невозможно! Аккуратно, как прячущийся от врага воин, поднимается, стараясь не издавать лишнего звука, потому что последнее, чего тот желает – разбудить путешественницу. Затаивает дыхание, в котором не нуждается, прикусывая щёки с внутренней стороны, и набирая в грудную клетку побольше воздуха. Встаёт ногами на холодный пол, но тут же, разворачиваясь, ложится обратно, однако уже с другой стороны – затылком к её лицу. Чувствует спиной лёгкое шевеление позади, негромкое шмыганье и... чужой локоть на своей талии. Девичья рука обхватывает его тело, прижимая ближе к себе. Выдыхает раннее набранный воздух, запертый в сомкнутом рту, более не в силах его сдерживать. Горячее волнение точит его изнутри, заставляя сходить сердечно-сосудистую систему с ума. От приливающей, подобно цунами, крови к щекам – он краснеет; жмурится от покалывающего в лице жара, но двигаться с места не спешит. — Стало комфортнее? — от её тихого, мелодичного голоска по позвоночнику, охлаждающемуся от соприкосновения с шёлком её ночного одеяния, бегут мурашки. — Немного. Спи, — как можно спокойнее отвечает ей, стараясь не выдать своего смущения. Люмин чуть призадумывается, ненадолго смолкая, но в конечном итоге прерывать жизнь зародившегося между ними диалога не спешит: — Не надо бежать на рассвете в огород: того, что ты раздобыл будет вполне достаточно. По крайней мере на неделю хватит точно, а значит и на участок пойдём где-то через неделю. Нечего там бесперечь днями горбатиться, чтобы потом в холодильнике места не оставалось, а овощи гнили попусту, — как бы тот не любил признавать чужую правоту – пререкаться и паясничать не думает, но соглашаться напрямую не желает. — Это не отменяет того, что я хочу спать, — тщетно пытается заткнуть неугомонную сову, которая исполнять его просьбу явно не намерена. — Хотел бы, чтобы здесь пошёл снег? Хотя бы на денёк? — шепчет ему в шею, об которую ударяется каждое нежное слово, произнесённое ею; её голос растворяется в порах, из-за чего тот сдержанно передёргивается, как на морозе. Столько непотребных мыслей поселяется в его голове. — Ну если только на денёк... — закатывает глаза Скарамучча. — Бога ради, дай поспать, Люмин. Я двое суток, если не больше, глаз не смыкал, — чувствует, как она втягивает голову в плечи, носом утыкаясь ему в обнажённую кожу, отчего того словно прошибает током. — Я вот хочу... Меня уже с ума сводит это пекло, — продолжая пропускать мимо ушей его просьбы, молвит та. Её ляжка просачивается и плотно упирается между его ног. Жарко. Странник раздумывает несколько секунд над тем, как бы съязвить, но замечая, что та неожиданно замолкает, не предпринимая больше никаких попыток его разговорить – не теряет возможности предаться сну. Ему и впрямь стало невыразимо комфортнее.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Эй, Ромео! — голос, доносящийся откуда-то извне – за пределами жутко приятного сновидения, в котором сейчас тот пребывает – давит на виски. Скарамучча морщится, явно не желая расставаться с миражом его дремлющей фантазии. Переворачивается на спину, локтем закрывая лицо. Что-то бурчит себе под нос, после чего вовне раздаётся звонкий дребезг: что-то разбилось. Мгновенно выныривает из сладкого сна, раздражённо оглядывая две стоящие перед ним фигуры, однако стоит заметить их лица, причём невероятно разные по выражению, – раздражение тут же сменяется прохладным удивлением. Сон выцветает из памяти чуть ли не моментально. — ...Чё случилось? — взор пикирует под ноги Люмин, лицезрея осколки, вперемешку с куском недоеденного вчера филе, разбившейся тарелки. Судя по мрачному выражению её физиономии – вопросы излишне, хотя из-за пульсирующего в венах любопытства тот всё же непонимающе изгибает бровь, взывая ту к объяснениям. Лулипар, сидящая на столе справа от Люмин, как-то странно и жутко хихикает. Да что, мать его, произошло?! Ничего ему не поясняя – Люмин уходит к себе в комнату, пока кошара продолжает разглядывать Скарамуччу с какой-то немыслимой коварностью, за которой прячется неизвестная ему правда. Какое-то осклизлое чувство закрадывается внутрь, но устраивать допрос этим двум девицам он не пока что не решается, намереваясь подождать, пока одна из них сломается и сама выдаст всю информацию на блюдечке. Потирает подушечками указательных пальцев глаза, взбадривая себя этим, после чего хмуро воззривается на испорченное мясо и разбитую тарелку около дивана. Эта неуклюжая неряха здесь нагадила, а ему прибирать за ней. Блеск – ничего не скажешь, а возразить и не сможет, ибо в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Хотя... чего это чужой? Он тут не по своей воле торчит, а значит и уживаться им нужно по общим правилам. Как перебесится – уберётся, а ему уже поперёк горла за ней соринки подметать, подобно королевскому прихвостню. С другой стороны, она его даже не просит этого делать.

И это раздражает больше всего!

— Эй, животное, — обращается к умывающейся кошечке Скарамучча, которая удостаивает его недолгим презрительно-заинтересованным взглядом, как бы спрашивая: «чего тебе?» — доешь мясо. Жалко добру пропадать. — П-ха! Ты за кого меня держишь, недалёкий человечишка? Я – леди, а не глупая и грязная свинья, — другого ответа он и не ждал, но попытать удачу стоило. Почёсывает обнажённую зону у рёбер, вставая с дивана, который относительно давно служит ему заменой кровати. Утопать в дрязгах с этой желчной мерзавкой перспектива ему в данный момент не прельщает, да и тем более сейчас голова забита иными вещами: надо бы сварганить себе какой-нибудь простецкий завтрак по зову вопящего голода, а после узнать, что стряслось с Люмин, однако каким образом – неясно. Внизу живота до сих пор приятно покалывает это несмолкающее ощущение прошедшей ночи, когда она прижималась к нему своим мягким, как мех, тельцем. Хрустальные пальцы дремлющей обладательницы гуляли по кукольным рёбрам, нагоняя под его оболочку истому, ввергающую Странника в сладкий сон, которому он не предавался уже очень много времени. Никогда бы не смог подумать, что чьё-то присутствие сможет настолько незабываемо скрасить ночь, но параллельно с этим ему становится и жутко: нельзя потворствовать нескромным желаниям души, иначе это будет чревато неприятными последствиями, от которых в первую очередь будет страдать Люмин, которой он просто не сможет ответить взаимностью, полюби она его, а грязно пользоваться ей... ему не хочется. Союз куклы и человека просто невозможен по своей природе. Хотя если так рассуждать, то само существование Скарамуччи противоестественно; кукольная жизнь идёт наперекор законам экосистемы, что не задумывала такую жизнь. И плевать тот хотел на эти законы, ибо уже создан – ничего не поделаешь, увы. Правонарушитель с рождения.

Трёт веки, испускающие последние крупицы усталости. Такое странное чувство, словно он что-то забыл по пробуждению. Было то сном или реальностью – неизвестно, но что-то важное отмерло в воспоминаниях, а забывать что-то Бывший Предвестник не любит. Ладно, быть может потом каким-то чудом забвенное воскреснет в памяти, а сейчас тот более не может сопротивляться позывам желудка, воющего от голода, будто волк. За три шага оказывается на кухне, открывая холодильник и юрко проскальзывая взглядом по овощам. Достаёт чеснок, листья салата, помидоры... классический вегетарианский цезарь, от которого его уже тошнит, но злоупотреблять мясом им категорически нельзя, а после появления третьего рта – тем более. Назвать себя скаредным не может, скорее расчётливым и экономным. Надо бы ещё в погреб сбегать, где теперь вкупе с вином хранятся и кочаны капусты. Закрывая дверцу, отчего-то призадумывается: откуда в доме электричество? Разве не духи питали собой этот Мир? — Чего застыл, человечишка? Подай-ка мне мясца! — требовательным тоном обращается к Скарамучче Лулипар, сидящая позади него на столешнице. Тот оборачивается, и, мигая глазами, кладёт взятые ингредиенты для салата подле неё. — Знаешь хоть что-то об этом Мире? Ну или хотя бы о внешнем? — узкие поначалу ромбики в её очах становятся шире, делая взгляд лисьим, хитрющим. — Тебе для чего? — ложится, кладя одну лапу поверх другой. — Интересно откуда здесь энергия, благодаря которой у нас ещё свет в доме не погас... — после сказанного её выражение лица приобретает более серьёзный, задумчивый оттенок. Желает что-то сказать ему в ответ, уже без приевшихся к языку колкостей, но что – не находит, ибо это и впрямь странно, — Что думаешь насчёт того, что магия может быть интегрирована в здешний Мир? Я имею в виду, что волшебство изначально было встроено в Чайник, питая его энергией, а то что написано про духов – попросту книжный вымысел? — Лулипар вообще мало что знает об этом месте, но построенная им теория звучит вполне сносно, потому та просто кивает, где-то в глубине сознания продолжая размышлять: как никак они все в одном капкане, из которого та была бы не прочь выбраться. Больше знаний – больше шансов не победу, хотя о какой победе речь, когда они даже не знают с кем идёт война? Странник сразу понимает, что кошка ему не собеседница, однако тревожить Люмин тоже не хочется: обсудит с ней это, когда та перебесится, а покамест необходимо позавтракать. Только вот все его мысли были заняты далеко не завтраком...

***

— А ты куда? — озадачивается Лулипар, завидя Странника, поднимающегося на второй этаж по лестнице сразу после того, как тот закончил приём пищи. — Книжки почитать, — автоматически вторит тот, уже скрываясь из кошачьего поля зрения за потолком. — Чтобы их читать – нужно хотя бы мозг иметь, — всугонь бросает ему, однако ответа на своё зубоскальство уже не получает. Когда оказывается наверху – чуть ли не пулей влетает за пределы правой двери, где находится первая часть библиотеки: левая комната, расположенная напротив правой, тоже определена под неё. Дверца мигом наглухо закрывается. В ноздри закрадываются частички застоявшейся пыли, однако тот подавляет желание чихнуть, напрягая мышцы шеи, и почёсывая щиплющий нос. Оглядывая три стеллажа, плотно забитых разномастным чтивом, проходит дальше – к углу, что находится по диагонали от входной двери и скрытого за третьим стеллажом. Там стоит табурет, сделанный из дерева Юмемиру, на поверхности которого лежат капроновые колготки. Берёт вещицу в руки, которые начинает бить мелкая дрожь. Садится на пол, прижимаясь спиною к стене. Стягивает шорты с бёдер вместе с трусами, высвобождая наружу стоящий член. По лбу стекает капля пота: ему невыносимо жарко, так же, как и этой ночью. Он может бесконечно долго ограждать себя от грязных мыслей о том, как невероятны её ноги, и как сильно они возбуждают его; мог долго врать себе, что вовсе не желает в моменте сорваться и вылизать её щиколотки, её ляжки, её икры, каждый сантиметр её поистине бесовских ног, которые когда-то были облачены в эти тёмные, полупрозрачные колготки, ставшие для него единственным утешением, что помогает растворить эти порочные мысли и жажду овладеть Люмин целиком и полностью в недолгой мастурбации. Её облик, вовлеченный в грешные потёмки его разума, застывает там недвижимым изваянием. Одна лишь мысль, что эти колготки принадлежат ей – сносит ему крышу. Он крепко сжимает правую руку на члене вместе с тёмной тканью, начиная скользить по нему под господством безудержной похоти. Всё тело находится в неистовом напряжении; сознание охвачено неумолимым позывом войти в неё. Почти беззвучный, приглушённый стон ударяется о нижнюю губу, выходя наружу: никогда прежде подобные действия не сопровождались какими-либо звуками; этот грех был тише воды, однако сейчас он неосознанно постанывает, представляя Люмин в своих влажных мыслях со всех возможных ракурсов, какие только может воссоздать его блудливая и шаловливая фантазия. Такая дьявольски манящая, редкостно красивая. А голос... её голос был подобен чарующему пению сирены, завлекающей моряков на погибель. Так же и она агитирует его на прыжок в пропасть рискованной неизвестности своей гипнотизирующей речью. Когда Люмин тихонечко шептала ему в спину, лёжа позади него, желание обернуться и поцеловать её вновь, как и тогда, было яростным, почти неудержимым, но к душевному сожалению, что "почти". Посему он вынужден расточать свои чувства здесь, в углу зашторенной, пыльной комнатки. Ладонь потеет, заставляя мокнуть ткань, что вместе с нею двигается по стволу члена вверх-вниз. Скарамучча задирает голову кверху, томно вздыхая с прикрытыми глазами. — Блядство... какая же ты охуительная... — воображение разыгрывается до предела: сотни движущихся образов невероятно обольстительной Люмин въедаются в мозг. Действительность теряется в омуте иллюзий, отчего тот ощущает её касания к себе, как наяву. Видит, как она безотказно даёт себя трогать в самых разных местах; как позволяет его языку скользить по её икрам; как отвечает ему на поцелуй; как ненасытно тянется к нему навстречу, приглашая войти в неё. Помутнение рассудка иль же приступ сумасшествия это – ему сейчас удивительно безразлично. Движения напряжённой длани становятся быстрее, неудержимее, а Люмин всё более и более реальной в темноте закрытых глаз. Будь она в самом деле сейчас рядом, то он бы сотворил всё то, о чём сейчас думает, грезит, напрочь забыв о принципах. Пошёл бы на поводу искушения и... — Твою ж! — изливается себе прямо на торс, не успевая поднести руку с колготками к головке, однако несчастную вещицу это не спасает: Сказитель всё равно вытирает ею себя, а после оставляет там же, где та и лежала до этого. Трезвость ума возвращается, однако менее притягательной от этого Люмин не становится.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Странник себе места не находил из-за молчания путешественницы, которая за весь день даже ни разу с комнаты не вышла. От отчаяния попытался поговорить с Лулипар, но та, поняв с полуслова о чём тот желает спросить, – лишь гадко и звонко рассмеялась, так и не удостоив его ответа. Лишь жирно намекнула, что тот сболтнул лишнего во сне: что ж, он догадывался, однако получив подтверждение своим мыслям лишь побледнел, предвкушая вероятный конфуз: чего такого тот мог ляпнуть, что она аж пропустила и обед, и ужин, лишь бы не пересекаться с ним? На улице уже вечереет. Алая заря готовится смениться звездным небосводом, прощаясь с фальшивым Миром закатными лучами, что целуют поверхность земли; проникают в окна; даруют остатки угасающего тепла; растворяются в морской рубиновой ряби. Вот только Скарамучча не готов к завершению безостановочно уходящего дня: ну не может он оставить её мучаться там от голода, потому даже пренебрег выстроенным в голове расписанием, позволяющим питаться мясом лишь в определенные дни – рёбрышки кабана сейчас пришлись бы ей куда более по вкусу, чем скучный на их фоне салат. Вот только по данному ему рецепту по приготовлению рёбрышек этап тушения займёт не менее двух часов. Ну и пускай. Чем ему ещё заниматься в изолированном от Мира месте, как не растапливать сердце обиженной принцессы? Он мог обойтись и костром, однако в чудо-сарае валяется мангал, удобно запечатлевшийся в его памяти. На подготовку всего много времени не уходит: очистка, разжигание огня, обжаривание – всё то кажется чем-то незначительным на фоне безмерно долгого тушения. Благо ещё фольгу отыскал на кухне. Когда все мучения остаются позади, то тот с гордой душой отправляется в комнату к Люмин. Не теряя чувство такта – стучится, однако никакого ответа, ожидаемо, не получает, но расценить её молчание как приглашение войти ему ничего не мешает. Ведь, в конце концов, вдруг она там коньки отбросила? Беспокойство и не более! — Я тебе поесть принёс, — заходит внутрь, но вычленить девичью фигурку в кромешной тьме комнатки, куда не проникает лунный свет, заслонённый густыми облаками, удаётся не сразу. Рука уже тянется к одноклавишному выключателю, но отчего-то тот передумывает, проходя вперёд и кладя тарелку с рёбрышками на столик подле кровати, на которую тот беззастенчиво усаживается. Теперь тёмный силуэт становится более различимым для его глаз: повёрнутая лицом к стене и спиной к нему, Люмин не изрекает ни единого слова. И всё же Скарамучча чувствует, что та не спит. — Если будешь и дальше мёртвой притворяться, то я сделаю вид, что так оно и есть, и съем это аппетитное мясо без тебя, — шорох одеяла, вызванный её лёгким копошением под ним, и громкое урчание желудка, за которое она явно себя проклинает, становятся для него красноречивее любого ответа. Берёт в руки одно рёбрышко, от которого исходит просто невероятный аромат жара, поднося его к носу путешественницы, тем самым провоцируя её, распаляя. Коварное ухищрение проходит с блеском: явно проголодавшаяся, она выхватывает мясцо правой рукой и принимает сидячую позу, дабы было удобнее поглощать пищу. Пока та поедает любезно приготовленное им блюдо, – деликатес в их-то условиях, – он отыскивает в кармане шорт спички, а после поджигает стоящую на столике восковую свечу. Крошечное пламя озаряет небольшую часть помещения, но этого тёплого света хватает, чтобы созерцать в полумраке... смущение на лице Люмин, вопреки всем его ожиданиям. В неверии, тот сжимает свечу в руке и резким движением приближает к её лику, едва не погашая огонёк, что трепещет, подобно лисёнку в западне изголодавшего волка, — Ты... — завороженно наблюдает за её взглядом, прикованным к собственным коленям; за багряными щеками, будто листья кровоцвета; за поджатыми, слегка дрожащими и немного влажными от мясного сока губами; за печальной складкой, поселившейся в межбровье. Высвеченная сейчас, она кажется такой особенной, удивительной, обнажённой... как будто он не должен видеть её такой. — Не спрашивай, — отворачивается к стене, чтобы оказаться вне зоны досягаемости его видимости; чтобы скрыться от пытливых синих глаз. Только вот когда чужие просьбы не становятся для него пустым звуком? Ещё как спросит! Тут же ставит свечу на место, вжимаясь пальцами в девичьи плечи и разворачивая их обладательницу к себе. Установить зрительный контакт получается лишь на мгновение, ибо её взгляд скользит по чему угодно, но только не по его лицу. Красивая. — Говори давай, чё я там спизданул? — секунду она жмурится, но после, расслабляясь, наконец поднимает на него свой мягкий взгляд. — Не скажу, — ему хочется нарочито-громко вздохнуть, чтобы продемонстрировать своё разочарование всей Вселенной, однако прежде чем тот успевает как-либо отреагировать, путешественница продолжает диалог дальше: — но ты ни в чём не виноват, честно. Я не зла на тебя и никак не расстроена, я просто... — Да я вижу, что ты ни это и ни то, — кончики её губ невольно дёргаются в отчаянной попытке не расплыться в улыбке, из-за чего он сам предаётся насмешливой ухмылочке, но далеко от темы не уходит: — Правду говори, во мне дело? — Не в тебе. — Врёшь. Вижу же, что уши краснеют. — Они ещё минуты две назад покраснели, если ты не заметил! — хмуро глядит на него, помещая недоеденный кусок мяса в рот и жадно его обгладывая. Сердце сейчас её стучит в бешеном ритме, поскольку сказанное – в самом деле враньё. Дело ещё как в нём, ибо произнесенное им поневоле утром ввергло её в неописуемое состояние шока, которое не отпускает до сих пор. Каждый раз, когда вспоминает, а вспоминает она ежесекундно, то в нутре будто бы кто-то пускает мыльные пузыри, затрагивающие собой все фибры души, лопаясь от соприкосновения с ними и вызывая щекочущее, свербящее ощущение; по спине и рукам ползут мурашки, а лицо и уши горят так, словно те чем-то опалили. И сейчас, когда он перед ней, ей становится тяжелее дышать в разы, а мыслительный процесс притупляется настолько, насколько себе можно представить. Люмин прежде никогда не испытывала подобного, это что-то ей неведомое, ни с чем несравнимое. Только вот думать о том, что это может быть – что за чувство сказочное такое – ей необычайно страшно, как будто разум понимает, что истина будет для неё не самой приятной. — Почитаем вместе книгу? — А? — мозг не сразу осмысляет сказанное, — В смысле? Зачем? — Хочешь или нет? — Хочу. После этих слов он направляется в библиотеку, оставляя Люмин на какое-то время наедине. Быстро доедая мясо, та кладёт оставшуюся косточку на тарелку, где покоятся ещё ребрышки, которые, пока что, доедать желания нет. В голове настоящий шквал эмоций. Происходящее – настолько неестественно, что почти сводит с ума. Не покидать свою комнату было по-детски нелепо, но она так страшилась пересечься с ним, зная, что то будет так или иначе неизбежно. Мягко касается пальцами разгоряченной скулы, после закрадываясь ими в волосы, ещё не успевшие загрязниться, однако помыться по утру, так или иначе, придётся. Они снова проведут ночь вместе? Почему именно сейчас ей это кажется чем-то столь возмутительным и пошлым? Раньше её не шибко волновало такое, да и она бы соврала, сказав, что не была готова с ним переспать – в самом непотребном значении этого слова – дня два-три назад. — Нашёл какую-то простецкую беллетристику и... что это вообще? «Уна и Каспер»? — заходя в спальню, на ходу цитирует название книги Скарамучча, — Неважно, мне просто обложка понравилась. Выбирай. — протягивает Люмин две книжонки, которые та ещё не успела прочесть: она вообще мало что читала из того нагромождения книг, что хранятся у неё в библиотеке, ибо отдавала предпочтение тому, что может помочь изучить Мир Тейвата и продвинуть её в поисках брата. Ну а сюжетная литература копилась на чёрные дни, подобные этим. Лишь после заточения та стала что-то да читать – иначе время просто не скоротать. Принимает из юношеских рук две книжечки, пристально рассматривая. На первой, какой-то повседневной, была изображена красивая дева в кипенно-белом платьице на маковом поле. Её ноги растворяются в красных цветах, что, словно капли застывшей крови, испещряют всю степь. На русых волосах красуется соломенная шляпа. Название книги выполнено каллиграфическим шрифтом в золотом цвете: «Моя графиня». Пробегается глазками по аннотации, что соответствует простенькой наружности этой книги. Люмин поднимает скептичный взгляд на Странника, не веря, что тот мог бы выбрать нечто подобное. — Мне казалось, что ты романтику не любишь, — в голосе просачивается невыцветающее волнение. Даже вступать с ним в диалог оказывается несколько затруднительно. Да что с ней происходит?! — Вы, девки, любите всякую сопливую хрень. Ну вот я и взял, — почёсывая затылок, отвечает тот с неким смятением. — А самому-то, что нравится? — Не знаю. Книги, где смертные свергают надменных Божеств и подвергают их самым изощрённым пыткам, — Люмин, улыбаясь, закатывает глаза. Переводит заинтересованный взор на обложку второй книжки, где, на черепице какого-то здания, изображены два, разных по цвету, силуэта котов, прижавшихся друг к другу боками. Один – чёрный, как бархатная ночь, второй – белый, как свежевыпавший снег. Оба смотрели в ночное небо на яркую луну. Вновь пробегается взглядом по аннотации, обещающую интересные приключения между уличным котом и домашней кисой из состоятельной семьи, которая случайным образом оказывается на улице. — Эту, — отбрасывая не заинтересовавшее её произведение на рядом стоящий столик, тычет указательным пальцем, освобождённой от лишних вещей руки, на книжонку про двух котов. Отчего-то Скарамучча знал, что она сделает такой выбор, — Садись на кровать, а я пока что сбегаю за Лулипар, — она резко поднимается, но нога запутывается в проклятом одеяле, отчего неосторожный шаг вперёд увенчивается падением и ударом лба о угол тумбы. Несмотря на то, что той было больно – Странник лишь глумливо рассмеивается под аккомпанемент её болезненного шипения. Эта картина ему кажется более чем забавной, вот только закипающей от злобы Люмин ни черта не смешно. Рассерженный взгляд, брошенный на смеющегося приятеля, красноречивее любых слов оратора, вот только девичий гнев его не бодает – пусть покричит, только больше позабавит этим, тем самым раскрасив до этого бесцветное настроение. Но колкости, от которых зудит язык, успешно ею подавляются, после чего Люмин выбегает из комнаты, чтобы позвать Лулипар, как и замыслила ранее. Скарамучча же, предполагая, что её уговоры затянутся надолго, решает покемарить несколько минуточек: в последнее начинает утомляться от всего, хотя, вероятно, это из-за недосыпа, в котором он целиком и полностью винит путешественницу. Она – главное звено его беспокойных ночей, которые ещё никогда не были такими... яркими. До ушей Скарамуччи, по-царски развалившегося на кровати, доносится спор, происходящий на кухне. Никаких сюрпризов: животное бы ни за что не согласилось почитать с ними книжку ночью. Да и сам Скарамучча не ожидал от себя такого. В чём заключалось это спонтанное желание почитать вместе, которое он тут же поспешил претворить в жизнь, сияя щенячьей надеждой на её согласие? Как будто уже нет как такового стремления вернуться во внешний Мир. К Нахиде, к шумному Сумеру, к прежней жизни, где путешественница мелькает лишь изредка. Не потому что он свыкся – к этому вряд ли вообще можно привыкнуть, – но что-то внутри отчаянно тянется к ней. Настолько силён этот порыв, что никакое самое крепкое здравомыслие не способно ему препятствовать. Или же ему только хочется думать о собственном бессилии. Вышедшая минуты четыре назад, Люмин возвращается обратно в комнату, закрывая за собой дверцу. Разлипая веки, он проскальзывает по той мутным взглядом. — В общем, она, э... — в неуверенно начатом докладе Сказитель не нуждается: по исцарапанным предплечьям и так всё было ясно. На кой чёрт она вообще решилась попытаться взять кошару на руки? Ещё вчера не поняла, что та довольно-таки боевая? — Я полагаю, что Её Высочество предпочло диван? — Люмин кивает, после чего тот отодвигается ближе к стене, освобождая местечко на кровати, на которое благополучно заваливается хозяйка обители, стукаясь своим бедром о его, — Я только рад. Не люблю кошек, — ловя в профиль на себе озадаченный взгляд, дополняет сказанное: — ну а книгу выбрал из-за обложки, говорил уже. Ну не смотри на меня так! — поворачивает негодующее лицо в её сторону. — Фатуи что, сыворотку патологической лжи перед вступлением в организацию всем вкалывают? — хихикает та. Корча недовольную гримасу, Странник с дружеской наглостью выхватывает из нежных рук книгу, самолично развертывая страницы неизведанной ими Вселенной, как будто не доверяя сие действо путешественнице, — Давай свет включим? — ответом на её вопрос служит отрицательное мычание из нераскрытых уст: глаза уже привыкли к неяркому освещению, исходящего от горящей свечи. — По ролям, может? Я буду мужчин озвучивать, а ты... — Давай. О, гляди, тут от первого лица. Главный герой здесь... ух, повезло! Тот тёмный котёнок с обложки! Хоть послушаю, как ты вслух читаешь. — А знаешь, я передумал. Давай молча. — Ну уж нет! Давай-давай! — смеётся заливисто, как звенящий колокольчик. Улыбается лучезарно. Скарамучча подвисает, как загипнотизированный, уже в который раз – ну не выходит у него противиться её природному обаянию. Вдоволь нагляделся на пригожих девиц из разных регионов, но ни одна не была столь подкупающей взгляд. Так и манит пойти с нею в адское пекло. — Ладно. Не вопи только, — закрывает ладонью ей лицо, прилипая основанием большого пальца ко рту, дабы заглушить её смех. Чувствуя мокрое касание – тут же отдёргивает руку, с широко распахнутыми глазами и насупленными бровями рассматривая влажный след на долони, — Фу, ты лизнула что ли? Совсем дура? — брезгливо морщинится, отдаляясь к стене. Люмин же, напротив, играючи жмётся плечом к нему ближе, задорно смеясь. Не хватало только Лулипар разозлить этим гулом среди ночи, а ведь может же припереться со своею отповедью! — Вот дурная. Заткнись уже, пока не потревожила... кого-то из семейства кошачьих, — его слова здорово отражаются на ней: Люмин и впрямь стихает, забираясь замёрзшими ногами под одеяло. Пристыженно-любопытным взором утыкается в строчки книги, находящуюся в руках Скарамуччи, который довольно усмехается воцарившейся тишине, но глубоко в нутре томится огорчение: как ему желается пойти на уступку её капризам, лишь бы и дальше с неописуемым упоением слушать то, как она смеётся. И плевать, если Лулипар вторгнется в их оазис на двоих, крикливая и осерчавшая. Однако, ему так... стыдно упиваться её образом, пусть лишь мысленно, пусть и в тайне, но всё же. — Чего задубел, а? Читай давай, — вырванный журчащим, как ручей, голосом из раздумий, фокусирует расплывчатый взгляд на книжных строчках. По данному слову – погружается в процесс чтения вслух, однако настолько равнодушно и деревянно, что Люмин быстро наскучивает это. — И что это за лабуда? Где эмоции? — Нашла здесь чтеца. Давай-ка сама ротиком поработаешь, а я посмеюсь, — от двузначности сказанного у неё вспыхивают щёки, но она быстро смахивает неприличные мысли, крутя головой и отвечая на словесный нападок: — Уж я-то могу, но ты сначала свою часть закончи, только эмоций побольше, иначе я просто расплесневею здесь от скуки, — закатывая глаза, но безмолвно принимая во внимание критику, тот продолжает чтение, уже больше придавая описываемым там диалогам эмоциональной окраски. На тридцать пятой страничке появляется Уна – вторая главная героиня, после Каспера, в истории, отчего присоединяется к озвучиванию и Люмин. Из-за не столь безупречного знания Тейватского, как у кукольного приятеля, для которого этот язык – родной, та иногда плошает, проговаривая реплики Уны, над чем Странник не упускает возможности беззлобно похихикать. — Одно и то же слово по десять раз неправильно произносишь. Кого ты там посрамить пыталась за неправильное чтение, мадмуазель? — с кошачьим прищуром поглядывает на её профиль, саркастично играя бровями. — Заткнись, а, — хмуро зыркает на него, после чего вылавливает взглядом потерянную на секунду отвлечения строку, — «С чего бы ради Руре притаскивать домой какого-то дро... нава... дранного и тощего кота? Ещё и блохастого... с презрением говорит обо мне Уна...» — Стоять. Ну я же за автора читаю, сколько раз напоминать? А, впрочем, я утомился. Давай ты, — закидывает руки за голову, поглубже забираясь в одеяло. От этой надутой спеси глазные яблоки Люмин едва сами собой не проваливаются внутрь глазниц; веко начинает непроизвольно подрагивать от раздражения. Какой же он всё-таки невыносимый! — Ладно! — цокает та, после чего продолжает чтение, беря на себя и его часть. Иногда он её поправляет или они оба делают паузы, чтобы прокомментировать происходящие в сюжете ситуации или поступки персонажей. Вполголоса спорят, если мнения разнятся. Пихают друг дружку плечами, если один ляпнет глупость. Плескаются сарказмом и украдкой обмениваются непроницаемыми взглядами, которые тут же отводят, стоит установиться зрительному контакту: непонятное смятение бьёт ключом. Так проходит два часа, с которыми они пересекают отметку в двести страниц: темь приятно обволакивает разум, а голос, петляющий на границе сна и реальности и тихо озвучивающий историю этой книги, становится настоящей колыбельной для засыпающего юноши, который уже как несколько минут пропускает свои реплики, несогласованно позволяя Люмин прочесть их за него. Но и у неё бодрость неуклонно ускользает сквозь пальцы, отчего каждое произнесённое ею слово делается всё тише и тише, пока та и вовсе не смолкает. Книжонка выскальзывает из размякшей девичьей руки, а её голова мягко опускается на плечо уже обеспамятевшему Скарамучче. За окном слышится совиное уханье и едва различимое пение цикад. Луна выглядывает из-под облачного занавеса, голубоватыми лучиками проникая за пределы обители. Догорает и свеча, свет которой утопает в расплавленном под нею воске – так комната погружается в безмятежную, ночную тишь.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Не спишь? — вкрадчиво вопрошает пробудившаяся Люмин, прижатая спиною к чужому телу. — Нет, — с натянутым безразличием вторит ей Скарамучча. — А там в меня что-то упирается. Это... — Магический жезл, блять. Сделай одолжение: умолкни, — мгновенно вспыхнувшие растерянность и стыд, подобные переполоху в мелкой забегаловке, тут же заглушаются сдержанным, сердито-напряжённым тоном. Желание вырвать себе кожу со скул было невообразимо чудовищным – так она горит от приливающей к ней крови. Но, вопреки вихрю разнопёрых ощущений, он лишь продолжает беззвучно, с апокрифичным спокойствием, как будто его ничуть не смутило услышанное несколько секунд назад, полёживать позади Люмин. Его, неощутимо для неё, дрожащая рука покоится на её талии, прижимая миниатюрное тело ближе к себе. Под сердцем Люмин словно суетятся осатаневшие феечки, то и дело задевая и щекоча своими крыльями каждый внутренний орган. Безумие волнами расходится изнутри, сливаясь с каким-то скрипучим недоумением, подобному несмазанной дверце, которое давит на виски: то он её категорично отторгает, наотрез отказываясь сближаться, то тут же подпускает к себе непозволительно близко – нет – затягивает за высеченную между ними границу самостоятельно. Границу, что обозначил он сам. Вязкая робость впитывается в тела обоих. Ещё ночью смущение и рассудок бездействовали, околачиваясь не пойми где, сейчас же тревога, словно монстр во тьме, гуляет ноготками по их шеям. Неужели рассвет всегда такой отрезвляющий и... нежеланный. В чертогах сознания искрится потаённое желание растянуть эти ночи, как тягучую жевательную резинку, до чего-то бескрайнего, бесконечного. Но Люмин, убеждённая словами Странника, знает, что так нельзя. А он? Внутри словно разверзся разлом, выпускающий на волю хранимые на беспросветном дне сомнения, что всецело заволакивают его. Шаткая до этого уверенность начинает безостановочно тлеть. И что же? Скарамучча всё-таки способен любить? Нет... это не любовь. Не способен он испытывать к женщинам что-то, кроме похоти. Сотканному из грехов, нет в нём места святости и безобидным чувствам. Тогда что же это? Почему он краснеет, как застенчивый подросток, когда их колени ненароком соприкасаются; почему отводит взгляд, стоит той только лучисто заулыбаться; почему в венах пенится беспокойство, стоит с ней что-то случиться? Почему ему больше... не хочется покидать это место, словно вросшему корнями в почву дереву? — Из-за чего свет в комнате такой холодный? Погляди в окно, — внезапно заговаривает путешественница. До погруженного в свои мысли Сказителя её слова доходят не сразу, но спустя несколько мгновений его увесистый взор всё же поднимается к окну. — И впрямь. Как будто снег пошёл, — с трудом налепленной на себя заинтересованностью отвечает ей, тут же отвлекаясь на другое: на неё. Не видит девичьего тела, скрытого под одеялом, но чувствует, желая незримо для собственных глаз изучить то руками: пальцы дёргаются, начиная неторопливо сжимать шёлковую ткань её ночнушки и приподнимать ту повыше. С той же плавной, медленной скоростью опускает длань ниже, чтобы подушечка большого пальца смогла коснуться обнажившегося живота. Стыд – разгорающееся пламя в грудной клетке. Страх – кусок льда в чреве. Оба нещадно обжигают, смешиваясь и вызывая мурашки по спине. Гул протестующего здравомыслия стих, словно обессиленный внутренним сопротивлением Скарамуччи, который уже не знает на чью же сторону вставать, но уверен в одном: он не отступит от задуманного, как бы тот не страшился стать уличенным в своём неприличном дельце, как бы не страшился возможных последствий. В конечном счёте, его намеренья не столь уж и порочны – крошечное желание соприкоснуться с её телом, не более. Ну, быть может, чуть больше, чем просто соприкоснуться. Его вспотевшая ладонь мягко, почти невесомо, ложится ей на живот, словно снежинка, но Люмин тут же выпрыгивает из кровати, разрывая телесный контакт и звонко восклицая: — Действительно! Снег! — Скарамучча закрывает себе запястьем глаза. Возникшее от её слов удивление моментально замерзает в образовавшейся вокруг него студёной ауры всепоглощающего разочарования. Кажется, что сбитому настрою уже никакая реставрация не поможет. Но, может, оно и к лучшему? — Чепуха. Где? — выдыхает тот, вылезая из-под одеяльца и принимая ленную стать. Но стоит его взгляду последовать за её – глаза сразу округляются в неподдельном шоке, от корки до корки. И оба, немые и обескураженные, резво выбегают из комнаты – наружу, где их уже ждала Лулипар, расставившая передние лапы чуть поодаль от себя и придавливая хрустящий, как звучание пережевывающихся во рту хлопьев, снег. — Что за дела?! — громоподобное негодование просачивается в голосе горланящей кошечки, — Ещё вчера тут пекло было похуже, чем в Аду. Это что?! До зимы ещё, как минимум, два месяца! Я в календаре смотрела! — У тебя сквозняк в башке? Ты чё несешь, бестолочь? В Чайнике в принципе не бывает ничего, кроме лета. Ну и хрень... — подпирает лоб ладонью Сказитель, рассматривая сияющий, белоснежный пейзаж с неутихающим шоком. Кажется, что в голове случилось настоящее землетрясение, перевернувшее всё с ног на голову. Люмин его реакции не занимать: та с отвисшей челюстью наблюдает за заснеженными горами и сакурами, где-то в отдалённых мыслях хороня их огород. — Это всё ты накаркала, ведьма! — резко поднимает обозлённый голос Странник на путешественницу, зыркающую на него с настороженностью и полупрозрачным уязвлением, прикрывая веками глаза наполовину. Хмурится, намереваясь возмутиться, но тот продолжает роптать: — И как ты одета? Совсем ополоумела по снегу босой щеголять в этой... полураздетая, короче. В дом, быстро. — На себя посмотри. Ты сам в одних шортах! Командир, блять, — несдержанно ругаясь, начинает запаливаться та. — Я кукла, а ты – слабая форма жизни. Ну а бранить мне тут не надо, не доросла ещё, — толкает её рукою в спину, заталкивая внутрь обители. Захлопывает двери прямо перед её носом, предотвращая звук гневного возгласа. — Ты... — опускает скептично-злостный взгляд на Лулипар, — сейчас рассказываешь мне всё, что здесь происходит. Если я ничего не услышу в течение минуты – я тебя убиваю. Усекла? — У тебя крыша поехала?! Что я тебе могу рассказать, когда я память потеряла, нелюдь ты паршивый?! — Если ты думаешь, что я великодушно, как бесхребетная тряпка, спущу тебе с лап твои гадские поношения, то ты очень заблуждаешься. До этого момента меня сдерживала Люмин, на коленях умолявшая оставить твою сопливую, ничего не значащую и пропащую душонку в живых, — знатно привирает тот, поистине же просто не желавший огорчать её убийством этой дерзостной и развязной скотины – никак иначе окрестить он её не может, — сейчас моё терпение дошло до точки кипения. Я никогда в жизни не поверю, что ты потеряла память, эдакая ты... — Да не лгу я, клянусь! — кошачий голосок содрогается, пропуская хорошо различимые нотки тревоги. За ширмой спеси и пренебрежения ко всему сущему скрывается жалкое, постыдное малодушие, от которого Странника претит. Люмин, оставшаяся по ту сторону дверей, бьётся о них спиной, пытаясь прорваться наружу, но тщетно: Скарамучча давит на них всем весом, чтобы те не раскрылись. «Проклятье! Он сейчас точно убьёт её! — лоб покрывается тревожными, извилистыми морщинами, — Ну конечно!» — озарённая внезапным наитием, та отходит чуть дальше от входа. Поднимает ногу выше и, резко, вкладывая всю силу, вдаряет ступнёй по полу, пуская буйный анемо-вихрь вперёд, который тут же заставляет распахнуться дверцы и роняет Сказителя на колени. Взмывшие от потока ветра кверху снежинки бросаются в пляс, пока троица устраивает злобные переглядки. — Живо прекратили эту клоунаду. Ты в особенности, палач недоделанный! Из-за снега самосуд устроить здесь решил?! Как ты вообще мог додуматься до того, что она имеет к этому хоть какое-то отношение? — почти рычит та, пока тот, с презрением морща нос, поднимается на ноги, параллельно стряхивая снежные, крохотные хрусталики с покрасневших колен. — Напряги последние извилины и поразмысли: мы торчим тут практически месяц, запертые непонятно кем и непонятно насколько, как неожиданно я встречаю говорящую кошару, утверждающую то, что она ничегошеньки не помнит, однако мы с тобой, отчего-то, память не потеряли. Так? Она тебя за дуру держит, а ты и не видишь. Была бы она обеспамятевшей жертвой, то наверняка бы ещё в первый день к нам приползла, а сама, пройдоха лисья, ходила тут, вынюхивала что-то, а потом, как бы невзначай, заговорила со мной и тут же попыталась сбежать – может для отвлечения; создания своей якобы непричастности к происходящему. Не уверен. Но одно ясно наверняка: врёт она, как дышит. Одни только мотивы мне непонятны. Кому я, чёрт его дери, сдался? Ладно ты! А я?! — разгневанный, указывает пальцем на раззявившую рот и сведшую брови к переносице путешественницу, явно обомлевшую от такого высказывания, после вновь концентрируя внимание на горемычном и оклеветанном животном, — Отвечай мне, паскуда! — делает шаг вперёд к ней, но тут же останавливается перед возникшей преградой в виде вытянутой руки. Встречается с недовольным выражением лица Люмин, перенимая его и на себя. — А я верю ей, — сразу отрезает та, в ласковой улыбке воззриваясь на изумившуюся Лулипар, тут же неловко отвёдшую взгляд. Скарамучча цокает. — Феноменальная тупость, — закрадывается пальцами в копну иссиня-чёрных волос, чувствуя, как злоба начинает гаснуть, а снег всё больше обжигать ступни: в эмоциональном приступе даже не ощутил режущего кожу мороза, — И ты опять вышла босой на улицу. Поистине исключительная дура, — подмечает тот, хватая шипящую Лулипар за шкирку и проталкивая Люмин обратно в обитель, в тепло, что моментально разливается по телу, стоит только входным дверям закрыться. Ставит белёсое существо на пол, которое мгновенно убегает по лестнице на второй этаж, тут же ловя на себе пристальный взгляд золотых глаз. — Я печь растоплю, а ты, пожалуйста, попытайся с ней поговорить. Уверена, что она не та, за кого ты её принимаешь. У неё и впрямь нет главного – причины. Будь она послана за нами в качестве наблюдательницы, то сыграла бы роль бездумного зверька, который бы приходил полакомиться едой к нам домой. Ты даже этого не учитываешь. Твои доводы звучат так, будто тебе нужен козёл отпущения, — Странник видит тот же грустный взгляд, с которым она просила приглядеться к новенькой сожительнице. И почему на душе как будто скребутся кошки? — Извини, — безусловно, вспылил зазря. — Ты не виноват. В таких обстоятельствах сложно не спятить. Надо дров наколоть, — упирает руки в бёдра, чуть поёживаясь от холода, — и приодеться. Беда... зимней одежды нет, — вздыхает с удручением, чувствуя накрапывающее на мозг раздражение: как бы ей не хотелось зимы, – на том основании, что побывать в долгожданной Снежной так и не удалось, – она совершенно не была к ней готова. Ещё и эта перепалка... не то чтобы раньше их пристанище не сверкало дрязгами, но с появлением нового лица всё гораздо усложняется, что не может не дёргать за нервы. Непонятные отношения со Скарамуччей тоже играют свою роль. Ну почему всё не может быть чуточку легче? Вбитая в мысли, словно гвоздь, та и не замечает, как Странник пропадает из виду. Вертится, пытаясь выловить того взглядом, но его голос, что доносится из её комнаты, упрощает поиски: — Точно нет? Просто в твоём шкафу я нашёл четыре пуховика, — в неверии сказанному, торопливо идёт к нему. Стоит только завидеть названные предметы одежды, как нижняя губа разъединяется со второй. Ухмыльнувшийся Скарамучча поправляет ей вечно отвисающую челюсть. — Но их не было! Я-я клянусь... я вообще понятия не имею откуда они здесь. — Если будем так часто задумываться о той фантастике, что здесь происходит, то несомненно чокнемся. Бери, — снимает с вешалки молочный приталенный пуховик, отдавая его Люмин, которой тот был по колено; для себя присматривает сажного цвета, но длинною до щиколотки. Довольный, разглядывает новообретённую вещь, но стоит взору опуститься ниже – улыбка становится ещё шире.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Мохнатый, искрящийся снег хрустит под гнётом неспешной поступи, оставляющей за собой следы на этом белом ковре, выстланном по, ещё недавно, летней земле. Студёный ветерок прокрадывается к обнажённым шеям, выглядывающим из-под меховых капюшонов, натянутых на самую макушку. Заснеженные деревья простираются вокруг, словно застывшие в волшебном сне могучие стражи. Холод щекочет кончики пальцев, отчего те моментально прячутся в карманах пуховиков, у которых имеется приличный слой утеплителя. В шкафу также удобно нашлись зимние берцы, которые, как и пуховики, пришлись им точно по размеру. — Зачем переться в такую даль, ещё и со мной? Вам, людишкам, заняться нечем? — голос Лулипар пронизан протяжным обречением, пока Скарамучча едва сдерживается, чтобы вновь на неё не вспылить: уж очень ему не нравится то, что та, покоясь на плече Люмин, без остановки ковыляющей по густым сугробам, смеет сетовать. Да и он по-прежнему ей не доверял, хотя слова Люмин звучат более чем складно. — Нужно походить по островам, осмотреться. Может мы что-нибудь найдём, ведь неспроста же всё это происходит, — спокойно отвечает ей Люмин, глотая свежий, прохладный воздух. Сказитель хочет поговорить об электричестве в обители, но понимает, что после такого фокуса от этого Мира – озадачиваться таким было бы глупо. Стоило задуматься об этом ещё тогда, когда пища начала появляться ни с того, ни с сего в разных местах, когда была необходима. Сейчас, когда пришлось отказаться от неё, она таинственным образом перестала являться. Они как будто заперты внутри фантасмагорического калейдоскопа, внутрь которого постоянно кто-то смотрит: он раньше не придавал особого значения тому, что непрерывно ощущает на себе чей-то пристальный, липкий взгляд, смахивая это на наваждение, возникающее от медленно, но верно съезжающей кукухи. Однако в эту минуту, идя в полнейшем безмолвии, он всерьёз раздумывает о том, что за ними кто-то, кажется, поглядывает, но извещать об этом путешественницу не спешит – не сейчас, по крайней мере.

Они решили обойти весь лес, что заняло больше часа, и отняло бы ещё больше времени, если бы Люмин не заинтересовалась довольно крупной, можно даже сказать, неестественно громоздкой сакурой. — Она всегда тут стояла? — прикладывая ладонь к стволу, спрашивает Странник. — Не знаю. Я приходила на этот остров лишь ради озера, расположенного у края, — Люмин с неподдельным интересом рассматривает деревце, пока изморённый Скарамучча, скрещивая руки на груди, ожидает завершения её своеобразной контемпляции, которая растягивается в две, а то и четыре минуты. — И сколько ты ещё будешь сверлить взглядом этот кусок бесхозного бревна? Пошлите уже, — ворчит Лулипар, явно уставшая прятаться от холода в чужом капюшоне. Люмин обходит ствол, воззриваясь на тот с обратной стороны, где у основания красовалось исполинское дупло. — Поглядите-ка, — заинтересованный неведомой находкой, Скарамучча подходит ближе. Не удивляется: дыр в деревьях, что ли, не видал? Но размеры дупла выглядят увлекательно, — там яма. — Отлично. Я очень рад за неё, — скользя взглядом по сакуре, зевает тот, — но я бы предпочёл поспешить. — Я полезу туда. — Это шутка? — надеясь на женское благоразумие, вопрошает он, — Глупости какие. Не будь инфантильной, пошли уже, нет у нас времени заниматься всякой чепухой, — он кладёт ей долонь на плечо, желая развернуть к себе, но та им дёргает, сбрасывая с себя чужую руку. — Ямы здесь не должно быть, а в эту ещё и свет не проникает: глубокая, — указывает пальцем на отсутствие земли внутри деревца. Чуть нагибается, чтобы не стукнуться лбом о край коры, за который придерживается рукой. Опускает одну ногу ниже, но соприкоснуться с поверхностью не удаётся, ибо её там просто нет. — Чё за ерунда? Вылезай давай, — он берёт ту за запястье поверх ткани пуховика, потягивая на себя и тут же ловя злостный взор приятельницы. — Пусти, дай я опущусь ниже. Вдруг там потаённый бункер? — Ещё чё? Единственное, что там может быть, так это вязкая и тёмная трясина, в которую ты сейчас провалишься, а потом испачкаешься, промокнешь и помрёшь от какого-нибудь бронхита, ну или чем там болеют люди. Вылазь я сказал. Ты не слы... бля! — резко отдёргивает руку, болезненно шипя и рассматривая алые следы зубов на большом пальце, — Ах ты, мерзавка... — Лулипар вжимается в плечо Люмин крепче, когда Скарамучча хватает её за грудки, вытягивая наружу, но та, сильнее сжимая толстый слой дерева, всем весом противится и тянется назад. — Вот потеха! — заливается едким смехом кошечка, наблюдая, как они пытаются перетянуть друг друга, словно канат. Люмин, жмурившаяся прежде, распахивает глаза и отпускает одну руку, собираясь сконцентрировать в ней элементальную силу анемо, отчего напрягшийся Странник отступает на шаг назад, отпуская ткань пуховика, однако в то же мгновение её нога соскальзывает с поверхности земли. Потерявшая опору, та, словно сорванная с небосклона звезда, мгновенно понимает, что дела плохи: грудная клетка тотчас наполняется густым, массивным и всеобъемлющим ужасом. Внутренности скручиваются в свербящий узел. Паника выстреливает сразу в три виска. Путешественница в последний миг хватает Скарамуччу за лодыжку, отчего тот, теряя равновесие, проскальзывает в яму за ними, успевая покричать какую-то жалкую секунду: его затылок встречается с твёрдым корнем дерева. Глухой удар враз высасывает из него всё сознание. — Э! — произносит Лулипар перед тем, как разразиться в звонком крике вместе с Люмин, который, будто разорванная струна, сразу же теряется в беспросветной и, как им кажется, бездонной яме.