Когда Справедливость умирает

Маленькому Линдси отец успевает рассказать, что такое справедливость, прежде чем исчезнуть из его жизни без объяснений. И Линдси считает это несправедливым. Мама привозит его в слишком шумный, грязный и высокий Нью-Йорк. Такой непохожий на холодный, широкий, просторный для игр Глендейл на западной стороне родного шотландского Ская. А еще она запрещает говорить, что это несправедливо. В школе не ладится сразу. Слишком уж худым, тоненьким и неладным считают его одноклассники. А еще называют зазнайкой. Дразнят за акцент. Они всегда находят, что с ним не так. И это совсем уже несправедливо. К концу обучения в стенах Леман Манхеттена Линдси уже точно знает, кем станет в этой жизни. Он сам станет Справедливостью.

***

От отца шотландца Леннокс наследует фамилию, целеустремленность и глаза цвета стали – такие же холодные, северные, непоколебимые, как его характер. От матери японки – саркастичность, вороную аккуратную укладку и способность работать – много и нещадно к себе. Все это, с вынесенными из детства целями, позволяет ему без труда пройти все маленькие ступеньки на пути к большой Справедливости. Конечно, у него есть план. После старшей школы ему нужно было выбрать университет и специальность. Он выбрал пойти в армию. Это был не такой уж важный пункт – мать не поняла его и много ругалась. Еще бы! С его аттестатом – и впустую тратить время на службе? Это было просто неразумно. И отчасти Линдси был согласен с ней – наверняка его баллов после колледжа хватило бы с лихвой. Но было одно «но». Он все еще оставался таким же худым, как когда его дразнили в школе, и это ему не подходило. Для будущего него не подходило. К тому же, это не заняло так уж много времени – так почему нет? Спустя год после окончания школы, несколько месяцев из которого Леннокс проводит на курсе начальной боевой подготовки, он наконец поступает в колледж уголовного правосудия Джона Джея. Девиз? «Яростные защитники справедливости». У кого-то еще остались вопросы, почему именно это заведение? Несомненно, нет. Несмотря на то, что самой Справедливостью по праву можно считать судей, парик совсем не привлекает Линдси. И его совсем не привлекает вершить эту самую справедливость только лишь путями закона. К своему возрасту он прекрасно понимает, что судебная система любой страны – не есть идеальная система. И выбирает криминологию. Даже в колледже, среди, казалось бы, единомышленников, он не чувствует Справедливости. Студенты, покупающие экзамены, преподаватели, берущие взятки. Пускай. Сейчас его это мало волновало. Жизнь вообще мало его волновала – она была ничем иным, кроме как средством для закалки характера. Он неизбежно черствел и ничего не мог с этим сделать. Единственное хорошее, что оставалось в его жизни – это мама и долг. Кому он был должен? Он не знал. Это не была страна, в которой он родился, это не была страна, в которой он вырос. Это не был отец, которого он знал меньше половины жизни, и не была мать – он любил ее и знал, что защищать ее стало его обязанностью. И только. Себе? Он еще даже не принадлежал себе. Да и станет когда-нибудь? Все, что он знал – что должен был. И не было важно, кому. Это было просто правильно. И тем не менее, четыре года колледжа были неплохим временем. Если бы Линдси начал рассуждать, то сказал бы, что именно они сформировали его таким, каким он стал. Да, не тяжелые детские годы, и даже не армейская подготовка, а они – окружение, учебные предметы, даже стены кампуса – флаги сине-золотого цвета здания Десятой авеню – подарили Ленноксу любовь к черному юмору, титаническое упрямство, твердость в принятых решениях и умение заболтать даже мертвого так, что он встанет и сделает то, что нужно этому парню. Сейчас он, конечно, не мог знать, что в будущем это ему не поможет. А еще тут Линдси научился улыбаться так, что слова были излишни. Просто беги. Ступенька окончилась дипломом бакалавра и действительно отличными баллами. Теперь у него было все, чтобы поступить в легендарную Полицейскую академию. Свое сердце ему пришлось оставить маме, когда он переезжал из их уютной квартирки в Бруклине в тактическую деревню академии. Ничего нового ему, безусловно, не предстояло - чуть больше полугода постоянных занятий, работы и тренировок. Он не стал героем многосерийного фильма, где кадеты академии прохлаждаются целыми днями. Но даже если бы такая возможность и представилась – он бы не воспользовался ею. Обучение здесь становилось последним, что он совершит, перед тем как на месте пустоты в груди заблестит жетон полиции Нью-Йорка, а место умершей в детстве веры заполнит закон. По всем критериям и дисциплинам у Линдси не возникало проблем – всегда отутюженный и с укладкой волосок к волоску он стрелял ровно туда, куда целился, уголовный кодекс штата был заложен в его голову еще с колледжа, да и в тактике ему не было равных. О полицейской этике нечего было и говорить. Чаще остальных он садился за руль. Не было проблем ни с чем – кроме как с отношениями в коллективе и гребаным межличностным общением. Леннокс мог притворяться, что ему все тут нравятся. До тех пор, пока не открывал рот. Он мог работать в коллективе. Особенно отдельно от него. Он не скрывал, что при надобности пойдет по головам до самого Департамента управления. Вы можете давать или не давать повод. Это не волновало его – он становился своей собственной Справедливостью даже для старших товарищей. В конце концов его оставили в покое – он с лихвой компенсировал этот маленький «недостаток» всеми остальными своими чертами. Вполне естественно, что он не мог выходить в патруль один, но он ничего не говорил. Он просто действовал. По справедливости. Но не стоит думать, что Леннокс был строг и требователен только к окружавшим его на тот момент людям. Со школьной скамьи самый главный человек, которому он не мог позволить расслабиться, был он сам. Он многое мог отдать за то, к чему стремился большую часть сознательной жизни – и в первую очередь положить на алтарь собственных целей и мечт свою душу – авось, что-то с нее и можно взять. Она все равно только мешалась. Он не знал, что делать со свободой и зачем она нужна. За годы он приковал себя цепями долга к мечте восстановить нечто хрупкое и размытое, относительное. Это тоже было не важно. Важно было только то, что за свою относительность он мог бы даже умереть. Или убить.

***

Он выпустился. Церемония прошла сумбурно и громко, наверняка помпезно, но для него как в тумане. Он ничего не понял. Он стал офицером Департамента полиции города Нью-Йорк. И снова ничего не понял. Жизнь закрутилась безумным вихрем. Все встало с ног на голову. Все, что он знал и чему учился – лопнуло, как мыльные пузыри. Все было совсем не таким, как он представлял. Даже правила будто отошли на задний план. Он твердил внутри себя «Ты должен быть справедливым, делай, что правильно, это – закон». Эти слова выжигали его изнутри. И все же... Он вез старшего напарника на черно-белой «Виктории» в простой патруль, а все заканчивалось перестрелкой – свинцовые пули сбивают кирпичный угол, красная крошка летит в лицо, и ты уже не знаешь – будет справедливым сейчас убить стрелка, потому что это оказание сопротивления при аресте, или не им судить, ведь они не судьи. Не ему судить, чья жизнь важнее – этого отморозка или его напарника. Ничья. И в то же время обоих. И наверняка офицера – он даже забыл его фамилию сейчас – дома ждет жена и дети, и его сын вырастет бессердечным ублюдком, потому что смерть его доблестного отца – это несправедливо. Может ли он это решать? Мог бы. За полгода в департаменте Линдси устал. Смертельно устал от принятия решений, он вороха бумаг с отчетностью, от людей, от дня сурка, от ночных патрулей, от себя и своих принципов. Он умер внутри окончательно. Он хотел бы убежать. Он не мог.

***

Через год он остался один. Нет-нет, с мамой все было в порядке, совсем не в этом плане. Просто через год до начальства дошло, что лучше ему работается в одиночестве, а не в паре, что и результативность выше, и костей целых больше. Как и у сослуживцев, так и у правонарушителей. Сказывалась хроническая усталость – Ленноксу было тупо лень разбираться, кто прав, а кто виноват. Справедливости на всех не хватает, извините(сь). Увольнять его также было нецелесообразно. Во-первых, он выполнял месячную норму приводов и за себя, и за соседа. На улицах, по которым он ездил на новенькой, всегда идеально чистой Импале («Викторя» - это как у всех, это не про нас), даже окурка не валялось, а люди делали самые благочестивые лица и мило беседовали. Да и бумажки заполнялись как по учебнику. Во-вторых, он единственный всегда мог выйти в ночь – у него не было семьи, даже девушки, он не отмечал праздники и не пил алкоголя (офицеры из того же отдела шутили, что еще и не спал, и хоть питье крови за ним не замечалось, они бы совсем не удивились). Если без шуток, от вампира его и правда мало что отличало: он был бледен и с легким налетом вековой усталости, но непременно выглажен, выбрит и причесан – на восставшего из могилы зомби совсем не походил – но и живым не назовешь. Ужас и страх точно наводил одним своим появлением. К тому же, при хорошем освещении Леннокс был аристократически красив (как может быть красив мужчина в глазах других мужчин). А при правильном угле – даже чертовски красив. Ему бы сейчас девственниц бросать на кроваво-алые простыни, а нет вот это вот все. В одном не сомневался никто – его сердце холодно и не стучит. Не гоняет кровь и все прочие жидкости. Не способно даже на чувство сострадания, не говоря о каких-либо еще. В нем не было места для этого. Сержанты в сединах вздыхали – двадцать пять лет самая пора гулять и заводить короткие романы, чтобы хватило на всю жизнь, чтобы к тридцати подумать о семье. А он здесь – в этих бумажках по самую макушку. Ночь проводит не в баре, угощая хорошенькую девушку – в машине на холодных, серых, порой очень громких улицах. Линдси не было дела до их вздохов. Он не жалел даже мать, которая прекрасно знала, откуда все это – и, может быть, очень слегка чувствовала вину и ответственность. Он был там, где и хотел. Он знал, что должен быть здесь. Он всегда ждал чего-то. Или кого-то. И не прогадал.

***

Ночь жаркая, июльская. Раскаленный за день воздух и не собирается остывать, только вызывает испарину по всему телу. Тени уже как час утонули в ночном мраке. Окна в домах и квартирах распахнуты – только это никого не спасет. Из некоторых орет музыка, сплетается между собой и образует нечто совсем невразумительное. Пятница. У Леннокса раскалывается голова. Он в топографических ебенях. И будь он на обычном ночном патруле, то спокойно поехал туда, где хотя бы чуть тише. Но они тут, вроде как, в засаде сидят. Когда ему впервые говорят, что имеется некий субъект, которого всеми отделами всех районов ловят без малого год, он не совсем понимает, почему так долго. Нет улик? Он откупается? Это кто-то влиятельный и процесс вести сильно неудобно? Но нет, оказывается, о субъекте известен только один факт. Он стритрейсер. Очень исчерпывающе. На правах лучшего водителя в штате, Леннокс отправляется на первую облаву в составе еще нескольких машин старших офицеров. Он не ожидает чего-то нереального или сверхестественного – он ожидает, что они сейчас приедут на указанный адрес, оцепят территорию и быстренько повяжут всех. А потом он поедет домой и постарается провалиться в небытие – как и каждую ночь не при исполнении. Реальность не сходится с ожиданием. Совсем не сходится. Они не успевают даже доехать до адреса – яркие, тюнингованные, сияющие круче рождественских елок машины гонщиков-нелегалов проносятся им наперерез, будто насмехаясь, завлекая в детскую игру – попробуй, догони. Конечно, они пробуют. Конечно, ничего не выходит. В себя Линдси приходит, только когда они всем составом возвращаются на место сходки гонщиков. На улице грязно и совершенно пусто. Все, что у ни есть – черные полосы на асфальте. И воспоминания о громких сияющих монстрах. Леннокс не забывает о них даже дома. И в особенности он помнит машину, что увидел первой. Темная, кажется, совсем черная, но он не уверен… Совсем не такая яркая, как остальные, ни наклеек, ни опознавательных знаков, но вот парадокс – ее он помнил лучше других. Синяя подсветка врезается в его память и остается там. Он уверен, что это тот, кто им нужен. И он найдет его. Через неделю он оказывается здесь. Ворох искр вылетает из-под колес проносящейся мимо машины в тот момент, когда Линдси уже было отчаялся, что выбрал неподходящее место. И времени думать или стенать не остается – сегодня Справедливость снова на его стороне. А потом его жизнь разделяется на «до» и «после».

***

Шелби оказывается совсем не таким, как в то время, когда Леннокс всеми силами старается поймать его и заточить где-нибудь в недрах Департамента. Он ставит всего себя на это, соглашается на то, на что никогда бы не согласился, даже идет на поистине отчаянную вещь – по крупицам, но совершенно добровольно узнает другого человека. Слушает, врастает в него, хочет знать еще больше – не чтобы было проще поймать – просто потому что хочет. Путается в себе, когда за этим невыносимым мужчиной наконец захлопывается стальная дверь-решетка, а потом узнает себя заново – когда сам приходит освободить его, выпустить на свободу. Свобода? Теперь он бы тоже хотел ее. Нет, Шелби совсем не такой, каким представляется. Он еще хуже. Хуже потому, что от его внутреннего огня и жажды к жизни начала таять пустота с той стороны, на которой Линдси совсем еще недолго носил значок Департамента полиции города Нью-Йорк. От его прикосновений забилось с невиданной раньше силой забытое когда-то сердце. Он ломал все рамки, все законы в его голове и все переворачивал с ног на голову. Снова, и снова, и снова. И если раньше Линдси точно знал, как жить и чего он хочет, но не знал, зачем ему с трудом заглушенные человеческие чувства, то теперь ему сделалось очень-очень плохо. Он впервые почувствовал страх. Он не мог сказать, что принесет ему «завтра». И он все же попробовал ее на вкус. Свободу. И больше не хотел жить без него.

***

Линдси сидел за выставленным во дворе пластиковым столом и наблюдал за солнцем, которое неспешно катилось к невысоким холмикам, начинавшимся сразу через дорогу от высокой сетки-рабицы. Не считая металлического лязганья за его спиной и стрекота сверчков в короткой траве, тут было очень тихо – несвойственная мегаполису тишина. Наступала осень – его двадцать шесть лет подходили к концу. Вообще-то, еще через пару месяцев, но это заставляло его задуматься. Ему было сложно перечислить все, что случилось с ним за год с небольшим. Сложно не потому, что он не помнил – в памяти остался каждый даже самый мелкий момент, - а потому, что моменты эти несли за собой разрушение. За год с небольшим он разрушил и оставил в старой жизни очень многое, фундаментальное для себя. Первой была Справедливость. Он убил ее собственными руками. Ему было не жаль. - Ты замерзнешь, - мягкий голос Шелби шелестит откуда-то сверху и на плечи Леннокса опускается что-то большое и теплое. В нос ударяет запах масла – он видит, что руки у Шаннона черные, и немного ежится. Впрочем, он и сам не многим чище. – Я закончил, так что можем мыть ручки и ехать домой. На месте мертвой справедливости теперь были построены вещи, гораздо более важные. Линдси запрокидывает голову и макушкой упирается в живот Шелби. Смотрит снизу вверх в теплые ореховые глаза и неожиданно даже для себя счастливо улыбается. Его сердце на своем месте, оно горит само и гонит по телу горячую-горячую кровь. У него есть вера – в себя, в этого человека, в них, в будущее – много, во что еще. В этом моменте и в тысяче других за год с небольшим – он снова жив. Здесь и сейчас он уже дома. - Но завтра нам нужно будет приехать? Послезавтра гонка. Он уже знает ответ. Он уже ответил себе на все. Шелби улыбается ему. - Конечно.