Четверка Зеро

Первый

      Мелкий дождь бьет по металлической крыше за его спиной, чертовски раздражая и нарушая гнетущую тишину.       Маленький альфа поднимает голову к небу, чувствуя, как холодные капли стекают по лицу, остужая кожу, но нисколько не залечивая душу. Он опускает взгляд на свои руки, замечая, как под ногтями, которые еще несколько дней назад были в идеальном виде, теперь начала скапливаться грязь, и, кажется, остатки запекшейся крови.       Хосоку плевать, он смотрит на свои руки, словно они чужие, от другого тела и вовсе не принадлежат ему. Он сидит на обшарпанной лавке в забытом уголке отдалённого города, воспринимая реальность, словно сквозь густой туман.       Город, в который его привезли, был словно вечный кошмар, уставший от времени и человечества. По улицам, обитым грязью и разрушающимся камнем, передвигаются замученные тени, обмотанные лохмотьями, с глазами, полными пустоты и отчаяния. В воздухе витает запах гари и плесени — мир, в котором уже начали забывать, что такое свежий воздух или тепло дома. Повсюду валяется мусор и обломки старых зданий, не доживших до того дня, когда их могли бы перестроить.       Тут, среди этих трущоб, Хосок ощущал себя чужим. Будучи сыном одного из влиятельных политиков, он рос среди роскоши и уверенности, что мир крутится вокруг него. У тринадцатилетнего Чон Хосока было всё: роскошный особняк, влиятельный отец, прекрасный заботливый папа, блестящие перспективы и мечты стать выдающимся актёром.       Альфа ещё раз опускает взгляд на свои руки, на которых ещё пару дней назад сверкали золотые часы, подаренные отцом за хорошие оценки в школе, и закусывает губу, сдерживая рвущийся наружу всхлип. До него только начинает доходить, что вся его жизнь отныне такая — в одиночестве, в забытом богом месте, без родных и средств существования.       День, когда мальчик потерял всё, он запечатает в памяти за семью замками и поставит огромных псов охранять вход. Двенадцатое мая — день, когда жизнь семьи Чон разделилась на до и после.       Отец Хосока, Чон Джебом, был достаточно известной личностью в политическом мире. Обладая яркой харизмой и острым умом, он быстро завоевал уважение среди коллег, поднимаясь по карьерной лестнице и утопая в коррупции. Хосок не знает, за что именно его отец брал взятки, но, будучи ребёнком, для которого родители — самые прекрасные люди на свете, осознание неправильности их действий пришло слишком поздно. Примерно тогда, когда он услышал испуганные крики своего отца посреди ночи, он впервые начал осознавать, кем на самом деле была его семья.       Сожалели ли они о такой жизни — Хосок уже никогда не сможет узнать. Охрана президента нагрянула в резиденцию Чон двенадцатого мая в 4:40 утра, расстреляв охрану, прислугу и, заставив Джебома перед собственной смертью наблюдать, как испускает дух его любимый омега.       Крики отца до сих пор слышатся мальчику, даже за тысячи километров от места событий. Охрана сжалилась над маленьким альфой, который с огромными испуганными глазами держал на руках тело своего отца, не проронив ни слова, ни слезинки. Его, напуганного, вымазанного чужой кровью, отправили из города, считая, что юнец, выросший в золотых пеленках, не протянет самостоятельно в Гуандоне и нескольких недель.       Хосок в очередной раз оглядывает пустеющую улицу безразличным взглядом. Страшный сон никак не хотел заканчиваться. Он вновь и вновь возвращался в жестокую реальность из воспоминаний об отцовском доме и теплых руках папы.       Хосок — лишь жертва, пешка в чужой игре, выжившая по нелепому стечению обстоятельств. Охрана просто не захотела марать руки о странного молчаливого паренька, который лишь сотрясался в беззвучных рыданиях.       Внутри него что-то сломалось в один миг, перечеркнув прошлое и стерев наброски будущего.       Прямо сейчас Хосок терял себя в этом мире, поглощённом ненавистью, но, тем не менее, всё ещё пытался найти внутри себя опору, выход. Он не мог принять, что его жизнь разрушена так резко и так беспощадно. Этот город был чужд ему, но он в данный момент был не менее чужд и самому себе. В Гуандоне у каждого своя боль, но нет тех, кто мог бы понять его боль. Он один.       Скитаясь по грязным улицам, он вышел к небольшому обшарпанному дому с ржавой табличкой и без двери, и, войдя внутрь, обнаружил лежащих на разных тряпках в ряд детей примерно его возраста.       Об этом месте ему днём рассказал старик на площади, что любезно угостил яблоком и дал попить воды. Этот приют для сирот отныне будет служить ему домом, пристанищем лишь для его оболочки, пока сердце всё ещё остаётся в прошлом, в воспоминаниях о том, что жестоко отобрали, не объясняя причин.       Так прошли долгие месяцы в постоянной борьбе за выживание и внутренней борьбе, что была сильнее любого голода и дискомфорта. Хосок не мог простить ни того, кто убил его семью, ни своего отца, ни самого себя за то, что оказался здесь, в этом запущенном месте. Трущобы служили ему огнём, в котором закалялась сталь. В этих улицах не было места для мечт. С каждой секундой, проведённой в этом месте, он всё сильнее ощущал, как из его сердца вытекает вся надежда, что когда-то может быть по-другому.       Со временем светлое прошлое стало казаться иллюзией, больной фантазией о лучшем мире, которого попросту не существует. Эмоции так и не находили выход, альфа попросту замкнулся в себе, показывая миру совсем другую личность.       Молодой Хосок быстро стал одним из главных в приюте, завоевав доверие ровесников и благоговение у младших, что тянулись к его теплой улыбке и уверенным речам, которые он так умело толкал, будучи актёром от природы.       Мечта стерлась о суровую реальность, превратив грёзы о театре в навык выживания, позволяющий заводить полезные связи и зарабатывать на кусок хлеба. Пугающая реальность стала казаться чем-то привычным, но боль никогда не притуплялась, а лишь ждала своего часа, чтобы выбраться наружу и испепелить всех, кто хотя бы отдалённо был причастен к произошедшему.       Ненависть и боль нашли выход в тот день, когда в город прибыл губернатор из столицы с проверкой финансового состояния граждан. Его не волновали люди и их бедственное положение, всё, что искал политик в богом забытом месте, — спрятанные деньги и покорность в глазах замученных людей.       Именно в тот момент Хосок понял, как сильно ненавидит не только президента, но и всю политическую систему, считающую себя выше обычных людей. Его отец был таким же… Альфе стало противно от самого себя, беспомощного, грязного сына политика, чьи руки, вероятно, также в крови.       Последнее, что помнит тринадцатилетний мальчишка, прежде чем резко выхватил у застигнутого врасплох охранника железную дубину и ударил губернатора со всей силы по голове, — это разрывающая внутренности ярость и всепоглощающая боль. А дальше был холод металла в руках, ветер возле лица при замахе и крики боли губернатора.       Хосока моментально скрутили, вырубив чем-то тяжелым по голове, а очнулся он от резкой боли, разрывающей кожу на спине. В агонии он не сразу осознал свое положение: он раздет по пояс, привязан к столбу в центре площади, а по спине хлещет кожаный кнут, от которого при каждом ударе буквально лопается кожа на спине.       Собственные крики кажутся чужими, но больше удивляет то, что злость внутри заставляет стоически терпеть пытку, обещая отомстить любой ценой.       Впервые за все эти месяцы альфа вновь почувствовал себя живым, позволяя себе принять свою судьбу и то, кем он является на самом деле.       Хосок станет палачом политиков, тех, кто считает себя выше человеческой жизни. Исправит ошибки своего отца и очистит мир от боли, что сильнее физической. Ким Джэджун заплатит за всё, что сотворил.       Альфа не знает, когда именно потерял сознание от боли, сколько времени продлились пытки и кто именно отвязал его истерзанное тело от столба. Открыв глаза в незнакомом помещении, первое, на чем сосредоточилось его внимание, — яркий свет от чересчур белых стен и едкий запах крови и медикаментов. Он лежал на животе, ощущая под собой мягкий матрац и понимая, что давно забыл, каково это — находиться в чистоте и тепле. Резкий вздох и попытка пошевелится отдавалась невыносимой болью по всему телу, в частности в спине, с которой, как показалось парню, был снят скальп.       Хосок делает несколько попыток оглядеть помещение, прежде чем со скрипом открывается дверь, и он замечает чёрные лакированные ботинки и классические дорогие брюки на незнакомце, который медленно приближается к койке.       Опустившись на стул возле Хосока, гость слегка сгибается, чтобы альфе не пришлось шевелиться и травмироваться ещё больше. Перед глазами Хосока — изучающее лицо молодого мужчины лет двадцати пяти в дорогом костюме. Гость не улыбается и не кажется враждебным. Волосы зачесаны назад, а на руке сверкают часы, похожие на те, что отец подарил Хосоку незадолго до гибели.       — Как ты? — голос тихий, но уверенный, в глазах нет жалости или презрения, лишь интерес.       — Скажите мне, — собственный голос звучит глухо и надломлено, — я когда-нибудь смогу ходить? Мне ведь не сломали спину?       — Это всё, что тебя сейчас волнует? — лицо напротив трогает едва заметная улыбка, которая не кажется издевательской. Незнакомец выпрямляется на стуле, закидывая ногу на ногу, и молчит несколько секунд, прежде чем продолжить. — Тебя били несколько часов, превратив твою спину в кровавое месиво. Операция длилась три часа, кости позвоночника чудом не сломаны, но кожа… после долгого восстановления останутся рубцы и шрамы. А учитывая, что ты ещё малец, по мере твоего взросления рубцы будут тянуться, и придётся делать ещё несколько операций.       — Кожа волнует меня меньше всего. Главное, что ходить смогу и руки функционируют.       — А зачем тебе твоё тело? Куда ты собрался идти и что делать этими руками? — незнакомец на стуле вновь наклоняется, пытаясь заглянуть парню в душу через глаза, но натыкается лишь на холодный решительный взгляд.       — Убью всех политиков.       — Ты не боишься произносить такие громкие слова при человеке, которого никогда не видел? А вдруг я один из них?       — Если бы вы были одним из них, то не стали бы спасать мне жизнь. Не знаю, кто вы, но кажется, я вам нужен.       — Ты здесь, потому что в свои тринадцать сумел отобрать у военного оружие, ударить прокурора по голове, а потом стоически вынес пытку, ни разу не попросив о пощаде. Ты отличаешься от остальных жителей Гуандона, у тебя какая-то особенная ненависть. И твоя сдержанность сейчас… я не понимаю, что ты на самом деле чувствуешь. Ты чем-то похож на меня.       — Сдержанностью?       — Нет, своей ненавистью, что ждёт нужного часа, чтобы вырваться наружу. Откуда ты в этом богом забытом месте?       — Скажу, если расскажете, кто вы.       Собеседник встаёт со стула и опускается на корточки прямо напротив лица Хосока.       — Зови меня Зеро. Я давно искал таких, как ты. И я помогу тебе совершить твою вендетту. Ты получишь всё, о чём мечтаешь.       — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что вы хотите от меня взамен?       — Твою преданность. У нас общие враги, но накажем мы их постепенно и так, как я скажу.       Зеро вытягивает вперёд руку, медленно опуская ладонь на голову мальчика, словно приучает дикого необузданного зверя, чей потенциал и ярость ему до конца так пока и не ясны. Три года спустя…

Второй

      Юнги стоит у окна, глядя на закат, который с каждым мгновением окрашивает небо в красный цвет — почти как кровь. В голове тишина, но звучит она громче самых смелых мыслей. Альфа пытается найти в себе силы, чтобы понять, как жить дальше, но пока будущее кажется чем-то туманным и пугающим. Сердце всё ещё разрывает от невероятной тоски, несмотря на то, что слёзы уже высохли, а тела родных и близких погребены по всем законам и с почестями.       Сын великих революционеров, которых любили и уважали, в свои пятнадцать лет в одночасье стал лидером, на которого смотрят с надеждой и ждут активных действий. Но в его глазах сейчас лишь страх и боль. Юнги всего пятнадцать, а спасённые смотрят на него как на последнюю надежду. Как он может быть тем, кто их спасёт, если сам не знает, как выжить?       Семья Мин, несмотря на то, что не имела власти и богатого происхождения, стала символом борьбы, символом надежды для всех тех, кто страдал под гнётом жестокой власти. Отец был революционером, который сражался за будущее, за свободу и равенство. Папа был потомственным лекарем — его ум спасал сотни жизней, его знания давали людям шанс на будущее. Люди любили и уважали их пару, преданно доверяли им свои жизни. Юнги с самого детства впитывал в себя эти идеалы, верил в то, что мир можно изменить, если бороться за правое дело. Он верил в победу. А теперь всё разрушилось.       Говорят, что когда президент узнал о том, какую большую ячейку сопротивления удалось создать семье Мин в трущобах, его ярость была неописуема. Он приказал уничтожить всех, кто имел хоть какое-то отношение к революционерам, которые действовали в открытую, не боясь смело смотреть в лицо врагу и продвигать свои идеалы мира.       Папа, отец… Юнги помнит, как в город въехали броневики с вооружёнными военными, словно против них сейчас из трущоб выйдет вооружённая армия, а не запуганные голодные люди, чьим самым большим оружием была надежда и храбрость. Помнит последние слова отца, который умолял защитить людей, спасти омег и детей, спасти папу. Помнит, как папа в последний раз обнял его, прежде чем выхватить оружие и ринуться обратно к любви всей своей жизни.       Родители пожертвовали собой, возложив на сына бремя своих идеалов и главенство над людьми: испуганными, слабыми, потерявшими своих близких и надежду на лучшее будущее.       Поначалу Юнги было слишком страшно, чтобы поверить в реальность, но когда он увидел их тела, что-то внутри сломалось. Это было не просто убийство. Это была попытка стереть всё, за что его родители сражались всю свою жизнь.       За спиной Юнги теперь выжившие, кто продолжает верить в идеалы семьи Мин. На плечах — большая ответственность, а внутри — пустота. Он стоит среди разрушений, среди тёмных теней, чувствует на себе взгляды тех, кого спас, но не понимает, как ему бороться с властью. Его родители боролись всю жизнь, но проиграли. Они храбро и открыто заявляли о своих взглядах, а об их казни не расскажут по телевизору, не снимут фильм, не напишут в истории.       Методы нужно менять, но что он может сделать? Как спасти всех этих людей, что остались без дома и средств существования?       Альфа ощущает, как страх сжирает его изнутри. Он всего лишь юнец. Юнец, который потерял всё: свою семью, своё место в мире и свою веру в победу. Он стал тем, кто теперь должен быть сильным, но на самом деле, глубоко внутри был таким же растерянным и сломленным, как и все вокруг.       Юнги понимает, что нельзя останавливаться, что нужно продолжать бороться, но как? Как сражаться с такой огромной, жестокой властью? И что он, мальчик, может противопоставить этому?       Он пытается вспомнить слова своего отца, его веру в победу, но всё, что осталось в душе, — это пустота и горечь утраты. Как быть, когда ты уже потерял свою семью, когда твои мечты превратились в пепел, и всё, во что ты верил, развалилось на части?       Юнги чувствует, как мир рушится вокруг, и не знает, что делать с этим грузом ответственности, который теперь висит на его плечах. Но в этом городе, полном боли и страха, единственным светом остается его решимость. Он не может позволить себе сдаться, не имеет на это никакого права.       Он сам ещё мальчишка, но выбора нет. Родители доверили ему жизни людей, и он обязан идти вперёд, несмотря на свою боль. В его глазах огонь — слабый, но ещё не погасший. Огонь, который когда-то разгорелся в его родителях и теперь передался ему. Юнги понимает, что борьба еще не окончена. Что бы ни происходило, он не может оставить людей, которые в него верят.       Говорят, что дорога возникает под ногами идущего, и юный альфа решил начать с людей. Он собственноручно помогал выжившим восстанавливать дома, налаживать быт, залечивал раны, а по ночам писал огрызком карандаша в старой тетради историю своих родителей, пытаясь увековечить таким образом их идеалы в истории и не забыть самому.       Записывая их жизнь, он словно вел немой диалог со своими родителями, брал у каждого из них интервью, словно они сидели рядом в плохо освещённой комнате, нашептывая ответы и советы в самое ухо.       Впоследствии он стал толкать пламенные речи, всё больше копируя своего отца и, таким образом, возвращая людям былую надежду и боевой дух.       Спустя год уже с близлежащих городов к нему стали тянуться люди, что раньше были преданы его семье, и шестнадцатилетний мальчик заработал славу юного оратора и спасителя. Все это вдыхало в Юнги жизнь, но не заглушало желание мести. Выступать открыто было неразумно, а как победить скрытно — альфа не понимал.       Усложняло положение и то, что за год все запасы ресурсов, накопленные годами, были использованы, а заявлять о себе и просить помощи у государства выжившие не могли.       Как спасти людей в маленьком городе, где нет возможности зарабатывать или вести сельское хозяйство? Все было уничтожено, а создавать с нуля, как оказалось, без связей и знаний Юнги не умел. Альфы почти полностью были убиты во время нападения, поэтому и советы спросить было не у кого. Просить помощи у городов поблизости также было сумасшествием — обстановка там была не сильно лучше.       Примерно в это же время, словно стервятник, поджидающий, когда добыча окончательно ослабнет, на его пороге появился высокий мужчина в старом плаще, под которым скрывался дорогой костюм-тройка. Мужчина, оглядев скромный плесневелый дом, сел в кресло напротив юного лидера и протянул ему руку.       Он пообещал позаботиться о людях Юнги, дать им кров, пищу и финансы, а юному альфе он дал нечто большее — идею, как покончить с властью изнутри.       Оставалось лишь поклясться ему, Зеро, в верности и последовать за ним, что Юнги не колеблясь, глядя на то, как впервые облегчённо выдыхают люди, доверившие ему свои жизни.

Третий

      Мой лучший друг       Рассвет наступит вновь       Ни темнота, ни время года,       Не длятся вечно       Может, с цветением вишни       Закончится эта зима       Я скучаю по тебе, скучаю по тебе       Подожди ещё немного,       Хотя бы ещё несколько ночей,       Я приду, чтобы встретиться с тобой.       Омега прикрывает глаза, полностью отдаваясь музыке, и падает на колени, вверяя все свои эмоции редким зрителям.       Импровизированная сцена Чимина располагалась в углу старой площади, а полусгнившие доски неприятно скрипели, норовя обвалиться под весом совсем хрупкого тринадцатилетнего омеги. Старые растянутые кеды, туго завязанные старыми шнурками вокруг ног, больно сдавливали ноги, но для омеги это было неважно.       Танец был единственным, что давало ему хоть какой-то смысл в этом мире. Он двигался так, будто сам воздух становился частью его тела — легким, свободным, не привязанным ни к чему. В его глазах горел огонь, огонь мечты, которую он сам себе не мог даже выразить словами.       Сегодняшний день не сильно отличался от предыдущих: он будет самозабвенно танцевать, пока работает его старый, потрескавшийся от времени магнитофон, а в конце дня, когда площадь опустеет и все работяги вернутся домой с заводов, он спустится со сцены и заглянет в свой мешок для пожертвований в надежде на хоть какой-то скудный ужин.       Сегодняшний день не должен был стать особенным, но у судьбы всегда заранее подготовлен сценарий, вносящий собственные коррективы в наши планы.       Позади омеги вдалеке послышался гул поезда и скрежет металла по железнодорожным путям, что не могло предвещать ничего хорошего. Обычно эта дорога использовалась для экспорта угля в столицу и близлежащие города, где также были заводы, но сейчас, в начале месяца, появление гостей означало лишь одно: из Паона прибыла армия президента с очередными репрессиями.       Воздух на площади мгновенно стал еще тяжелее, чем раньше, словно страх людей можно было ощутить, только руку протяни. Омеги в панике стали уводить детей с улицы, толкаясь и сбивая все на своем пути, старики закрывали окна и ставни, в надежде переждать очередную бурю незамеченными, а Чимин лишь выключил магнитофон, и на улице повисла удушающая тишина.       Омега не боялся армии. В свои тринадцать он уже не раз смотрел в глаза смерти, отчасти мечтая о ней, ведь теперь на той стороне его ждал отец — единственный родной человек в этой жизни. Отца не стало полгода назад, и все, что оставалось Чимину, — ждать своего конца, бесстрашно глядя в глаза палачам, посланным системой.       Терять нечего, в жизни есть лишь мечта стать великим танцором, которой, по сути, не суждено сбыться, поэтому и смысла убегать никакого нет. Совсем наоборот, омега опускается на сгнившие доски своей сцены и достает из кармана зажигалку, мечтая устроить армии прощальный салют.       Крики людей и тяжелые шаги приближались с огромной скоростью, а омега стал ощущать спиной могильный холод, улыбаясь при этом как сумасшедший.       — Убегай! Беги отсюда! — кричит ему юный омега, проносясь по площади и с опаской оглядываясь назад.       За спиной Чимина — настоящая смерть, что дышит ему в загривок, а с лица так и не сходит сумасшедшая широкая улыбка. Омеге впервые за долгое время хорошо. На душе покой и предвкушение от встречи с отцом. Он шумно выдыхает, когда на площади появляется армия президента, глядя на безумца с неприкрытым интересом.       — Мальчик, тебя не учили, что элитный отряд нашего президента надо уважать? Или ты тут как раз в качестве подарка нам?       — Остынь, он еще совсем ребенок.       — Не такой уж он и ребенок, вполне симпатичный, омега явно.       От услышанного у Чимина к горлу подкатывает тошнота, которая действует лучше отрезвляющей пощечины. Он поднимается на сцене, доставая зажигалку из кармана старых шорт и нажимает на кнопку, продолжая улыбаться.       — Спокойной ночи, ублюдки, — кричит омега, роняя зажигалку в щель между деревянными досками.       Момент, и испуг на лицах альф внизу сменяется на издевательский смех.       Чимин ощущает, как горло сдавливает от страха.       Порох.       Порох под сценой, видимо, совсем отсырел.       Удушающее чувство несправедливости накрывает с головой. Он делает несколько шагов назад, испуганно глядя, как к нему, словно хищники, приближаются несколько взрослых альф с ружьями наперевес.       Животный страх и ужас окончательно загребают в свои цепкие лапы, когда он осознает, что бежать уже некуда, он в ловушке, и умереть быстро не получится.       — Отец, — произносит омега одними губами, — прошу тебя, последний раз, помоги мне!       Толпа обезумевших альф все сильнее окольцовывает маленькую сцену, и Чимин жмурит глаза, пытаясь унять дрожь в теле. Внезапный взрыв за спинами альф мгновенно оглушает, путая мысли и поднимая в воздух густые клубы пыли.       На площадь резко въезжает большой джип, сбивая нескольких солдат с ног, а в следующую секунду с пассажирской стороны выпрыгивает высокая фигура в черном костюме и маске, скрывающей лицо. В руках сверкают длинные острые ножи, а боевой клич под маской проникает в самое нутро испуганного омеги.       — Эй вы, ублюдки, а на альфу пойти слабо? Или ваших яиц только на маленького омегу хватает? — незнакомец крутит нож в руке, явно забавляясь и предвкушая.       Вслед за ним со стороны водителя появляется еще одна фигура с пистолетом, а Чимин чувствует, как ноги сами несут его подальше от места битвы, ощущая, как собственное сердце вот-вот вырвется из груди от испуга.       Он бежит по опустевшим улицам, отмечая по пути явно заметные капли свежей крови на асфальте, но старается не думать о том, кому она может принадлежать. Вдалеке виднеется едва заметный проход в заброшенную шахту, где обычно прячутся горожане во время нападений, и омега, не думая ни секунды, ныряет в узкую щель, вдыхая затхлый запах плесени.       Здесь, в небольшом углублении, он бежит по узкому коридору, смешиваясь с толпой омег с детьми, что жмутся друг к другу, со страхом оглядываясь назад.       Во всей этой суматохе омега не сразу чувствует, как кто-то хватает его за кисть, с силой выдергивая из толпы и ведя куда-то в темноту заброшенных пещер. Страх отпускает как только Чимин улавливает едва знакомый запах, исходящий от парня в таком же черном костюме и маске, как у тех смельчаков на площади.       Оказавшись наедине в одной из пещер, незнакомец снимает с лица маску, даря омеге до боли знакомую и родную улыбку.       — Юнги! — омега бросается к альфе в объятия, утопая в тепле и знакомом запахе, который напоминает ему о доме и безопасности.       — Я уже думал, что окончательно сошел с ума, увидев тебя на площади! Как ты здесь оказался? Я думал, вы с отцом поехали в Кайсон! Я искал вас там!       У омеги слезы бесконтрольно текут по щекам, пока Юнги стирает их теплой рукой, глядя на мальчика как на восьмое чудо света, как на призрака прошлого, что напоминает об утерянном, забытом и похороненном в самых далеких уголках своей памяти.       Чимин напоминает альфе о доме и родителях. Отец омеги был близким другом семьи Мин, и Чимин почти каждый день был в их доме, танцуя смешные детские танцы и веселя Юнги, что был старше его на несколько лет. Чимин рос на его глазах и был тем единственным светом, который часто вспоминался бессонными ночами, как напоминание о том, что в мире еще существует что-то светлое и хорошее.       — Мы не доехали до Кайсона, — всхлипывает омега, — у нас закончились средства, да и отец почувствовал себя плохо. Мы остановились тут ненадолго, но в больнице выяснилось, что у отца отказывает печень, — омега переходит на истерику, чувствуя, как вся накопившаяся боль выходит на поверхность рядом с близким человеком, — он умер через несколько месяцев, я его даже похоронить нормально не смог, — омега падает на Юнги, зарываясь куда-то альфе в шею и воет, чувствуя, как тяжелая рука заботливо гладит его по спине.       — Я тут, я рядом, Мини, все будет хорошо. Я тебя одного не брошу. Знаешь, — Юнги отрывает от себя омегу, заглядывая ему в глаза, — моей семьи тоже больше нет, но я теперь не один. У меня есть братья, это они помогли тебе на площади. Мы тебя в обиду не дадим.       — Твои родители погибли? Но… но как? Они же…       — Они отдали жизни за свои идеалы и надежды, мне удалось спасти несколько человек в ту ночь, и я стал главным вместо отца.       — Но тебе же сейчас не больше семнадцати…       — Верно, ты все правильно помнишь, — альфа тепло улыбается, глядя на омегу с трепетом, — но я, кажется, справился. Они почти восстановили город, а я уже больше полугода служу великому человеку, который спас меня и моих братьев. Мы прибыли сюда вслед за армией, нам нужны сведения. Как только мы возьмем несколько солдат в плен, то уедем отсюда. Ты поедешь со мной!       В глазах альфы Чимин увидел ту же искорку, которую замечал ранее в его родителях. Это был момент, когда воспоминания нахлынули с новой силой, и омега впервые за долгое время наконец обрел покой в душе. Он вновь утыкается в плечо альфы, немного расслабляясь в родных руках.       — Ты не один, Чимин. Теперь я буду заботиться о тебе.

Четвертый

      Мужчина аккуратно ступает по разрушенным временем дорогам Дачона, опасливо оглядываясь по сторонам.       Густой туман стелется по улицам, словно живое существо, поглощая звуки и наполняя воздух холодной неясностью. Полуразрушенные здания по обе стороны от узкой дороги зияют пустыми окнами и потрескавшимися фасадами, будто ушедшие в забвение. В некоторых местах стены покрыты граффити — искажёнными изображениями, которые кажутся зловещими в свете тусклых уличных фонарей.       Зеро сильнее кутается в серый потрёпанный плащ и сворачивает за угол, где отодвигает фанеру и входит в полуразрушенный двухэтажный гараж.       Горящая лампа под потолком первого этажа свидетельствует о том, что хозяин дома здесь, и мужчина снимает капюшон, неспешно подходя к узкой ржавой лесенке, ведущей на второй этаж.       Тишина кажется слишком давящей, и альфа осторожно ставит правую ногу на ступеньки, вслушиваясь в тишину второго этажа.       — Я тебе не враг, — нарушает мужчина напряжённую тишину, — Я хочу лишь поговорить, так что не стреляй сразу.       Ответа не следует, и Зеро, шумно выдыхая, ставит вторую ногу на лесенку, решительно поднимаясь наверх.       Второй этаж оказывается больше, чем казалось снаружи. В полумраке помещения выделяется небольшая кровать в углу комнаты с несколькими подушками. Рядом — маленький деревянный столик и пара коробок, служащих, видимо, заменителем шкафа. В центре висит старая боксерская груша, а у стены стоят несколько стеклянных бутылок, аккуратно расположенных на сложенных кирпичах.       — Это у тебя тир? — мужчина восхищённо осматривает гору бутылок на кирпичах. — Очень умно! Мне говорили, что ты способный, но я, признаться, удивлён.       Раздается щелчок, и Зеро чувствует, как ему в затылок упирается холодный металл пистолета.       Мужчина покорно поднимает руки вверх, медленно оборачиваясь и с интересом разглядывая дикого зверька, который наконец решил показаться. Перед ним стоял высокий плечистый парень в старых спортивных штанах и чёрной толстовке, с бесстрашием глядя на незваного гостя чёрными, как ночь, глазами.       — Меня зовут Зеро, я много слышал о тебе, как, думаю, и ты обо мне. Я хочу предложить тебе помощь. Давай мы поговорим и, если тебе не понравится мое предложение, то ты меня пристрелишь. По рукам?       Взгляд молодого альфы напротив не меняется даже в тот момент, когда Зеро подходит вплотную к дулу пистолета, бесстрашно прислоняясь к нему лбом. Парень медленно опускает оружие, но не ставит его на предохранитель, выражая всем своим видом готовность выстрелить в любой момент.       Зеро расслабленно опускается на единственный стул в помещении, откидываясь на спинку и закуривая. Он гонялся за этим мальчишкой несколько долгих месяцев. О юном, но жестоком стрелке из трущоб ходили слухи далеко за пределами Дачона. Молчаливый парнишка в свои шестнадцать в одиночку заставил толпу полицейских, которые приехали поразвлекаться с местными омегами-сиротами, в ужасе бежать из города, буквально со спущенными по щиколотку штанами.       От местных Зеро узнал, что у парня есть только имя — Чонгук, но ни о его родителях, ни о происхождении никто ничего не знает. Говорят, что мальчик однажды просто появился в городе: маленький, испуганный и в засохшей чужой крови. Он мало разговаривал, но с годами научился больше доверять людям и даже часто защищал слабых, жестоко расправляясь с обидчиками.       Парень перед Зеро действительно очень напоминает дикого зверя, который готов напасть в любой момент.       — Хочешь сигарету? — мужчина протягивает парню пачку, пристально наблюдая за его реакцией, а когда тот удобнее перехватывает пистолет в руке, тяжело вздыхает, убирая сигареты обратно в карман, — Я начинаю понимать, почему люди Дачона тебя побаиваются, несмотря на то, что ты не раз спасал их шкуры. Я слышал, что ты в одиночку прогнал из города семь взрослых альф в полицейской форме.       — Они не альфы, а мерзкое зверьё, — раздается грубый голос, а Зеро, не сдерживаясь, улыбается.       — Умеешь всё-таки говорить, это радует.       — Что ты хочешь от меня? — Чонгук начинает раздражаться, сверкая чёрными глазами в полумраке.       — Я хочу предложить тебе свою помощь. Если ты слышал обо мне, то должен знать, что я уже несколько лет тайно создаю организацию за пределами столицы для борьбы с властью. Помимо основной организации я также создаю небольшой элитный отряд из самых одарённых, куда хочу тебя пригласить. У меня есть ресурсы, связи и возможности. Отомстить Джэджуну и свергнуть всю систему невозможно за несколько дней — это долгий и тонкий процесс, и мне нужны лучшие из лучших. Если пойдёшь со мной, то у тебя будут все шансы и возможности. Единственное, что я прошу взамен, — это подчинение. Я вижу, что тебе небезразличны судьбы простых людей и ты не боишься марать руки. Мы вместе отомстим власти за всё, но моими методами. Что скажешь? — Зеро гордо выдыхает густой сигаретный дым в воздух, глядя на непроницаемое лицо напротив.       — Нет.       — Что? Почему? — мужчина не замечает, как пепел начинает падать ему на дорогие брюки, выглядывающие из-под старого плаща.       — Ты себя слышишь? Ты звучишь так же, как эти ублюдки у власти. Ты хочешь заменить систему своей. Я не хочу в этом участвовать, мне и тут хорошо.       — Ты… — Зеро медленно вдыхает ртом воздух, сдерживая нервозность, — я дам тебе возможность подумать над моим предложением до завтрашнего вечера, потом мне нужно будет уехать.       Мужчина поднимается со стула и обходит альфу, не глядя на него, но останавливается у лестницы, буравя спину парня взглядом.       — Подумай, Чонгук. У нас у всех есть выбор: прожить эту жизнь как жертва системы, покорно принимая тот факт, что все мы пешки в руках власти, либо начать играть по-крупному, бороться и отомстить, чтобы следующие поколения не испытывали того, с чем столкнулись мы, что пришлось пережить тебе. Я не знаю, что произошло с тобой в детстве, и какие шрамы ты так отчаянно хочешь обмыть в чужой крови, но легче тебе станет только когда ты доберёшься до верхушки, а без меня ты не справишься. Ты боец, но сидя в этом гараже, ты спасёшь лишь десятки, когда можешь спасти тысячи.       Мужчина скрывается на первом этаже, оставляя Чонгука наедине со своими мыслями и нагревшимся в горячей руке металлом пистолета.       Альфа несколько минут стоит, не двигаясь, прислушиваясь к отдалённым звукам ночного города, проникающим через дырявые окна гаража. Он чувствует, как пульс стучит в висках, и будто бы всё вокруг замедляется, оставляя только его мысли и голос Зеро, который всё ещё эхом отдаётся в голове.       Он не может стереть из памяти своё прошлое, не может забыть боль, а мелкие успехи не приносят облегчения израненной душе. Парень никогда не хотел становиться монстром, орудием убийства, но сама жизнь привела его на этот путь, вручив в руки пистолет и прилагающийся к нему талант.       Он всегда мечтал о справедливости, как и другие грезил о том, что однажды система рухнет, и все виновные получат по заслугам. Но возможно ли действительно изменить систему, не став такими же чудовищами, как те, против кого они борются?       Чонгук подходит к своему старому, потрёпанному столику возле кровати, где лежит единственный предмет, напоминающий ему о том, что когда-то были родители, что сам он всё ещё человек. Маленькая серебряная подвеска в форме солнца была с ним в тот день, когда он попал в Дачон. Вроде она ранее висела на шее его папы, но Чонгук не уверен точно. Ему было пять лет, когда родителей не стало, буквально у него на глазах. Кажется, они были связаны с министерством обороны и пытались пойти против системы президента, а возможно, детское воображение это выдумало, дорисовав в сознании супергеройские плащи родителям.       Так или иначе, они вряд ли бы обрадовались, если бы увидели, во что превратился их сын. Для Чонгука обычные моменты, обычная жизнь… Всё это давно стало невозможным.       Он кладёт кулон в карман штанов и снова хватает пистолет, ощущая холод металла в руках. Это оружие было с ним уже слишком долго, и он начал чувствовать, что оно — не просто инструмент, а часть его самого. Он устал бороться с этим миром в одиночку. А что, если Зеро прав? Что, если это единственная возможность сделать хоть что-то значимое?       Чонгук решает, что ему нужно больше времени. Завтра он примет решение. Но сейчас ему нужно остаться здесь, в этом холодном, пустом гараже, и думать. Слишком много рисков, слишком много неизвестных переменных, но… пламя ненависти сжирает его изнутри, а в этом маленьком городе не найдётся средства, чтобы его потушить.       Он смотрит в узкое заклеенное изолентой окно и начинает думать о планах, которые могут помочь ему выжить в этом хаосе. Ему нужно больше информации, навыков, больше людей, которые могут помочь. Он готов принять помощь Зеро, но только на своих условиях. Он не будет просто пешкой в чьей-то игре.       Завтра он решит, что делать дальше.       — Завтра, — шепчет он себе под нос.       Следующий день встречает альфу сильным ветром, пробивающимся сквозь щели ржавого металла и гулом спешащих на завод мужчин.       Чонгук открывает глаза, устремляя взгляд в потолок. В ушах продолжает звучать голос Зеро, как непрерывный шёпот, как напоминание о том, что ему предстоит выбрать путь — и путь этот не обещает быть лёгким.       Ещё один день выживания и окутывающей со всех сторон безнадёги действует на альфу как звонкая пощёчина. Вот оказывается как бывает, когда тебе предоставляют выбор, говоря этим, что жизнь можно жить по-другому: смириться или бороться, а если бороться, то за собственную жизнь или же за общее лучшее будущее? И откуда в пареньке, выросшем на улице, столько альтруизма — он и сам не знает, но жизнь внезапно кажется невыносимой и никчёмной без цели.       Чонгук окидывает взглядом свой гараж в последний раз и выходит из него с маленьким потрёпанным рюкзаком, в котором лежат лишь добытые непосильным трудом пистолеты.       Возможно, жизнь сделала выбор за него, но решение пришло само собой, и на душе сразу стало легче.       Он будет бороться, он сделает всё, что сможет, даже если ради этого окончательно превратится в монстра.

***

      — Почему мы здесь? — Чонгук оглядывает небольшое кафе на окраине Паона, куда Зеро привез его сразу с долгой дороги, — Я думал, что ты сразу отвезешь меня к остальным. Как ты там их назвал… Четверка Зеро?       — Сейчас Тройка, — мужчина медленно отпивает горячий кофе из чашки и опускает её на стол, переводя взгляд, полный боли, на парня, — Четвертый нас предал и погиб по собственной глупости. — В глазах Зеро плещется ненависть, перемешанная с разочарованием. — Он оказался слишком слабохарактерным и импульсивным мальчишкой… Его застрелили, как только он проник на территорию дома президента. Я сначала поговорю с Тройкой сам, подготовлю их. Смерть брата подкосила их моральный дух. Они не признаются, но я это вижу. Не думаю, что они будут готовы принять тебя сразу после потери. Да и ты, — Зеро вновь оглядывает парня изучающим взглядом, — не особо социально адаптирован и общителен.       — Так ты беспокоишься за моральное состояние своих подопечных будущих убийц? — Чонгук усмехается, крутя в руках непривычно красивую для его глаз белоснежную кружку с кофе.       — Без обид, но я возлагаю на вас слишком большие надежды. Вы все ещё не переросли юношеский максимализм, но со временем станете самым сильным орудием против власти.       Альфа поглядывает на свои часы и поднимается с места, кутаясь в кашемировое пальто.       — Поживешь какое-то время в доме прислуги на моей территории. Можешь пользоваться тренажерным залом и небольшим тиром в подвале. Понаблюдаю за твоей адаптацией и подготовлю твоих братьев.

***

      Сталь закаляется лишь в тот момент, когда сначала предается огню, что плавит её, формируя новую форму из старого, а затем резко охлаждается.       Этот процесс символизирует преображение, трансформацию, где горячая, мягкая масса становится чем-то прочным и непоколебимым, готовым противостоять любым испытаниям.       А что же жизнь человека?       Мы начинаем свой путь, подобно мягкой и податливой стали, полные надежд, мечтаний, готовые наивно воспринимать мир. Но с каждым испытанием, с каждой болью, с каждым падением, мы подвергаемся своим закалкам — моментам, которые требуют силы воли и внутренней стойкости.       Как сталь, что сохраняет свою форму и крепость после остывания, так и человек, переживший жизненные бури и штормы, становится более уверенным, более закалённым.       Зеро стоит перед своими подопечными, перед своей Четверкой, глядя на каждого из них с неподдельной гордостью и каким-то отцовским восхищением. Его надежда, его армия, его семья.       — Каждый из вас, — начинает мужчина свою речь, глядя на парней, — стоит сейчас здесь, потому что его жизнь была сломана Ким Джэджуном. У нас с вами разные истории, но одна общая цель. Я дал и продолжу давать вам всё необходимое, чтобы вы стали самой лучшей версией себя. Взамен я прошу от каждого из вас не только талант и самоотдачу, но и преданность. Вы все поклялись мне в верности. Я воспитал в вас кодекс чести, и надеюсь, что вы никогда не забудете мои уроки и мою доброту. Вы — моя армия. Вы принадлежите мне, вы — Четверка Зеро.       Четверка низко кланяется, и Зеро впервые чувствует покалывание на кончиках пальцев от предвкушения. У него не может не получиться, он нашел лучших из лучших — сломанных и разбитых утят, которых удалось превратить в прекрасных лебедей.       Чон Хосок научился контролировать свою ярость, став беспощадным Джокером, чьи эмоции и поведение невозможно предугадать. Первый — сила Четверки. Его ярость, артистичность и внутренний огонь породили смертоносное оружие, что бьет точно в цель либо словом, либо острым кинжалом. Будучи харизматичным от природы, Хосок стал айдолом, великим актером, которым когда-то мечтал стать. Жизнь, всё же, забавная штука: его детская мечта стать актером позволила Зеро осуществить свою мечту и внедрить Хосока в узкий круг приближенных к президенту айдолов.       Мин Юнги, сын революционеров, что в свои пятнадцать был вынужден повести за собой людей. Он стал разумом Четверки, той опорой и внутренним негласным лидером, в котором нуждались хаотичные, обозленные на весь мир молодые люди. Его острый ум и проницательность, его язык и перо сделали его знаменитым репортером, которому удалось подобраться к президенту на расстояние вытянутой руки. Личный информатор, двойной шпион. Гордость Зеро.       Пак Чимин — юный омега, которого Юнги однажды привел с собой, заявив, что он теперь член их семьи. В Чимине была та притягательная искра бесстрашия, та страсть к жизни и искусству, которую Зеро когда-то видел в своем любимом. Чимин стал сердцем Четверки, что принесло с собой покой и объединение. Поначалу мужчина замечал, что омеге тяжела его роль, да и никогда не планировал брать в ряды элитных бойцов омегу. Но теперь он понимает, что сама судьба послала ему в помощь именно Чимина. Впоследствии Чимин стал средством для проникновения в самые глубокие тайны диктаторской власти. Омеге удалось подобраться к президенту ближе всех.       И наконец, Чонгук, Четвертый. Замкнутый, жестокий, потерявшийся в себе мальчишка из трущоб, что каким-то невообразимым образом смог вновь воссоединить Четверку, сделав из неё настоящую семью. После предательства и потери одного из братьев, остальные пали духом, утопая в утрате и собственных сомнениях. Чонгук стал душой Четверки. Даже самоуверенный и жесткий Чон Хосок признал в молодом альфе брата и, впоследствии, взял под своё крыло, видя в нём отголоски прошлого себя. Зеро нисколько не удивился, когда перед зачислением Чонгука на службу тот заявил, что хочет взять себе фамилию любимого хена. Так появился Чон Чонгук — великий снайпер, что стал для остальных напоминанием о том, что даже у таких сломанных жизнью, как все они, может быть семья.       Семья, выкованная трущобами.