Хорохор

      Снаружи зарешёченных окон стелилась холодная сибирская ночь. Свет в отделении вот-вот погаснет и всё крыло погрузится в густую темноту. Санитарка уже кончила лениво развозить грязь вонючей тряпкой по кафельному полу, из палат кое-где доносились приглушенные голоса и шарканье тапочек, кряхтела устало панцирная сетка старого матраса. Две припозднившихся практикантки семенили вдоль стены точно мыши – юрко и беззвучно, стараясь не нарушить устоявшуюся полутишину больничного коридора, но не забывая при том украдкой бросать взгляд в приоткрытые двери палат. — О, видишь, вон тот, переломанный весь лежит, — склонившись шепнула та, что была выше своей менее длинноногой приятельницы, — Вот о нём как раз в газетах тогда писали. Давно еще, месяца три наверное прошло. Помнишь? — Помню-помню, жуть такая, — закивала своей пуделиной причёской белоликая сильно накрашенная девица, еще раз обернувшись на оставшийся позади дверной проём, — Но я думаю это случай несчастный всё таки. Тогда уж декабрь был, гололёд на дорогах такой... — Ну не знаю, Кать. Не нам судить, пусть следствие разбирается. Его ж сюда к нам, на Алеутскую, из больницы сразу для экспертизы амбулаторной направили. Вот там и посмотрим как оно всё выходит. — Ага, — давя зевоту протянула студентка, — Сегодня девушка, говорят, приходила. Тёмненькая такая, в очках, спрашивала его. Но её конечно не пустили, только передачку приняли — пряников пакет целый. А больше его никто и не вспоминает, родные все видать отвернулись... Голоса терялись в эхе коридорной пустоты и вскоре следуя примеру девичьих силуэтов растаяли в темноте лестничного пролёта, провожаемые усталым, но пристальным взглядом. Веки опустились под гнётом зачавшихся в уголках глаз слёз, и юноша нехотя лёг на прибитую по-тюремному к полу железную койку, превозмогая боль в загипсованном предплечье и окольцованной жёстким воротником шее. Он потупил взгляд в черноту окна, обозначив в ней одинокую белую точку уличного фонаря. А был ли это несчастный случай? Ответ на этот вопрос теперь не имел никакой важности, что сам Леонид, казалось, понимал явственнее других. *** Мать лишили родительских прав, едва Лёне исполнилось семь и сейчас свою доприютскую жизнь с нею он помнил совсем уж смутно. Ярким, до трепетных слёз жгущим в груди пятнышком отзывалось далёкое воспоминание — высокая, с доброй улыбкой пунцовых губ тётя-милиционер держит тщедушного мальчонку усадив к себе на колени и приговаривает что-то ласково, полушёпотом, пока тот вертит в руках выуженное из её сумки зеркальце в блестящей железной оправе. Такой нежности прежде мальчик не знал, а потому сидел смирно, притаившись, будто страшась сделать лишнее движение, способное спугнуть чары пахнувшей щемящими нос ягодными духами феи, гладившей его растрёпанные, немытые волосы. Да, бывали дни, когда вместо подзатыльников и тычков мама норовила проявить к сыну заботу, но ждать от нее ласки не приходилось — своими пьяными объятьями она скорее душила, а по голове трепала широкой ладонью небрежно, как щенка, вместо аромата духов обдавая смрадом перегара. Вот и тогда, еле вороча языком она сидела на скрипучем табурете с тлеющим бычком меж пальцев, выплёвывая нервно сигаретный дым в пространство крохотной кухоньки, заваленной немытой посудой, бутылками и хрустящими под ногами тараканьими трупами. Двое людей в форме журили её как-то вяло, без всякого энтузиазма, заранее оценив безрезультативность своих слов и лишь чиркая что-то время от времени в заготовленных под это дело бланках. На сей раз, после всех прежних попыток вразумить родительницу, Лёню забрали с концами, определив сперва в приют, а затем, когда все судилища были окончены, а бумаги подписаны — в детский дом. Бороться за сына мать не стала, такое положение вещей, кажется, полностью её устраивало. Опасения касаемо того, что обузу в виде мальчика скинут на бабку тоже сразу отпали — у той до потолка заваленная хламом квартира и инвалидность по шизофрении. И этот слепой эгоизм матери Лёня не простил до сих пор. Нет, он не любил её и не скучал, не плакал ночами в уголок пододеяльника отвернувшись к стенке, как другие детдомовцы. Он лишь прокручивал в голове события минувших лет, полных боли, отчаяния и страха, всё более себя убеждая — жизнь с любой матерью была бы лучше того, что подстерегало его в стенах казённого дома, окруженного ржавым, скривившим прутья под тяжестью лет забором. И сон в ворохе грязного тряпья на голом матрасе служившем ему кроватью, и дешёвая тушёнка с запахом собачьих консервов на завтрак, и ночи проведённые лёжа на коврике у дверей своей же квартиры в холодном подъезде — мальчик готов был отдать любые несметные богатства, только бы вернуть это назад. Сейчас же, всё чего Леонид желал собралось в одну пульсирующую, налитую кровью точку, до размеров которой съёжился рассудок — никогда больше не помнить. Стереть из головы их лица, руки, запахи и голоса.    С самых первых дней детский дом не вселял в Лёню добрых надежд. Дети, походившие на сухощавых волчат в одинаковых хлопковых рубашонках, стриженные все не взирая на пол также одинаково — под горшок — по большей части оказались к нему враждебны. Кто-то уже давно сбился в свои клубки по интересам, не желая принимать чужаков, кто-то играл сам по себе, бесцельно раскладывая по паласу криволиких пластмассовых солдатиков или елозя затупившимся карандашом о лист бумаги. Воспитанники, казалось, избегали даже смотреть в сторону новенького — рыжий и веснушчатый, с грубым, не позволявшим до конца сомкнуть губы шрамом от заячьей губы, служившим свидетельством маминого увлечения спиртным во время беременности, он вызывал в детях лишь смех и презрение. За обедом ему всегда приходилось выбирать крайний стол у окна, рядом с Мишей Мячиным — дистрофичным, бледным как настенная побелка мальчиком в одних колготах. Тот никогда не носил майки, всё время молчал и раздражающе болтал под столом ногами, размазывая остывшую гречку по сколотой у краешка тарелке. Лёня очень скоро заметил, что остальные детдомовцы обходились с Мишей также как и с ним, если не хуже. Кто-то из мальчишек то и дело норовил щипнуть дистрофика, тряхнуть грубо за плечо или смахнуть со стола его миллиметр к миллиметру выстроенную шеренгу кубиков, за чем всякий раз следовала громогласная истерика. Лёня всегда был тихим ребёнком, даже забитым, так что претендовать на признание сверстников ему не приходилось. Свой статус изгоя мальчик принял смирно и безропотно, пропуская мимо все тычки и издёвки — ему это не впервой. Сверстники были хоть и жестоки, но в полномочиях своих ограничены, в отличии от старших детей, руки которых развязали сами же воспитатели, наказав им, что называется, следить за дисциплиной. Пятнадцати, а то и шестнадцатилетним лбам было дозволено колотить младших за любую мелкую провинность в виде опоздания на ужин или разговоров в постели после отбоя. На детских спинах багровели свежие рубцы лопнувшей от ударов ремня кожи, перекрывая крест на крест тёмные, уже застарелые шрамы. В качестве более мягкой на их взгляд воспитательной меры, подростки также могли впрягать младших воспитанников стирать их носки, драить унитазы голыми руками или ночь напролёт нагишом стоять у стенки в общей спальне. Поначалу Лёне доставалось редко, но даже роли немого свидетеля было достаточно, чтобы накрепко укоренить в душе страх перед этими рослыми розовощёкими парнями, кажущимися ему, тщедушному девятилетке, такими взрослыми и сильными. Заводилой всегда выступал Вася Киклевин — детина под два метра ростом с мелкими, глубоко посаженными глазами и сплющенным в лепёшку носом, пыхтящий как брахицефальный бульдог. Бритый под нолик и слегка сутулый Пипша, которого все знавали только по его причудливой фамилии всегда держался своего плечистого товарища, в любой драке выглядывая из-за его спины только лишь за тем чтобы бросить пару бранных воскликов — на большее его трусливая натура казалась неспособной. Третьим был Вовка Шкалин, или же Шкалик — носатый блондин походивший на молодого гусака, с удивительно длинными, густыми ресницами, которыми он умел хлопать так, что воспитатели тут же прощали ему все проступки. Последний из четвёрки, Кирилл Лиханов — высокий, прыщавый мальчишка дурно пахнущий застарелым потом и куревом, всегда носил закинутым на плечо вафельное полотенце. При удобном случае он скручивал его в тугой жгут и с самодовольным видом свинопаса, сгоняющего скот в хлев, хлестал по шеям провинившихся детдомовцев. Стоило этой компании появиться на пороге спальни или игровой, рокот детских голосов тут же стихал и в комнате воцарялась склепная тишина, пахнущая животным страхом — кому-то обязательно не поздоровится. Особенно "везучим", как определил Лёня еще в первые недели, оказывался тот самый плаксивый Мишка в растянутых колготах. Пипша с Киклевиным часто заходили в спальню только затем чтобы поднять его с кровати и грубо выволочь за дверь, как безвольную куклу. Возвращался Миша не меньше чем через полчаса весь взмокший и лохматый. Он тёр зарёванные глаза и накрываясь с головой одеялом тихонько поскуливал, бормоча что-то себе под нос. Чем так ужасно провинился мальчик, заслужив себе отдельное, вероятно очень болючее и обидное наказание Лёня не знал, сколько бы не ломал себе голову. Он не ведал покоя, стараясь выудить ответ на свой каверзный вопрос у самого Мишки, но всё было бестолку — на любые расспросы мальчик лишь опускал глаза и продолжал с деланой увлечённостью возиться ложкой в клейстерной каше, напрочь игнорируя Лёнино присутствие. Но так просто оставлять эту загадку Лёня не желал. В следующий ночной визит Киклевина с Пипшей он тихонько прошмыгнул в коридор вслед за ними и плетущимся чуть левее Мишкой, походившим не то на неразбуженную сомнамбулу, не то на сломанного заводного прыгунка. Троица остановилась у конца коридора, прямо перед заставленным пышными геранями окном, и вполне ожидаемо скрылась в дверном проёме мужского туалета. "Они точно его там бьют! Просто так! А он ведь даже ничего не сделал!" — затарабанило в Лёниной черепной коробке, и пока он обдумывал как быть с такой вопиющей несправедливостью — рассказать воспитателям или плюнуть, лишний раз не навлекая на свою голову проблем, из проёма высунулась кривая морда Киклевина. Подросток подслеповато щурясь завертел головой, дёрнул своим кривым носом точно бы принюхиваясь, и таки выцепил взглядом из коридорного полумрака застывший у стены мальчишеский силуэт. Лёня, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах тут же рванул с места, захлопнув за собой дверь спальной комнаты так сильно, что дрожь стекла в её раме отдавала в уши еще с четверть минуты. Не смотря на то, что Киклевин за ним так и не вернулся, оставшаяся ночь прошла для мальчика без сна. Наутро, собравшись с духом он поспешил разыскать воспитательницу: — Галина Павловна, — заглянул мальчик в глаза женщине, безразлично ворочавшей в ладонях наполовину обчищенный мандарин, — Старшие уводят Мишку в туалет и там его бьют!.. — А ты что же, Дорофеев, в ябеды заделался? —  тучная, обёрнутая в походивший на цветастую штору балахон старуха бросала на него гневливый взгляд, едва угадывавшийся из под валиков надбровных дуг, — Если Миша захочет мне что-то сказать он сам подойдёт. А ябед никто не любит. Поди, поди давай отсюдова... Дай наконец поесть в тишине! Ни минуты покоя! Совершенно сконфуженный и растерянный, Лёня провёл день стараясь более не вспоминать неприятный инцидент. Ему не хотелось вдобавок ко всему прослыть ябедой. А ночью, едва свет в многоголосых спальнях с красноклювыми цыплятами на обоях погас, за ним пришли, грубо вытолкав из ямы скрипучей панцирной кровати. — Давай-давай, шуруй, — взяла его за зашеек длиннопалая, липкая от пота рука, наклонив головой к полу, как подконвойного зека. Этот момент повторится еще не один десяток раз, и так отчетливо врежется Лёне в память, что стереть его не удастся даже самой жесткой мочалкой, окрашивая мыльную пену розовым в пылу истошных стараний. А скрутивший желудок тугим узлом холод при виде ещё трёх стоящих подле кабинок силуэтов, таких же поджарых, большеруких, выжидающе переступавших с ноги на ногу, спустя многие годы будет давать о себе знать всякий раз окажись Леонид один на один с кем-то посторонним в узкой кабине лифта. За исключением кучки подростков и самого Лёни, от страха сделавшегося бледным как мел, в туалете никого не было. Неладное почуялось сразу и мальчик обернулся через плечо на приведшего его подростка с недоброй усмешкой мявшего кулаки в карманах. Лёня был полон решимости сорваться с места, прошмыгнуть мимо, найти воспитательницу и рассказать о намерениях старших ребятах его излупить, но первый удар в живот тут же осадил мальчика на заплёванный кафельный пол. Он успел лишь сморщиться от копьём пронзившей копчик боли, и слёзы сами хлынули из глаз. Это была последняя минута неведения — когда детский разум еще не знал, что в мире есть вещи куда более страшные, чем простые кулачные тумаки. Барахтавшегося на мокром кафеле, его ухватив за шкварник поволокли куда-то в тёмный, дальний угол туалета, больно приложив спиной о чугунную батарею. — Шкалик, держи ему голову, — скомандовал Киклевин, туповато выпячив нижнюю губу и звякнув пряжкой солдатского ремня. Лёня вновь предпринял попытку к бегству, но тут же схватил ногой по рёбрам. Пипша смотрел на него сверху вниз и скалился в дебиловатой улыбке, обнажая воспалённые дёсны: — Йщо хошь, выбльдок? Не хошь так не рыпайсь! — просипел он надломленным голосом, словно разрубая каждое слово на куски и тут же сглатывая по букве. Лёня не хотел, а потому послушно притих, позволяя жилистой руке Шкалина ухватить себя за чуб. Он успел изо всех сил зажмурить налитые слезами глаза в надежде, что так будет легче вынести уготовленную ему постыдную, гадкую участь. Остаток ночи, поруганный и мокрый, вгрызаясь зубами в кусок хозяйственного мыла так, будто то была засохшая хлебная корка и с час полоская рот под краном, Лёня и вообразить себе не мог — это еще цветочки, лишь малая кровь. Ягодки будут дальше. Рисуя ночами в своем мозгу страшные картины того, чем может обернуться отказ, мальчик послушно шёл в туалет всякий раз как кто-то из шпаны заявлялся по его душу. Иногда Лёне, как он сам считал, несказанно везло, ибо всё на что у подростков хватало охоты — тычки в тонкое детское запястье тлеющими окурками, при том непременно загадывая про себя, вскрикнет Лёня или же на сей раз сумеет вытерпеть жестокую забаву. Мальчик почти всегда сдавался, позволяя себе жалобно "айкнуть", а то бывало и садануть пяткой по голени крепко державшего его руку Лиханова. За этим неотвратимо следовала расплата в виде отбитых рёбер и кровящего носа, что в любом случае было куда сноснее тех дней, какие Лёня считал самыми страшными. В такие дни из туалета приходилось возвращаться на дрожащих полусогнутых, волочась вдоль стеночки и подвывая тихонько от острой боли, ощутимой так, словно тебя разодрали надвое аки тряпичную куклу — вдоль, ровно пополам. Вскоре это начало происходить и в свете дня. Без всякой охоты бросавшие попутные взгляды в сторону туалета воспитатели лишь раз за разом, безучастно, на одной тональности голосили: — Ну что вы там толпитесь, мальчики! Хватит вам уже хорохориться! Подростки быстро вобрали вычурное словечко в свой скудный лексикон: — Ну чё, пошли похорохоримся? — с трудом сдерживал истерический гогот Пипша, разевая во все зубы свою смердящую обезьянью пасть над Лёниным ухом.   Это протяжное, распевное слово въелось в память Лёни особенным образом. Такое нелепое и неуместное, брошенное словно глумливая насмешка над его бедой, оно весело перекатывалось на языке, точно бы самой своей сутью потешаясь над несчастным мальчиком. А затёртая детская книжка поучительных стишков, выуженная с самой дальней полки высокого серванта, казалось, издевательски удваивала и без того уродливо-комический эффект — даже здесь Лёню отыскало напоминание о его каждодневном кошмаре: "Жил да был в стране заветной Хорохор. Был собою неприметный — Невысокий и нестатный. На макушечке — вихор. Хорохор вихор пригладит. Запряжёт лошадку, сядет: — Ну, Каурушка, айда! В лоб ему пурга хлобыщет, Хорохор же только свищет: — Не беда. К вам приду уж я всегда!" *** Пришел он не сразу. Как сейчас смутно помнилось юноше, по меньшей мере спустя два месяца с начала его мытарств. Разжевывая пресную рыбную котлету на коренных зубах — передние были предприимчиво выбиты раньше положенного им срока — Лёня смотрел за спину жадно хлюпавшему ложкой чернявому мальчишке, занырнувшему в тарелку с супом по самые брови. Там, слонясь к затёртой спинками стульев побелке, вытянулось упираясь в потолок что-то большое, тёмное, облепив стену грязным пятном. Едва почувствовав на себе взгляд мальчика субстанция собрала свои небрежные очертания в узкую чёрную полоску, растворившись в идеально с ней стыкующейся тени двери. Эта невнятная сцена длилась от силы секунд пять, а потому уже позже прокручивая её у себя в голове Лёня не мог точно сказать, так ли оно всё было, и было ли вовсе. Теперь, даже в такие часы когда мучители его по обыденности не донимали, мальчик не мог позволить себе расправить одеревеневших от напряжения плеч и вдохнуть полной грудью. Непонятная тревога строгой осой жалила в самый мозг, лишая сна и заставляя вздрагивать от каждого случайного движения на периферии зрения. В ту особенно холодную, липшую гнилыми листьями к подошвам осень, пронырая чёрная тень стала являться мальчику всё чаще, а аккурат к зиме окончательно созрела, обрела форму, готовая показать свою истинную личину. Лёня лежал на ледяном кафеле в углу дальней туалетной кабинки, сотрясаемый крупной дрожью, когда напротив, в тусклом свете потолочных ламп собралось из рябой черноты нечто. Оно стояло перед мальчиком совершенно не таясь, во весь рост, и являло ему свою безобразную наружность безо всякого стыда. Напротив, казалось, чудовище умышленно изощрилось из всех возможных форм принять самую ужасающую и отвратную для ребёнка — длинноносая звериная морда с торчащим из пасти кончиком распухшего синюшного языка, обнажённые отсутствием щёк ряды гнилых человеческих зубов. Костистое, угловатое тело, отдалённо походившее на людское. Мясистые свиные уши ороговевшими хрящами торчали из черепа, кожа на котором также местами отсутствовала. Меж ними раскинулись в стороны два корявых, все в лохмотьях слезшей кожи лосиных рога. Бугры и гнойные плеши расползались склизким месивом по всему искривленному туловищу местами обнажая гнилую мышечную ткань, бурая шерсть торчала мокрыми клочьями. Между двух гипертрофированно длинных, согнутых в коленях ног, сочащихся все той же липкой смолоподобной дрянью, свисал корявый половой отросток. Но самая тошнотворно неправильная, леденящая кровь деталь была отмечена Лёней не сразу — всё тело существа невинно поблёскивая облепляли яркие, разноформенные конфетти, вместе с обрывками мишуры, крошечными бумажными обрезками и цветными катышками. Неуместные праздничные декорации набились в уголки горящих, сочащихся гноем глаз чудища, вразнобой покрыли весь его пульсирующий торс, смешиваясь с вязкими зловонными соками. Лёня смотрел на возвышавшуюся пред ним образину завороженно, не в силах отнять взгляда. В голове пронеслось — Хорохор. Именно это имя носило существо, мальчик знал наверняка. Порождённое его болью, кровью и слезами, собравшееся по крупицам из нестерпимых мук, оно стояло недвижимое, взирая на своего визави огоньками круглых глаз. Уже затемно Лёню нашла техничка, лежащим на прежнем месте. Бледный, скрюченный и обмочившийся он крепко спал, уткнувши голову в пыльный угол за унитазом. Полногрудая женщина в толстых жёлтых перчатках остервенело кричала что-то ему в ухо, пинками вышвыривая прочь, но мальчик не слышал. Всё о чем он мог думать — липкая смоль, ползущая вверх по его рукам, облепившая щёки. В душе он пробыл дольше всех, но так и не смог оттереть невидимую, но явственно ощутимую грязь, въевшуюся в кожу. От домыслов о том, что существо лизало его тело своим набрякшим коровьим языком, оставляя этот вязкий смольный след, Лёню едва не вырвало. Он провалившись в тяжёлую черноту сна, едва тело приняло горизонтальное положение, а на утро обнаружил на простыне пару маленьких, колючих звёздочек — самые обычные конфетти, походившие на те, какими заполняют новогодние хлопушки. С того дня Хорохор стал приходить регулярно. Он стоял за стенкой кабинки и таращил мутные склеры, всякий раз когда подростки измывались над мальчиком. Прятался за грузным полотном занавеса в актовом зале, когда Лёня репетировал вместе с группой представление для грядущей новогодней ёлки. Стоявший в самом хвосте близ тёмных кулис мальчик ощущал смердящее звериное дыхание в свою спину. В спальне Хорохор становился у самого изголовья кровати, обхватывая узластыми пальцами железную спинку и Лёня не спал всю ночь, чувствуя его запах — сигаретный дым, застарелый пот, дешёвый едкий одеколон. Но за всё это время, тварь ни разу не проронила хоть единый звук. — Кто ты? — в очередной раз скованный ужасом Лёня разрубил тишину, сам поражаясь своей безрассудной смелости. И тварь вдруг отозвалась. — Угадай. Её пресный, не имевший ни формы, ни объёма голос звучал из ниоткуда и отовсюду одновременно, заполняя раскалённый мозг. Он был бесполым, бестелесным, но вселял парализующий, животный страх. Мурашки тут же забегали по спине мальчика, поднимая дыбом бесцветные волоски на руках. Лёня ощущал нутром, совершенно точно знал — в этом голосе была заключена горечь всего человечества, боль тысяч детей, хруст ломавшихся позвонков. Всё самое зверское и дикое, что есть в мире прорезалось сквозь его хладнокровную статичность. — Ты дьявол? — пролепетал ребёнок, впившись ногтями в свои ладони. — Почти. Внезапный восклик извне, вполне себе человеческий и крайне негодующий заставил Лёню дёрнуться: — Дорофеев! Ты меня хоть слышишь?! — тощая как швабра воспитательница с собранной в лохматый пучок кошмой волос оскалилась, уткнув венозные руки в бока, — С кем ты разговариваешь, малахольный? Мальчик поднял голову, и действительно — перед ним была лишь голая стена с парой торчащих ржавых гвоздиков от снятой полки. И ни намёка на недавнее присутствие безобразной истоты. Следующие три года, слипшиеся в одно кроваво-бурое месиво, Хорохор не оставлял Лёню, как и его мучители. Порой он пропадал, не давая о себе знать по нескольку месяцев, но всегда неизменно возвращался. Лёня принял его как неизбежную данность, свыкнувшись с отвратительным существом также смиренно, как и с прочими своими тягостями. Хорохор был единственным кто разделял с мальчиком его горе, созерцал оное немым свидетелем. Но не смотря на то донимал мучая собою, как воспалённый гнойный нарыв рано или поздно обещавший лопнуть. Кончилось всё также внезапно, как и зачалось. Когда двое самых старших изуверов, Киклевин с Лихановым, вынужденно покинули стены детского дома по достижению своего совершеннолетия. Отвалился затем и Шкалин, загремев в колонию за пару дней до своего восемнадцатого дня рождения — хищение со взломом, тяжкие телесные и угон автомобиля. Пипша же был слишком труслив чтобы бесчинствовать в одиночку. После нескольких лет страданий снизошло долгожданное спасение, но легче Лёне отчего-то не стало. Жизнь никогда уже не возвратила себе прежних красок, протекая так, будто на голову всё время был наброшен удушающий пыльный мешок. Несчастный ребёнок вырос в угрюмого, тихого подростка, смотревшего на мир, как на жука которого намеревался раздавить тяжёлой подошвой. Что до Хорохора — тот также исчез почти сразу. Глупая детская фантазия, порождённая мозгом дабы не рехнуться окончательно и бесповоротно. Так объяснял себе все имевшие место быть события уже повзрослевший Леонид. Впрочем, большая часть воспоминаний о существе стёрлась, истончилась до невнятных пятен, позволив разуму забыть его отвратительный облик. Но не всю ту грязь. Едкая, липкая смола то и дело проступала среди капель пота, выступившего на дрожащем теле после пробуждения от очередного кошмара. И тогда юноша принимался её смывать, оттирать мочалкой, с каждым разом неуклонно стервенея — сильнее, отчаяннее, жёстче.  Годы летели, сменяя друг друга. Один проходит мимо, следом другой. Вот только был выпускной из детского дома, приторная речь директрисы отчеканенным голоском, белые шарики в небо — Лёнин пошёл косо, запутался в проводах и повис пожухлым листом, — дальше училище, диплом столяра, в армию не взяли — обострился гастрит. Там уж и миллениум настал, век новый пошёл; жизнь в комнатке два на два у деда Васильича, отыскавшегося по случайности родственника с материной стороны, копеечные подработки — мойщиком на шиномонтажке, копщиком на Бактинском кладбище. За эти пару-тройку лет Леонид чуть возмужал, посмелел, даже похорошел лицом, но душою остался всё также искалечен. Шрамы от окурков на левой руке юноша забил кривым партаком почти до локтя — лого дэт-металл группы с языколомным названием Сепультура, которой он на тот момент заслушивался с товарищами по училищу. С теми же товарищами хорошую завёл дружбу, ночами мотался в их компании по недостроям затарившись Клинским или крутил гайки старой дедовой девятки в гараже. Позже сдал на права, единственный из компании, чем был очень за себя горд, и до утра катал пьяную улюлюкающую гурьбу по пустым улицам. Но где-то внутри саднило, как и в прежние дни, не отпуская. Крепчало и прибавлялось к зиме, потом подуспокаивалось, стихало, но только затем, чтобы снова пнуть под дых бесплодной истерикой посреди дня, вязким кошмарным сновиденьем или физически нестерпимым ощущением грязи, липкого чужого пота, слюны и прочих жидкостей, которые мозг непременно командовал смыть, оттереть, отодрать — и вот уже Леонид стоит посреди крохотной ванной с металлической посудной мочалкой в руке, скрупулёзно сдирая с щёк, лба, шеи ткани сочащиеся желтоватой лимфой, слой за слоем, пока к горлу не подкатит тошнота. — Етить твою налево! Чёй-т с лицом у тебя сделалося? — по утру хватался за сердце рукою Васильич, сталкиваясь в проходе дверей со своим названым внуком. — Аллергия, — каждый раз лукавил Лёня, стыдливо пряча за воротником свитера свои стигматы, — Заманала уже, проклятая, мучит, мучит... А на чё так и не пойму... *** Васильич не был глубоким стариком. Его исполосованное морщинами лицо со впавшими водянистыми глазами и дряблое исхудавшее тело были результатом цирроза, медленно пожиравшего мужчину уже не один год. Он жил на скудную пенсию по инвалидности, пропивая дни в маленькой квартирке на первом этаже сталинской двухэтажки, такой же ветхой, смердящей и давно уж истлевшей как и он сам. Делить с Васильичем жилплощадь удовольствия было мало, но деваться некуда. В замен на крышу над головой, Лёня чем мог помогал болезному родственнику по хозяйству и по первой же просьбе отстёгивал денег на бутылку, тайно надеясь, что так век Васильича скорее сочтётся; хотя на завещание намекать пока не смел — слишком алчным и очевидным сделало бы это его замысел в дедовых глазах. Но, старик и сам был не промах, и завёл как-то с Лёней следующий разговор: — Подумал бы ты о будущем своём, о деньгах, — уставился он на парня пожелтевшими склерами, как-то ехидно приподняв уголки губ, — Чего тебе лопатой махать без толку? Пойди давай, сдай на категорию и вози народ. Вон, как я в свое время. И платят там недурно, между прочим-то... На комнатку себе накопишь, а там уж как пойдёт. — Ну, можно наверное... — Лёня замялся. — "Ну" всё да "ну"... Лапти гну! — дед потёр лысый затылок и запрокинул рюмку, — Я позвоню завтра, спрошу за тебя, и пойдешь выучишься. Ты ж вроде не дурак уродился, да и баранку крутить мозгов шибко не надобно.  И Лёня пошёл, ибо выбора особого у него и не оставалось. Кто ж его знает, деда того — возьмёт еще да за дверь выставит, ежели скажешь слово против. К тому же, деньги в его ситуации действительно лишними не будут. Вот так просто и неожиданно для себя самого, спустя три с небольшим месяца Леонид заделался водителем маршрутного автобуса с Черемошников до самой Спичфабрики. Перемотанный синей изолентой руль старого, приятно хрустящего коробкой пазика на удивление мягко ложился в руки и работа почти не изнуряла, скорее даже наоборот — забивала напрочь мысли, занимала голову, помогая отвлечься от каждодневных мытарств. Даже аллергия, и та стала донимать всё реже. Руки же сами тянулись сделать что-то хорошее, обозначить как-то свою общность с рычащим маршрутным скакуном — тут вот, кольчужку из деревянных бусин на водительское сиденье бросить, там календарик маленький у окошка приткнуть — свежий, за 2004 год, со Снегуркой блестящей, на дно денежного лотка котовый ус на счастье, сбоку — наклеек немножко, тех что с грудастыми девами — в жвачках когда-то попались и осели в кармане джинс безо всякой нужды, а теперь вот на что-то сгодятся; иконку малёхоньку на приборную панель обязательно. В общем, втянулся Лёня в своё новое дело совсем не на шутку — ездил с прытью бывалого маршрутчика строго по графику, с пассажирами был всегда в меру обходителен и казалось, ни в какой подмоге не нуждался. Но скоро Васильич её ему подыскал: — Янка, та что дочка Людкина, завтра с тобой поедет кондуктором, — пробасил дед, мусоля между губ истлевший бычок, — Я договорился. Лёне понадобилось время, чтобы как следует упорядочить внезапную новость, изобилующую незнакомыми именами. Но кинув таки наскучивший бычок в ржавую жестянку, Васильич разъяснил — Людмила Петровна, старая его знакомая из дома напротив, ищет уже год как куда пристроить свою неохотную к учёбе дочь. То и была Янка Мичурина — девчонка восемнадцати лет, бросившая на полпути до окончания железнодорожный техникум, куда ее как в последний вагон с надеждой закинула было мать — нигде больше с такими оценками не брали. Увидев новоиспечённую кондукторшу впервые Леонид серьёзно её не воспринял. Хотя, точнее сказать, не воспринял вообще никак. И уж точно не увидел в девушке хоть малость близкого по духу собеседника. Низенькая, тощавая, в побитой молью овечьей дублёнке с нахлобученным меховым капюшоном и шитых бисером белых унтах почти до колена, она выглядела совершенно нелепо, сама, казалось, не придавая этому никакого значения. Не красавица, но совершенно никак не дурнушка — лицо тонкогубое сильно-сильно нарумянено, глаза тёмные антрацитовые не то имеют азиатский разрез, не то хитрый прищур — тут поди разбери за железной оправой вечно запотевающих очков. Отнесясь к своей новой напарнице сперва скептически, Лёня был с нею немногословен и неприветлив. Хотя, скорее всё это получалось так, ненароком — волнение и тревога, преследующие его по пятам без всякого на то повода держали тетиву нервов натянутой даже в таких невинных по своей сути ситуациях.Но Янка оказалась не пальцем деланной. В перерывах между подсчётом мелочи и перепалками с "зайцами" она не оставляла попыток разговорить юношу, подступаясь к нему под разными заковыристыми предлогами. И о дружеских жестах не забывала: — Вот, держи! Любишь такие? — не без усилий выудив из глубокого кармана дублёнки горсть барбарисок девушка рассыпала их посередь накрытого узорчатым половиком капота, подпихивая ладонью ближе к Лёне. Устоять перед такой учтивостью парень не смог — барбариски он любил до безумства. Янка на Лёнину беду оказалась неприлично болтлива, и уже спустя неделю поездок в её компании, он многое о девушке разузнал из первых уст. Людмила Петровна, та что её мать, оказывается, трудилась вот уже третий десяток лет на благо российской геологии, большую часть времени пропадая в долгих полевых командировках. Без пристального родительского надзора Янка совсем забросила учёбу, проводя дни с шумными компаниями, местом сборищ которых нередко становилась оставленная под дочкин присмотр квартира. Прознав о том, что делается у них дома в её отсутствие скандалов мать устраивать не стала, а лишь выдвинула ультиматум — ежели Янке не хочется оказаться на улице, пущай тогда идёт кондуктором с утра до ночи, чтоб на гулянки времени не оставалось. Пришлось соглашаться. И всё же, ультиматум соблюдался не долго — совсем скоро и сам Лёня стал частым Янкиным гостем, единожды поддавшись её уговорам заскочить на чай после смены, а после взяв это за привычку. Нередко юноша сам напрашивался, каждый раз осторожно намекая на ночёвку. Спать в прокуренной, разящей лекарствами и сыростью дедовой двушке удовольствия было мало, тут любая альтернатива окажется кстати. Янка охотно принимала гостя у себя, укладывая его в маминой спальне. Вечера они коротали на уютной жёлтой кухне с клетчатыми занавесками, под гундёж радиоприёмника и нескончаемый поток Янкиной болтовни. При ближайшем рассмотрении девушка оказалась неплохим собеседником. Очень уж занимательно толковала что-то про своих ближайших предков коренных сибиряков, их брошенные посёлки где-то далеко за чертой города и забытый язык. Хотя, куда чаще её истории имели менее просветительский характер. Больно любила Янка распыляться к примеру о том, как ночами "смотрит интересные мультики" наглотавшись безрецептурных обезболивающих. — Лежу, вижу таракан по стене ползёт, усами шевелит, — пучила свои блестящие глазищи девушка, — Раз моргну и как начинает он расти, шириться в стороны... Два моргну, и уже со всю комнату размером тараканище! И на меня ползёт! И страшно мне так становится, как будто взаправду это всё делается! Слушая её развесёлые присказки Лёня чуть не крестился — "Отведи Господь когда-то таким увлечься — и без того страстей в жизни хватает..." И всё же, по большей части он в девушкины витьеватые монологи не вникал, клевал носом в кружку пива или ронял из руки овсяный пряник прямо в чай. Юношу больше подкупала не сама суть Янкиных изречений, а скорее ощущение некой наполненности в голове. Леонид поймал себя на том, что находиться рядом с кем-то столь живым и лучезарным, было куда более сносно чем в одиночку терпеть одолевающую боль и тяжесть вязкой тишины, навевающей нехорошие мысли. Благо Васильича его ночные пропады волновали мало. "Нашёл себе парень невесту, оно и хорошо" – заключил про себя старик, лишний раз не донимая Лёню вопросами. Но к его огорчению, невесту в Янке тот не разглядел. С девушками он был крайне неловок, делался по-ребячьи застенчив и опускал глаза в пол при любой попытке женского пола оказать знаки внимания в его сторону. С Янкой же, тем не менее, всё складывалось совсем иначе: её крепкие рукопожатия, отчеканенные сквернословные междометия и с ранних лет обретённая пагубная страсть к спиртному, как ни странно, явили девушку в глазах Леонида скорее благонадёжным товарищем, нежели объектом любовной симпатии. Но случалось и так, что её бесцеремонная навязчивость едва не выводила Лёню из себя. Как например в один из тех не сильно студёных ноябрьских вечеров, когда они оба, уставшие и сонные, остановились покурить оперевшись о кованый заборчик у подъезда. — Покажи татушку,  — разорвав безголосье пустой улицы девушка указала взглядом на Лёнину руку и выжидающе вскинула брови. Этот невинный вопрос застал юношу врасплох, и он нехотя засучил рукав, не имея сил отпираться. — Да чё там смотреть, она не красивая. Друг по пьяни наколол, теперь жалею. Янка долго вглядывалась, вертела головой на птичий манер, пока вдруг резко не подалась вперёд с громким возгласом. — Ого! Ты это сам сделал?! — она вцепилась пальцами в испещренное россыпью округлых шрамов предплечье, бесцеремонно потянув его на себя. Странная смесь изумления с нотками восторга скользнула по девушкиному лицу. — Конечно нет! Я что, совсем того? — вырвав из слабой девичьей хватки руку, юноша изобразил ею невнятный жест пальцами у виска, презрительно глядя на собеседницу. Янка помрачнела, как-то даже вся собою поблекла, опустила глаза в пол. — Извини, — из солидарности она закатала рукав, демонстрируя горстку казавшихся совсем свежими сигаретных ожогов, — А я вот, сама. — Ну и дура, значит, — нервно тряхнув плечами Лёня поднялся с лавки, сплюнул в сугроб и поспешил удалиться в сторону крыльца. Каких бы между ними не возникало разногласий, юноша без всякой тягости Янке помогал, но чаще так, по мелочи. Тут, положим, окна к зиме замазкой подклеит, там, глядишь, и занавески с крючков снимет, где Янка сама без табуретки не управится. Другой раз учтиво с ковшика на волосы польёт, коли воду горячую опять отключили, а голову помыть невтерпёж. Янка это ценила, но старалась не наглеть, иной раз одёргивая себя при мысли в очередной раз юношу чем-то запрячь. И всё же чаще обстоятельства сами распоряжались, когда Лёне вновь придется ей подсобить. Стряслось раз такое, что Леониду пришлось подбросить ее до лесополосы за Коммунальным мостом, по случаю весьма невесёлому. Юноша с полчаса долбил мёрзлую землю лопатой, дабы схоронить холщовый мешок из под муки, всю дорогу прижимаемый Янкой к груди — её старенькая такса Найда неосмотрительно растерзала мышь, брюхо которой оказалось набито крысиным ядом. Продираясь вслед за Лёней сквозь толщу высоких, больно обжигающих щиколотки сугробов и баюкая в руках обёрнутое пакетом окоченевшее тельце, Янка не проронила и слезинки. Но стоило им возвратиться в машину, как одинокие снежинки на её щеках в миг растаяли под жаром катившихся из глаз капель. Девушка пригнулась к собственным коленям, пряча лицо в ладошах, а Лёня лишь смотрел как-то робко, растерянно — девичьи слёзы застали его врасплох, совершенно обескуражив. — Извини... Мне на самом деле совсем некому выплакаться, — Янка надрывисто затараторила, наспех утирая нос рукавом. — Чего ты извиняешься, дурочка! — неожиданно разгоряченно бросил Лёня, поспешив следом смягчить тон, — Плачь сколько хочешь. Только лучше не здесь. Давай поплачем дома, не то сопли в носу заледенеют. Я уже совсем околел... — Да, я тоже, — заметно спокойнее отозвалась Янка, перекидывая через плечо ремень. С того дня они заметно сблизились, окончательно обозначив себя друг другу друзьями. И как оно обычно полагается, друзья в беде не оставляют, а потому Лёнино шаткое душевное равновесие скоро стало Янку серьёзно настораживать. Бывало вот, она ему что-то скажи, а тот сидит и не слышит — ни жив ни мёртв, смотрит куда-то тоскливо, и не то что даже перед собою, а будто в себя же самого, в душу свою глубоко. Янка его за плечо одёрни, а он встань и выйди молча в подъезд, перекурить. А возвращается уже совсем обычный, весёлый — ни тени печали на румяном лице, и только глаза блестят как-то нехорошо. На все расспросы отнекивается: — Достала ты уже, с этим вот всем, — заявляет, — Всё со мной хорошо. Чего приставучая такая? Как банный лист! Но чутьё Янку подводило редко. Да и куда там чутьё, ежели без того сама она всё слышит и видит. Лежит в темноте, уснуть не может, притихла мышью, а сама держит ухо востро и вот опять — слабый звук из спальни за стенкой, едва различимый, глухой. Звук тот был определён Янкой безошибочно — её мама часто плакала ночами после смерти мужа, тихо всхлипывая в подушку. — Ты чего? Тебе плохо?.. — подкравшись совершенно бесшумно девушка склонилась над Лёней, робко протянув к его спине руку, но не решаясь коснуться. В тот же миг он подскочил точно ужаленный, широко раскрыв опухшие глаза, чем еще пуще испугал Янку. Слов у юноши не нашлось совсем и он молча сверлил взглядом застывшую фигурку в длинной ночнушке. — Что с тобой? Ты плачешь? — девушка и не думала униматься; казалось, воспитание и такт пали перед лицом бесстыдного, навязчивого любопытства. А быть может, это была искренняя обеспокоенность, Леонид пока не успел рассудить. — Плохой сон? — последовал ещё один настырный вопрос. — Да. Парень ответил коротко и сухо, но тут же ощутил, как темп сердцебиения вновь нарастает пока мозг, уже окончательно проснувшийся, резво набрасывает догадки о природе Янкиного недоумения. — А я что-то говорил, да? Ты слышала что-то? — теперь его очередь пулемётствовать вопросами. — Нет-нет. Услышала только, что ты плачешь и решила разбудить. Отрицательный ответ Лёню более чем устроил. Эпизоды его ночных стенаний случались ещё не один раз, но мысль о том чтобы честно рассказать Янке об их первопричине тут же отметалась прочь. Зачем забивать девчонке голову? А если сболтнёт кому? А если поймёт не так? Из соображений осторожности юноша вновь стал более охотно и часто ночевать у Васильича — тот не задаёт лишних вопросов, а ночью спит как сурок. Но предпочтение касаемо компании для попоек пятничными вечерами неизменно отдавалось Янке, и Леонид всякий раз безропотно соглашался "заскочить после смены хоть на часочек". Как бы то ни было, но эта слабость его и подвела; Янка стала первой кому он рассказал. В один из тех поздних вечеров, когда последняя охрипшая дворняга за окном смолкла, а пьяные бичи все до одного расползлись по теплотрассам, свет на кухне сырой сталинки продолжал гореть и за столом сидели двое. Сегодня Леониду особенно захотелось пригубить бутылку водки — от дешёвого, омерзительно горького пива уже воротило до невозможности, но трубы горели. Янка нехотя плеснула беленькой на самое дно гранёного стакана, сверху щедро залив колой, и весь вечер потягивала по мелкому глотку, смешно кривясь личиком. Лёне пришлось опустошить почти полную бутылку в одно горло. Но легче на душе не стало, а лишь напротив, эффект был совсем обратный. К горлу подкатывала тоска, щёки жгло, мысли беспорядочно катались в черепной коробке клубком грязных, спутанных ниток. И вот уже весь мир бардак, все люди — мрази, а солнце — проклятый фонарь. Лёня беззвучно заплакал, выдавая себя лишь блеском усталых глаз и торопливо бегущими по щекам каплями. — Ну чего ты? Что случилось? — Янка, прежде сидевшая тихо, среагировала молниеносно, — Это я тебя чем-то обидела? Парень лишь отрицательно мотнул головой. — Ну расскажи мне, я всё пойму. Вижу же, гложет что-то тебя, шибко плохо тебе... И он рассказал. Начал издалека, говорил долго и как-то скомкано, ходя вокруг да около, вороча пустую рюмку в подрагивающей руке и изо всех сил фокусируя на ней мутный от слёз взгляд. Выдал всё, назвал каждое имя, ткнул пальцем в каждый шрам на широком запястье, а затем стих, забегал глазами по комнате нервно облизывая губы, и разрыдался. Уже по-настоящему, громко, зажав ладонью рот и зажмурившись. Янка, не посмевшая ни разу прервать натужный монолог и успевшая за его время полностью протрезветь, так и осталась сидеть с ириской за щекой, напрочь забыв ворочать языком. Ей сделалось жутко и зябко, дыхание спёрло, точно все внутренности в животе переворотила и вывернула наизнанку чья-то грубая холодная рука. Давала о себе знать и странная неловкость — перед ней сейчас плакал навзрыд как дитя взрослый парень, обезоружено пряча лицо руками. Янке совершенно не хотелось видеть его таким. Она поднялась со стула и метнулась к Лёне, раскрасневшемуся и дрожащему, встала со спины и обняла окольцевав руками. По-настоящему страждущего человека ей не приходилось утешать еще ни разу за свою короткую жизнь. — Да за что ж тебе такое горе, — тут девушка тоже разревелась, — Вот почему бывает так на свете... — Я бы удавил, своими руками удавил бы... Попадись мне кто из них сейчас, убил бы на месте, — Леонид бормотал едва разборчиво, не отнимая руки от лица, — Сам вздёрнулся б уже давно на шнурке от кальсон, так не могу решиться, зная что они-то жить будут, женятся все, дитёв наплодят... — Ну, ну-у! Хватит тебе с такими глупостями! — Янка взяла себя в руки, надрывный тон сменила строгим, — Не вздумай грех на душу брать! И от их смерти не будет тебе легче никак! — Да как это не будет? Конечно будет! Не брякай не подумав! — Зря ты не слушаешь меня, Лёнь. — А какой толк мне тебя слушать? Словом калеку не выправишь... — Я вот, девочку знала одну, у ней тоже в детстве такое было, — начала Янка с волнительным содроганием в голосе, — Только это не ребята какие были, а еёшний же отчим. И она тоже смерти ему желала страшной, на ночь заместо молитвы упрашивала силы чистые да нечистые прибрать на тот свет его. Думала легче сделается ей сразу, как его не станет. Да знаешь, Лёнечка — ведь не сделалось-то. Янка выдохнула как-то тяжко, провела руками по плечам юноши, ласково так, сочувственно, как собачонку его по макушке погладила, и давай дальше сказывать: — Допросилась она, девочка та — в больницу его свезли с пневмонией, да медсестра попалась криворучка, укол-то ему засандалила прямо в нерв седалищный, — тон Янки похолодел, слова стали резкими, напористыми, как пули, — Потом воспаление пошло, инфекция. За пол года сгорел, высох как мумия. Был здоровый, крепкий мужик, такой хоть на медведя с рогатиной пойди. А скопытился жалкой смертью, к больничной койке прикованный, каждую ночь от боли подвывал. Ладони девушки было снова с материнской чуткостью легли на Лёнины плечи, но по мере нарастания мандража пальцы впивались в кожу до бескровно белеющих ногтей. Пронзившая тело боль заставляла юношу стиснуть зубы, и тот совсем забыл и плакать, и слушать разгорячившуюся Янку, не смея при том никак ее одёрнуть. Очнулся он только когда девушка ослабила наконец хватку: — ...Ну так вот, месть это вещь дрянная, никак она тут не поможет, — голос её теперь звучал как прежде, вернулись знакомые звонкие, переливчатые нотки, — А девочка та... Стала учиться жить с этим, свыкнуться старается с грузом со своим, не вспоминать. Того глядишь и станет легче, переболит. Леонид шмыгнул носом и покивал головой не поднимая глаз. — Теперь ты услышал меня? — Янка тряхнула его за плечо. — Да, услышал. Давай по маленькой ещё и спать. *** Но, как и ночь напролёт смерившая взглядом потолок Янка, заснуть тогда Лёня ожидаемо не смог. На смену следующим утром он вышел с тяжелой, слегка затуманенной головой. Янка тогда решила остаться дома, ибо чувствовала себя совсем уж неважно. Сам юноша раскачался лишь к середине дня, перекусив самсой из ларька, не в меру острой и рассыпчатой, но очень сытной. К вечеру же усталость вновь одолела, с новой силой, и делая последний круг по маршруту, всё о чем только мог думать Леонид — заботливо расстеленная для него постель, тяжёлое шерстяное одеяло, и главное, пашущий на всю обогреватель близ кровати. Погода сегодня особенно свирепствовала, опустив красную полоску термометра до -35 градусов, а потому к концу смены ноги отмёрзли напрочь. Автобус между тем уже подъезжал к своей конечной остановке. – Заднюю на Спичке передавали! Дверь открой! —прокаркал из противоположного конца автобуса сиплый женский голос. Но Леонид намеренно пропускал его мимо ушей. Он терпеливо ждал, пока прочие пассажиры суматошно не выкатятся в темноту, и затем спешно закрыл уже переднюю дверь, прямо перед обрюзгшим лицом сухощавой цыганки. Два ее грязнощёких, похожих на шелудивых щенков отпрыска висли на поручнях, гримасничая и дёргая мать за юбки. — Никто ничего не передавал. Заплатите, и я открою, — из-за перегородки выглянул желтеющий в тёплом свете салона, совсем еще мальчишеский профиль. Едва завидев его цыганка свела ниточки-брови к носу, и её скуластое, рябое лицо безобразно скривилось, придав женщине сходство с оскалившейся дворнягой. – Я заплатила! Леонид демонстративно отвернулся и подпер щёку кулаком в молчаливом ожидании. Промедлив с пол минуты, цыганка зашуршала сумками, шепча что-то под нос, и по капоту рассыпалась с силой брошенная горсть монет. — На! Хоть подавись ты, вышкобень сучий! Лёня нажал кнопку и двери натужно, с протяжным скрипом раскрылись. Юноша же принялся молча бросать мелочь в лоток, не поднимая на цыганку глаз и напрочь игнорируя ее присутствие в салоне. Но выходить та почему-то не спешила. Шершавая рука покрытая псориазными струпьями вдруг перехватила его запястье, с силой сдавив, и рывком потянула на себя, отчего парень совершенно оторопев уставился на женщину. — Подавись, подавись! Обязательно подавишься! Захлебнёшься! А то вон как расхорохорился... На последнем слове она сделала явный, с привкусом желчной горечи акцент. Следующие пару минут Леонид запомнил плохо. В себя он пришел лишь когда автобус был пуст и цыганки с её прихвостнями уже не виднелось даже далеко на горизонте. Что-то тяжкое, давно забытое и сдвинутое на задворки разума пробудилось в Лёниной голове в тот вечер. Словно бы застарелую, гноящуюся рану кто-то разодрал ещё глубже прежнего, обнажая кровавую, ранее сокрытую тонкой жировой прослойкой мышечную ткань. К горлу подкатывала тошнота, воздух оседал в лёгких тяжелыми комьями, делая дыхание частым и прерывистым. К Янке в таком состоянии заявляться он не стал. Перевалился еле волоча затёкшие ноги через порог дедовой квартиры, встретившей его привычным спёртым запахом нафталина и болезни. Васильич уж смотрел десятый сон, телевизор всё крутил бесконечное "Кривое зеркало", а на столе покоилась нетронутой погнутая с боков кастрюля заветренной гречки с тушёнкой. Натерпевшийся страху и ужасно оголодавший, Лёня вывалил добротный шмоток остывшей снеди в тарелку, и стал давиться всухомятку, заедая чёрствой коркой чёрного хлеба. Мясо оказалось жилистым, безвкусным и липким как желе, а сухая гречка то и дело застревала в зубах, сбивалась в вязкие комки, с трудом проходя в горло. Но было и что-то ещё,  чему Лёня не придал значения сразу. Нечто маленькое и колючее шуршало во рту липнув к нёбу, всякий раз ускользая из под загнутого дугой языка. Парень всерьёз обеспокоился — мало ли чего несъедобного вот так опрометчиво, с голодухи, могло попасть в рот. Он не без труда подцепил ногтем инородный объект, явив его тусклому свету потолочной лампы и тут же обомлел как коченеющий труп. Маленькая, ярко красная чешуйка блестела на его ладони — не иначе как конфетти из новогодней хлопушки. Только, откуда ей здесь взяться? Лёня брезгливо стряхнул нагонявшую не самые приятные ассоциации стразину, обтерев руку о колено. Он осторожно поднял взгляд на свою тарелку, и далее всё происходило точно в замедленной съёмке. В следующее мгновение Леонид, по-бабьи взвизгнув отскочил к окну, подальше от стола — всё содержимое посудины пестрило разноцветным, залипшими в еде и, кажется, старательно с ней перемешанными глянцевыми звёздочками, тонкими обрезками цветной бумаги, клочками мишуры. Живот моментально скрутило, к горлу подступила едкая горечь. Лёню выворачивало над унитазом минут пять, но отчётливое ощущение раздирающей горло разноцветной шелухи так никуда не уходило. Сгорбленный и дрожащий, размазывая сопли по лицу, он возвратился на кухню дабы перебарывая омерзение отправить всё содержимое кастрюли прямиком в сортир, но застыл в дверях как вкопанный. Прежде рябившая в глазах цветным мусором поверхность жжённой окурками клеёнчатой скатерти вновь имела свой привычный вид; тарелка так и стояла у края не тронутой, и кроме размазанной по краям гречки в себе более ничего не содержала.Шоркая истоптанными тапками, на шум из темноты зала выполз Васильич: — Чего буянишь тут? — шепеляво гаркнув он уставился на юношу, дрожащего точно лист осины. — Там... Т-там... — Вот заладил!.. Тараканы чтоль? Я ж вот только потравил! — дед сунул горбатый нос в самое нутро кастрюли, тщательно разглядывая содержимое, — Чисто же всё! Я для себя сготовил, а он поганит! Так ещё истерик бабских мне тут не хватало... Иди давай отсюда, маня! Уязвлённо закусив губу Леонид поплёлся прочь, прямиком в душную спаленку, отделяющую его от стариковского гнева тонкой облупившейся дверью с пластиковым цветком, заточённом в стеклянной ручке. Теперь он жалел, что не пошёл к Янке, но сил на лишние телодвижения уже не осталось. Парень рухнул на кровать и бессмысленно уставился на поросшую плесенью стену — из чёрных грибковых узоров запросто складывались очертания множества цепких, кривых пальцев, тянувшихся со всех сторон к его лицу. Поток мыслей пронзал голову, водя феерические хороводы и просверливая виски острой болью. Привычные серые стены смыкались в узкий прямоугольник комнаты, мутные окна в гнилых рамах таращились угольной темнотой — всё это, виденное Лёней уже не один десяток раз сейчас вселяло неистовый страх. Что-то было катастрофически не так, не складывалось в единой плоскости восприятия, точно бы ускользнувшая от глаз деталь, лишняя и неуместная, скрывалась во мраке комнаты. Леонид явственно ощущал, как упрятанный на самые дальние, пыльные и затхлые задворки разума ужас, ликуя прогрызал себе ход на волю сквозь живую, трепещущую и конвульсирующую плоть где-то глубоко внутри. Взвыв с гулким надрывом, как изнемогающий от боли обгоревший нищий, парень вцепился побелевшими костяшками в собственную голову сомкнув вместе дрожащие локти и заплакал. На следующую свою смену он выходил совсем нехотя. Густо нарумяненная медичка в больших роговых очках, нахмурив брови и неодобрительно качая головой, сняла манжету тонометра с его руки: –  Пульс что-то высоковат, – цыкнула она языком о золотую коронку зуба, – Чувствуете себя как? Спали ночью хорошо? Не утомлялися?  – Нет-нет, до кабинета просто пробежался... — юноша поспешил откланяться и шмыгнуть за дверь, на страусиный манер пряча голову в широком вороте свитера по самые ноздри. — Стойте! А в трубочку дунуть! — исполненный негодования возглас тут же ударил ему в спину. Леонид пристыженно вернулся и под подозрительные взгляды всей скопившейся позади него очереди из водителей, выполнил обязательную процедуру, затем опустив алкотестер на стол — всё по нулям. Задерживать его более женщина не стала. Подумаешь, волнуется человек, мало ли чего; оснований снимать его с маршрута это не давало. Выскочив всё также напружинено в коридор Леонид вдруг себя одёрнул, притих сбавив шаг и прислушался к странному ощущению во рту. Что-то мешает. Точно бы кожурка от вчерашней гречки прилипла к десне, причиняя дискомфорт. Он сунул палец за щеку, проведя взад-вперед по гладкому ряду зубов и уловил таки колючую чешуйку. Но вынув мокрый палец наружу парень едва не вскрикнул — на его кончике поблёскивала издеваясь маленькая жёлтая звёздочка. Лёня дёрнулся, затряс судорожно рукой расщеперив все пальцы, словно влез в цепкую паутину. Но звёздочка казалось пристала намертво и была совершенно недвижима, доводя юношу до всё более панического состояния. Сзади послышались чьи-то неторопливые, грузные шаги — это Янка шаркала тяжелыми унтами о дощатый пол, подслеповато щуря глаза, взгляд которых был обращён прямиком на парня. — Ты чего, — беззлобно улыбнулась девушка, и ее голос чуть дрогнул от подавляемого смешка. Казалось, она вот-вот выдаст созревшую в голове искромётную шутку. Но едва заметив отпечаток ужаса на лице юноши Янка смолкла, смятённо опустила веки и принялась натирать рукавом запотевшие с мороза стёкла очков. Леонид же тряхнул плечами и запоздало бросил глухое "привет". В тот же миг его охватила невнятная смесь облегчения с горьким разочарованием  — стоило отвлечься на Янку, как подлая блестяшка исчезла, растаяла точно снежинка. — Пойдём?.. — в голосе девушки читались нотки перенятой от своего нервного собеседника тревоги. — Да, пошли. Только я покурю ещё, — уже совсем будничным тоном ответил Лёня, обернувшись затем в сторону двери. Янка тут же пристроилась за его спину, и вдвоем, нога в ногу они зашагали к выходу. День на маршруте мог пройти вполне себе гладко, если бы не одна гадкая напасть — после контакта со злополучной блётской, палец оставался липким до самого вечера. Как только Лёня не изнывал в попытках смыть невидимую, но очень явно ощутимую смоль, облепившую кожу. К концу рабочего дня палец был изгрызан до крови, но даже щипучая боль не могла унять ощущения отвратной клейкой субстанции. Голова болела не унимаясь, веки обратились свинцом. Леонид, прежде предельно внимательный в вождении, сегодня пропустил аж два светофора и едва не заснул на остановке, уронив голову на руль. Под конец смены Янки с ним уже не было — ближе к шести вечера она, кажется, затемпературила и улизнула домой. Лёня плёлся в сторону видневшегося вдали ветхого барака, телепая в руке пакет с лимоном и пачкой терафлю, в тайне уповая на то, что девушка всё таки разболелась. Слушать остаток вечера её беспрестанную болтовню сил у него совершенно не осталось. Внезапно, шатко вырулив из-за угла пивного ларька, перед юношей возникла неуклюжая фигура приземистого мужичка, убийственно смердящего перегаром. Он вдруг вытянул свой толстый мозолистый палец, тыча им прямо в Лёнино лицо, и заливисто расхохотался. Слюна пенилась в его беззубом рту, заплывшие синюшными щеками глаза дьявольски блестели в свете единственного на весь перекрёсток тусклого фонаря. Его смех, походивший больше на конвульсии вороны с перебитым горлом, окружил парня со всех сторон, раздаваясь оглушительным скрежетом внутри черепной коробки. Охваченный недоумением и страхом, Лёня сперва попятился назад, но тут же передумал. Не желая менять свой привычный маршрут из-за какого-то очевидно схватившего белую горячку психа, он уверенно зашагал мимо. То и дело оглядываясь через плечо юноша с нарастающим ужасом наблюдал, как пьяница развернувшись за его удаляющимся силуэтом продолжал заливаться хохотом, не опуская своего грязного пальца, направленного точно Лёне в след. Но впрочем, с места юродивый не сходил, а потому уже скоро остался за очередным поворотом. На лавочке у распахнутого настежь подъезда скучковались подростки, громко галдящие о своём. Дела до них Лёне было откровенно мало, и он продолжил путь к высокому проёму дверей, компульсивно раздирая ногтями ручку пакета. Стоило парню поравняться с гурьбой малолеток и поднять на долю секунды взгляд, как вся толпа стихла, синхронно вперившись в его взвинченный силует. Их лица бесстыдно искривились в нагловатых улыбках, указательные пальцы вытянулись вперёд, сходясь на Лёнином лице. Агонический смех сотрясал тишину улицы, отражаясь от стен, мокрого асфальта, полотна чёрного неба. Казалось, он грохотал отовсюду. Леонид вбежал в подъезд, припав плечом к грязной стене. Ноги не слушались своего хозяина, то и дело цепляя носками ботинок каждую ступеньку. В уголках рта наметились горестные морщины, к горлу подкатил ком тошноты. Наскоро перемотанный тугим белым клочком палец вновь оказался зажат между зубных рядов, тут же приступивших дробить кожу и из под бинта потекло красное, запачкав рукав куртки. Услышав за своей спиной неразборчивое бормотание парень дёрнулся и глупо погрозил кулаком вокруг себя, кружась посреди пустой лестничной клетки. Из-за соседской двери вновь послышался хохот, да такой чистый и громкий, точно его обладатель смеялся прямо в замочную скважину. Лёня определил сразу и без промедлений — смеются вновь над ним. Прознали всё, твари. Но явно не без чьей-то помощи. — Ах ты ж падла такая! —  в квартиру парень влетел едва не сбив ослабшую от болезни Янку с ног, — Кому разболтала? Говори! Дрянь ты маленькая... — Ты что?! Что разболтала? — опешив девушка врезалась спиной в зеркальное трюмо и на пол с грохотом посыпались всевозможные бутыльки, склянки и заколки. — Сама знаешь что! Кому растрепала?! — спотыкаясь об оскольчатый мусор, Леонид всё также невозмутимо шёл на неё, беспорядочно взмахивая руками и не отводя широко распахнутых, немигающих глаз. Каждый мускул его лица одеревенел, застыв в гримасе чистой ярости, руки било мелкой дрожью. — Никому Лёнечка, честное слово! Мамою клянусь, никому! — с заметным запозданием к Янке пришел страх и она юрко попятилась ближе к ванной, единственной комнате, где хотя бы была щеколда. — А давай я тоже что-нибудь интересное всем расскажу? Про отчима твоего, может быть? Давай, а? Пусть весь район знает! — Лёня ударил кулаком в стену и на пол осыпалась горсть штукатурки. Склеры его покраснели, выпячились из широко раскрытых век точно вот-вот выпадут, зрачки расширились, заполонив собою всю радужку. — Что хочешь делай, только не тронь меня! — девушка забилась в угол и пригнулась, заслонив голову скрещенными руками, — Не бей, прошу! Ей-богу никому не говорила! Хочешь, на колени встану... Эта мольба прокатилась по спине Леонида могильным холодком и заставила разум на мгновение проясниться. Как дурёха могла подумать, что он способен её ударить? — Не надо на колени! Поднимайся! — он протянул было к девушке руки, но та увернулась, прошмыгнув между его широко расставленных ног. — Не подходи! — Яна... Янка! — юноша осознал, что только он что натворил, — Извини! — Уйди! Не трогай меня! — Янку колотило, из глаз градом скатывались слёзы. *** Эту ночь, ровно также как и ей предшествующую, пришлось провести в дедовой вонючей конуре. Распластавшись звёздочкой на просевшем матрасе, Лёня изо всех сил старался привести мысли в порядок. Случившееся полчаса назад казалось чем-то нереальным, совершенно параллельным и далёким. Прикасаться к недавним воспоминаниям было противно, собою они являли лишь стыд и страх. Едва парень оклемался, провалившись в тяжёлый сон, на табурете перед ним вырос сгорбленный силует Васильича. — Вставай, разговор есть! — шишковатые пальцы мазнули по выключателю, на мгновение ослепив Лёню. Он вяло разлепил глаза, уставившись на деда, по обыденности теребившего в пальцах бычок. — Молодые свадьбу справляют в селе, от города тридцать километров, — ударение в последнем слове Васильич ткнул на второй слог, — Гостей свезти туда некому. Автобус нужен да все отказываются, далеко кататься им несподручно. Звонили вот, меня спрашивали. Я сказал-то, что больше не работаю, но тебя зарекомендовал сразу. Лёня молча кивнул, будучи не в силах спорить и изловчаться на какую-нибудь глупую отговорку. — Вот ты сейчас ложись, отоспись, а завтра днём поедешь. Заплатят хорошо, но только мне часть отстёгиваешь, за наводку! Свет вновь погас, и Васильич выполз из комнаты, скрепя суставами. Теперь сон оказался перебит и Лёня сверлил взглядом исходившийся жёлтыми разводами потолок, раз за разом прокручивая в голове грядущий день. Чужая свадьба, праздник, витающее в воздухе счастье, дальняя дорога мимо заснеженных сосен и румяные с морозца улыбчивые гости — быть может это то, что сейчас ему так нужно чтобы охладить накалившуюся чугунным котлом голову. Быть может, всё ещё можно наладить. Главное уснуть, по-настоящему, крепко, так чтобы и следа сегодняшнего дня не осталось. Подумать следует о чём-то приятном, приласкать встопорщенные вихорки нервов, успокоить дребезжащее сердце. Лёня отвернулся от чёрных разводов на подранных обоях и опустил веки. Лежит и думает себе о всяком своём, хорошем — "У сменщика уже месяц как ощенилась его охотничья такса, всех щенят разобрали, один остался — хиленький, с заломом на хвосте и пятном белым во всю грудку — никому не нужный. Вот завтра надобно найти время за ним заскочить, как и обещал. Янка сидеть будет одна, скучать, а я возьми да в дверь постучи, тихонечко так зайди и кутёнка из-за пазухи как вынь! Вот восторга-то у девчонки будет! Того глядишь и обиды все непременно забудутся. Простит меня, дурака такого..." От этих приятных дум Лёня совсем разомлел и на его лице даже появилась лёгкая улыбка. Уснул затем он быстро, проспал всю ночь на удивление крепко. Утро выдалось обычным, даже на удивление спокойным. Издав хищный рык, старенький ПАЗ-3205 тронулся с места, покачиваясь на изгвазданной ямами дороге как лодка на волнах и громогласно встряхиваясь на кочках. Табличка с номером маршрута сменилась другой, крупной, с курсивной надписью "з а к а з н о й". Сам автобус был символически украшен парочкой золотистых лент — на свадьбу едем, как-никак. Лёня двигался к месту сбора гостей, костеря крупные хлопья снега, так и норовившие залепить лобовое стекло. По пути он резво щелкал купленные у какой-то старушки возле перехода семечки, выуживая одну за другой из кулька и бесстыдно пуляя кожурками в приоткрытое окно. Проезжая через одну из центральных улиц парень то и дело засматривался на суетливых прохожих, деловито шнырявших от магазина к магазину — уже совсем скоро новый год, а он совсем позабыл. Хотя, Лёня никогда его толком не праздновал, испытывая крайнюю степень неприязни ко всей этой аляпистой мишуре, хлопушкам и ёлочным "дождикам". Автобус остановился у здания ЗАГСа, небесно голубого, с резными наличниками. На крыльце рябила гурьба меховых шапок и больших капюшонов, замельтешили воздушные шары, подарочные пакеты. Развесёлая толпа шумно покатилась в сторону тарахтящего пазика и Лёня поспешил открыть обе двери. На сиденья плюхались скрепя пуховиками хохотливые девицы, толкали их в спины возрастные женщины в запотевших очках. Небрежно стряхнув снег с нахлобученной шапки поднялся на ступеньку высокий, арестантской наружности мужчина, и на мгновение застыл, глазами выцепив из пёстрого убранства автобуса водителя, точно по инерции. Спиной ощутив чей-то взгляд Лёня обернулся и тут же до крови закусил язык. Плечистый, тонкогубый, с привычно сплющенным носом и короткой бычьей шеей, на него уставился Киклевин, повзрослевший на десяток с небольшим лет, но не утративший своих намертво въевшихся в память черт. Палец его украшала золотая печатка, куртка была надета нараспашку, на грудь ложилась толстая цепь. Он смотрел на Лёню выжидающе, пристально, но тот был способен ответить лишь молчанием. Юноша увяз в звенящей пустоте, заполнившей разум. Точно бы все годы, воспоминания и события имевшее место быть ранее сжались, изъели сами себя, перестали существовать, сократив временной промежуток после момента их последней встречи с дюжины лет до пары дней. Будто бы всё это — вся боль, весь страх и отчаяние в очередной раз были здесь совсем недавно, вот только что, вчера. Ещё вчера Лёня был мальчишкой, хилым, дрожащим, униженным. Им он оставался и сейчас. Киклевин шагнул в салон, не сводя с юноши глаз. Сзади уже поспевала высокая блондинка в каракулевой шубке, таща следом за розовую варежку девочку лет трёх, любопытно озиравшуюся по сторонам большими, круглыми как две блестящих монетки глазами. — Вы знакомы? — девушка приветливо улыбнулась, окинув взглядом Леонида. — Да, было дело. Тоже детдомовский, — гадкая ухмылка не сходила с лица мужчины, — Хороший пацан, безотказный, всегда выручит. Он гулко рассмеялся и протянул руку к Лёне, тяжёлой пятернёй грубо, бесцеремонно потрепав его макушку. — Руку жать тебе я не стану. Сам знаешь, пацаны не поймут. Киклевин завернул в проход, следом порхнула девица с ребёнком, оставляя за собой шлейф морозного воздуха, отдававшего сладкими цветочными духами. — Посади Светочку к себе на коленки, а то простынет ещё, сиденья-то вон какие холодные! Пусть в окошечко смотрит, дорога долгая, заскучает, расканючится. Ты ей окошечко покажи! — блондинка передала по самые глаза кутанную шерстяным шарфом девочку в руки отца и сама уселась рядом, уютно сложив голову на его плечо. Следом в автобус ввалились ещё двое, волоча набитые до отвала подарочные пакеты и громоздкие коробки. В их раскрасневшихся лицах также мгновенно узнались знакомые черты. Побагровевшие с мороза щёки Лиханова помимо прыщей теперь украшали ещё и несколько глубоких, длинных шрамов, а в уголках глаз расползалась сетка морщин. Носатый Шкалин смеялся, обнажая золотые коронки и увлеченно рассказывал что-то товарищу; кисти его рук были покрыты расплывчатыми синими наколками. Оба сели на ближайшую скамейку прямо за Лёниной спиной, ни разу на него не взглянув и продолжили какой-то совершенно житейский, несерьёзный разговор. Пипша шёл последним и выглядел хуже всех — исхудалый, сутулый, лишённой любой растительности на лице, он пробежал мельком, как помойная крыса и шмыгнул в самый конец автобуса. Постепенно стекались и остальные гости, бравурно рассаживались по салону. Женщины трясли вызволенными из под капюшонов причёсками, поправляли шпильки и макияж, мужчины мостились друг к дружке в обнимку с их сумками, дети куражились где-то в хвосте, рисуя пальчиками на запотевших окнах, гремели переливчато бутылки, кто-то замяукал — походу котята. — Ну когда поедем-то уже, а? — прогнусавила неприятная, похожая на раздутый жабий труп женщина с ярко лиловыми губами. — Давай трогайся, водила, — внезапно для всех поддержал её Киклевин, — Если опоздаем пеняй на себя, отрабатывать придётся! Довольный своими тонкими остротами он улыбался во весь рот, глядя в отражавшее Лёнин помутневший взгляд зеркало. На его коленях тем временем ёрзала мотая пушистыми помпонами девчушка, изнемогавшая от ожидания. И автобус наконец тронулся, выпуская позади себя клубы твердеющего на морозе пара. Леонид крутил руль на автомате, изжёвывая в кровь свои щёки и чувствуя, как сердце раз за разом набирает обороты. Пассажиры многоголосо гудели, щёлкали вспышкой камеры, раскупоривали крышки бутылок. Вот они уже миновали ледяную твердь реки под мостом, вот остался позади очередной пост ГАИ, вот сосны вырастают по обе стороны дороги, сливаясь в однородное расплывчатое месиво. — Пап, пап! Там олень! — пухлощёкая девчонка тыкала пальцем в стекло. И правда — среди деревьев мелькнула большая рогатая фигура, затем скрывшись в чащобе. — Да это не олень, дочь, — отозвался притомившийся от долгой дороги Киклевин, — Походу целый лось, ты гля какой громадный... По трассе без устали гуляла метель, яростно тараня подрагивающие окна. Видимость стала совсем никудышной, вдобавок сосредоточиться на дороге мешал сквозняк, задувавший откуда-то снизу — ноги леденели, едва ощущая под собой педали. Кругом внезапно стало очень тихо и холодно, как в склепе. Лёня поймал себя на мысли, что единственный слышимый им звук — собственная кровь, неистово пульсирующая в висках. Снег сыпал так, что неба было не видать, лишь серое полотно, казалось, стремительно сгущавшее свою тьму. Стоило моргнуть и вокруг черно — не иначе ночь. Откуда-то сзади густо пахнуло куревом и тухляком, Лёня машинально повернул голову вправо. Зловонная тварь смотрела на него бессмысленно, как бездушная сыпь, упираясь горбатым загривком в потолок. Свет фар движущихся навстречу автомобилей сходился в широкий одиночный луч, освещающий безобразное отродье. Крупный, увечный его стан блестел и пульсировал, по миллиметру подбираясь ближе. Коченея будто мертвец, Леонид наблюдал, как Хорохор ползёт, надвигается неспешно, перебирая узловатыми конечностями. Время перестало существовать, не было более ни прошлого, ни настоящего, цепь сомкнулась, и чудище, годы напролёт выжидавшее своего второго прихода возвратилось. Ведь здесь сгустилось наконец в нужной кондиции заполнив воздух то, откуда оно черпало силы. Лёня выкатил ошалелые зенки, часто замотал головой, вцепившись в руль как в спасательный круг. Глаза его нехорошо заблестели, сделались шальными как две дрожащие искорки. Взгляни кто-то из пассажиров в висящее спереди зеркало, он наверняка заметил бы этот пугающий метаморфоз. Но увы, им, весело и пьяно горланящим во всю что-то о двух кусочиках колбаски, было совершенно не до того. Те, кто участия в хоровом пении не принимали, тоже были крайне озабоченны другими вещами. Окосевшая от алкоголя девица с топорщенной чёлкой, закусывая густо напомаженную губу запускала руку в штаны сидящего рядом муженька, плывшего от наслаждения. Двое близнецов лет шести делили коробку конфет — один с бранным воплем тянул на себя, второй не взирая на то спешно набивал сладостями рот. Их отец флегматично растёкся по сиденью, не утруждая себя приструнить отпрысков и лишь жабоподобная старуха в гневе махала над их головами своей клюкой. Наморщивший крючковатый нос Пипша скрепя зубами слушал присказки Лиханова, хвастливо распинавшегося о налаженном цветочном бизнесе и купленной недавно БМВ. Автобус взвывал, срываясь на визг, точно вёз грехопаднический сброд прямиком в адское жерло. Тетива нервов истончилась, готовая вот-вот лопнуть, и Лёню забила мелкая дрожь. Бесполый голос замолвил однотонально: — У тебя нет дома. Нет друзей. Нет семьи. Даже чести нет. Щёки горько защипало, зубы стиснулись до скрипа. —Ты никому не нужен. Уродливый. Грязный. Опороченный. Зрачки расширились, чёрной бездной заполнив серость радужки. — Тебя никто не полюбит. Дырявое корыто. Пачканный. Грудь вздымалась, стремясь выплюнуть неуместимо большое, до предела налитое кровью сердце. — Никогда не отмоешься. Подавись. Подавись. Обязательно подавишься. Мускулы лица коротко, несогласованно меж собой подёргивались. — Зачем тебе ходить по земле. Незачем. Ты оскверняешь чистую землю своей грязной кожей. Закончи свой позор. Сейчас. Юноша жалобно всхлипнул, но всхлип тот был утерян в какофонии звериных криков, заполнившей салон. Точно не люди ехали позади него, а черти плясали свой злорадный танец, затеяв пир. Крики сливаясь меж собою обратились в гомерический смех. Смеялись над ним. Сосуды в глазах полопались, голова готова была расколоться надвое. — Сделай это. У тебя последний шанс. Тебе хочется. Сделай. Прямо сейчас сделай. Лёня дугою выгнул спину, слонясь к водительской двери — Хорохорова пасть была у самого его уха, сочившийся гнилостными соками лиловый язык норовил лизнуть щёку. Он тяжко выдохнул, вдавил посильнее педаль газа, боязливо глянул на приткнутую в углу приборной панели иконку, а затем ухвативши руль обеими руками, что есть мочи дёрнул его вправо. Вывернутые колёса в то же мгновенье соскользнули с дороги и автобус полетел в глубокий кювет, грохоча и переворачиваясь, как неосторожным движением руки сброшенная со стола консервная банка, внутри которой сотрясаясь друг о друга ломались в труху кости. Возмездие свершилось и наступила долгожданная тишина. Коварною шуткой судьбы, уцелеть суждено было лишь одному. *** Свет в палате погас и вместе с тем больничный коридор погрузился в абсолютную тишину. Леонид колотил зубами, застывши лёжа на койке в неудобной, изнуряющей конечности позе. Он всеми силами гнал от себя подступавшее чувство, такое знакомое, липкое и зловонное. Но сопротивление в очередной раз оказалось бесполезным. Парень подскочил с кровати и принялся судорожно стягивать с себя полосатую пижаму, путаясь в длинных рукавах. — Уберите! Уберите эту дрянь, дайте смыть! Мне нужно помыться! Смыть грязь! — надрывисто кричал юноша, раздирая ногтями свои плечи и грудь, — Помогите!  Скрючившись и обхватив дрожащие колени, забитым псом Лёня упал в ноги появившимся в дверях палаты санитарам. Два крепких детины взяли его под локти, навалились сверху, отчего тот стал брыкаться лишь сильнее и отчаяннее. — Тихо, тихо, сейчас... Сейчас уберём всё, да. Да-да, сейчас помоешься, не буянь ты так, друже, — приговаривал ровным тоном один из санитаров, между тем давая клич второму, — Галоперидола 1.5 и на вязки его! На прикроватной тумбочке так и остался лежать пакет мягких, успевших отсыреть овсяных пряников. В одном из них, слегка раскрошенном у самого края, поблёскивал ожидая своего часа уголок тоненького бритвенного "спутника". Не смотря на все риски Янке хватило смелости исполнить заветную просьбу своего товарища, давеча брошенную в коротком телефонном разговоре вскользь, украдкой, дабы санитары ничего не пронюхали. Ведь оставлять друга один на один с его бедой — это совсем не по божески. А снег в Сосновом бору всё мёл по слякотным тропкам и ночь за окном чернела, сокрывая во тьме два маленьких, задорных огонька.