Натурал

В первый раз это случается, когда злой сверх меры Дин устает обтирать Сэмом стены номера, швыряет его на пол и садится сверху. Голова с глухим мерзким звуком бьется о паркет раз, другой. Не настолько сильно, чтобы вырубить или хотя бы дезориентировать, но все равно неприятно. Лицо Дина застыло в какой-то паре дюймов от собственного — глаза горят, зубы оскалены. И в этот момент брат так сильно напоминает одного из тех монстров, с которыми был вынужден сражаться целый год, что Сэм отпускает его куртку, позволяя рукам безвольно упасть на пол. Пусть бьет, если хочет. Сэм заслужил. В конце концов, это Дина он может сколько угодно убеждать в том, что всего лишь выполнял договор, но себя обманывать глупо — Сэм просто безумно, безмерно, нечеловечески сильно устал. От сражений, убийств, смертей. От невозможности спасти тех, кого любит. От собственного бессилия. Разрешил себе понадеяться, что сможет жить простой, обычной жизнью. Вот только за этот отдых Дин поплатился целым годом бесконечной борьбы в Чистилище. Вынужден был связаться с каким-то сумасшедшим вампиром, который заставил его вписаться в самоубийственную миссию по зачистке гнезда. И если бы Сэм не пошел на поводу у своего эгоизма, этого всего не случилось бы. Так что он заслужил гораздо больше, чем несколько синяков. Дин снова встряхивает его, но почему-то не спешит наносить удары. Дышит тяжело, прерывисто, с каким-то болезненным отчаянием заглядывает в глаза. А затем резко подается вперед и крепко прижимает губы к губам, — то ли целует, то ли воздух пытается украсть. Может, ему нужнее. Сэм опускает ресницы, приоткрывает рот, но больше не делает ни единого движения — ни навстречу, ни от Дина. Молча соглашается со всем, чего бы тот от него сейчас не захотел. На самом деле Сэм готов сделать, что угодно, если это поможет хоть немного облегчить боль брата. Загладить очередное предательство. Как оказывается, хочет Дин банально выплеснуть напряжение — коротко стонет в ответ, наваливается всем телом, проезжается пахом по животу. Сжимает пальцы на плечах с такой силой, будто пытается удержать. Зачем? Сэм совершенно не собирается ему мешать. Наоборот, становится немного жаль, что нечем на такую страсть ответить. Нечего предложить. Язык Дина умело, очень обстоятельно изучает рот. И, окажись на его месте девчонка, это было бы довольно приятно. Сэм даже на секунду представляет, как подается навстречу, целует теплые губы, подхватывает резкий ритм, но в итоге только сжимает от досады кулаки. Нет, плохая идея, глупая. Нельзя его так унижать. Оно ведь будет фальшивым, искусственным — брат уж точно подобного не заслужил. Но, почему-то, даже пассивного согласия Дину оказывается достаточно — ему хватает всего нескольких минут неловкого трения в одежде, чтобы застонать и содрогнуться всем телом. Надо же. И как только умудрялся подобное скрывать? Вероятно, просто Сэм смотрел невнимательно. Ни разу ведь и не думал в эту сторону как-то. А оказалось — зря. Сэм точно знает, что сейчас Дин переведет дыхание, встанет с него, а потом сделает какую-то ужасную глупость. Из тех, которые вынудят тащиться за ним в Ад, Чистилище, на Небеса, вытаскивать из очередной жопы. Очень уж этого не хочется. Да и было бы из-за чего убиваться, в самом деле. Поэтому он поднимает руки и крепко-крепко обнимает Дина, сильнее прижимая к себе. Может, Сэм и неспособен ответить на все это в полной мере, но он действительно ничего не имеет против даже такого проявления чувств. Дин устал, запутался, потерял контроль. И если ему нужна опора, чтобы снова твердо стоять на ногах, — Сэм ее предоставит. А как иначе? Они же семья. *** Второй раз происходит примерно через неделю. Сэм лежит, глядя в потолок, и никак не может заснуть. Мысли крутятся то вокруг воспоминаний об Амелии, то перескакивают на безобразную ссору, свидетелем которой стал Гарт. Лишним все это было, конечно, лишним. Впрочем, теперь он намного лучше понимает причину разочарования Дина. Наверное, это очень больно — до такой степени любить и ревновать настолько неправильного, не подходящего тебе человека. Первую пару дней после срыва Дин шарахался от него, прятал глаза. Сказать на все это было совершенно нечего, так что Сэм просто старался вести себя как обычно. Разве что на подначки и то и дело прорывающуюся у брата обиду реагировал гораздо спокойнее. Хоть так пытался показать, что все правда нормально. И Дин в итоге оттаял немного, снова вернулся к привычному общению. Хотя не то чтобы оно было действительно таким, как когда-то, — Чистилище слишком сильно на него повлияло. Сделало жестче, грубее, агрессивнее. Вероятно, со временем это пройдет, всегда в итоге проходит, однако пока стоит за Дином присматривать, чтобы хуже себе не сделал. А еще придумать, как бы держать новоявленного брата по крови — или как он там назвал своего Бенни? — подальше. Есть большая вероятность, что вампир продолжит создавать им проблемы. Дин вдруг начинает шевелиться под одеялом. Стонет громко, жалобно, мечется по подушке, но проснуться никак не может. Сэм давно привык к тому, что у него периодически бывают кошмары, вот только после Чистилища — этот первый. Так что, наверное, лучше разбудить. Мало ли, какая гадость Дину сейчас снится. Вздохнув, Сэм откидывает одеяло, встает и подходит к кровати брата. Секунду смотрит на сведенные брови, приоткрытые губы, а затем наклоняется и легонько тормошит за плечо. — Дин. Не успевает ни отреагировать, ни даже моргнуть — тот мгновенно перехватывает его руку и валит на себя. Удивительного в этом нет ничего, конечно. Такие рефлексы — необходимость, если не хочешь стать закуской для очередной твари. Это у Сэма за год вольготной жизни реакция заметно притупилась. Но, в принципе, он вполне мог бы теперь, когда Дин проснулся, слезть с него и спокойно вернуться на свою кровать. Да только сделать это — значит оттолкнуть руки, которые уже успели облапать все тело, отвернуться от настойчивых губ. Сэм не колеблется ни секунды — расслабляется, позволяя Дину отбросить перекрутившееся между ними одеяло, прижаться всем телом. Разрешает, прекрасно понимая, что в этот раз сам нарвался. Мог ведь просто позвать по имени — Дин бы наверняка проснулся. А вместо этого Сэм пришел, первым протянул руку. Как-то некрасиво будет теперь отворачиваться и сбегать. И не то чтобы эти судорожные поцелуи и поглаживания действительно были неприятными, конечно, просто оно никак. Дело тут даже не в Дине — у Сэма в принципе на мужиков не стоит. Он же совершенно не гей, ни капельки. Но раз брату становится от всего этого легче, то как отказать? Оттолкнуть его сейчас, когда у них только начало снова хоть что-то налаживаться, — верх эгоизма. Да и если на то пошло, пусть Сэм не получает от всей этой возни удовольствия, это ведь не значит, что он абсолютно ничем не может помочь Дину, верно? Эта мысль приносит странное удовлетворение, которое только усиливается, когда в ответ на робкое прикосновение к боксерам, Дин тихо стонет и всем телом подается навстречу. Сэм особо ничего и сделать не успевает — разве что провести по члену несколько раз сквозь трусы, а Дин уже выгибается в его руках, утыкается носом в шею, снова дрожит. Интересно, он всегда такой отзывчивый во время секса или только рядом с Сэмом? Так как ждать от Дина теперь ничего не приходится, Сэм вновь обхватывает его обеими руками и крепко обнимает. Что бы там между ними не происходило — они сейчас вместе. Это главное. *** Третий раз случается всего через три дня после второго. И не сказать, что Сэм так уж ждал этого, но он не удивлен. Абсолютно. Все три дня Дин то и дело бросал на него долгие изучающие взгляды. Очень жаль, что предложить ему было все так же нечего, поэтому Сэм просто смотрел в ответ, пытаясь передать телепатическое послание: «Я здесь. Я с тобой. Принимаю. Понимаю. Прости, что ничего не могу дать взамен». Но, похоже, до Профессора Икс Сэму было еще далеко. А, может, Дина добило возвращение Каса, кто знает? В любом случае, сегодня вечером тот спихнул на Сэма заботу о поиске нового дела, одарил на прощание очередным долгим взглядом и свинтил в бар. А теперь вот вернулся. К тому, что в итоге Дин напьется, Сэм вроде как тоже был готов. Он отлично знает, что брат любит пытаться решать проблемы таким способом. И терять контроль от выпитого тем более любит. Так что Сэм даже не забеспокоился, когда завалившийся в хижину Дин сразу полез целоваться. Вполне понятная реакция на виски, который, судя по привкусу губ, течет теперь по его венам вместо крови. Единственное, чего Сэм не учел, — алкоголь всегда развязывает Дину язык. И теперь приходится не только позволять себя целовать и трогать, но и слушать его сбивчивое пьяное бормотание: — Хочу тебе, Сэм, разрешишь? Чтобы тоже хорошо. Можно? Позволишь? Это, определенно, лишнее. Сэм не хочет, чтобы ему было хорошо. Сэм хочет, чтобы Дин получил свой оргазм и успокоился. Но что вообще можно возразить человеку, который уже успел стащить с тебя трусы? Поэтому он просто кивает — хотя вряд ли Дин видит это в темноте, протягивает руку вперед и недвусмысленно тянет его голову к своему паху. Ладно, если уж Дин так хочет сделать хорошо — Сэм согласится, ему не жалко. Без света все равно не разобрать, кто там находится между ног, а хороший минет — это хороший минет, как ни крути. При должном старании он способен завести даже распоследнего импотента. Дин старается так, будто исполняет свою самую заветную мечту — совершенно не на что жаловаться. И Сэм решает, что вполне может ненадолго расслабиться, прочувствовать каждое движение языка, жар мокрого рта, плотность кольца губ, опускающихся по члену все ниже. Какое-то время он еще старается лежать спокойно, но Дин сглатывает, стонет, передавая сладкую вибрацию прямо в яйца, и бедра напрягаются сами собой. Сэм не сразу осознает, что все еще придерживает его за голову, вынуждает взять больше, навязывает свой темп. Впрочем, если бы Дину не нравилось, он бы отпихнул его, верно? А значит, можно продолжать толкаться в это тесное горло, невольно выгибаясь от прикосновений гибкого языка. И как Дин только не давится? Наверное, опыт есть. Сэм ни разу не пробовал и подозревает, что справился бы гораздо хуже. Правда у него и мысли никогда не возникало сделать кому-то минет — у натуралов таких желаний не бывает. Дин разрешает ему все: и толкаться быстрее, и давить на затылок, и приподнимать дрожащие бедра в попытке протиснуться глубже — да, еще немного, вот так. Вероятно, это не очень приятно и даже больно — у Дина, скорее всего, челюсть устала, губы онемели. Эти его пухлые чувственные губы. Объективно ведь довольно красивые. В темноте не видно, но наверняка они смотрятся нереально сексуально, когда вот так растягиваются вокруг твердого члена, наливаются ярким цветом, становятся влажными, чувствительными, ужасно пошлыми. Кончая, Сэм как-то очень отчетливо понимает, что до оргазма его довела именно мысль о губах брата. И, притягивая Дина в становящиеся традиционным объятие, принимает решение не анализировать этот странный факт. Совсем. *** Четвертого раза Сэм ждет уже сам, но так и не дожидается. С того впечатляющего по всем параметрам минета проходят целых два месяца, а Дин не делает ни единой попытки снова к нему пристать. Это немного нечестно. Не потому что Сэм хочет — боже, упаси! Просто зудящее чувство незавершенности никак не позволяет забыть произошедшее в ноябре. В ту ночь Дин пришел удовлетворить свое желание, а в итоге удовлетворил Сэма. Абсолютно ничего не попросил взамен. Какая-то запредельная, нелогичная, недоступная пониманию простых смертных степень альтруизма. И не то чтобы Сэм не мог поступить по отношению к девушке схожим образом, но, давайте будем честными, он и не был влюблен в младшего брата черт знает какое количество времени, верно? От такого нельзя просто взять и отмахнуться. Особенно, когда практически получил все, что хотел. По-хорошему Сэм сейчас должен думать вовсе не о Дине. Амелия фактически сказала, что готова бросить ради него Дона, и если Сэм хоть что-то понимает в людях, то сегодня она придет в номер 118 после работы. Он знает это не только потому, что у них был чудесный секс — просто Амелия приняла решение еще до того, как постучалась в дверь. И в действительности это именно Сэму нужны были два дня, чтобы окончательно определиться. Поэтому все, что осталось сделать, чтобы снова получить эту потрясающую девушку, — сесть в машину и поехать в Кермит. Сэм не понимает, почему медлит. Жизнь с Амелией — простая, спокойная, тихая — это все, о чем он когда-либо мечтал. Жизнь с Дином — бесконечные сражения, боль, потери, животный страх — Сэм ненавидит это всей душой. Любой нормальный человек, оказавшись перед таким выбором, не стал бы думать ни секунды. Но Сэм нормальным не был никогда. Наверное, именно потому уже второй час круги возле хижины наматывает. А на улице, вообще-то, январь — холодно такой ерундой заниматься. Вздохнув, Сэм заходит внутрь и сразу проваливается в тепло и удивительно домашний уют, который они с Дином умудрились создать здесь за последние три месяца. Некстати вспоминается, что когда брат написал ему об очередном своем воскрешении, Сэм больше всего не хотел прощаться с собакой, еле заставил себя оторвать руку от лохматой морды. А Амелию даже не тронул перед уходом. Вот и пойми теперь, что в дурной голове вообще творится. Дин сидит на диване, практически уткнувшись носом в колени. Как он только что сказал? «Может, пришла пора хоть одному из нас стать счастливым»? Точно, так и сказал. А еще проболтался, что завидует Амелии. Попытался замаскировать это под какую-то чепуху насчет охоты, но Сэма уже так просто не проведешь — теперь он знает, на что смотреть. Отпустил, надо же. Благородно позволил закрыть глаза на ангелов, демонов, пророков и прочие прелести жизни. Забыть обо всем ради девушки. А не слишком ли много альтруизма по отношению к одному конкретно взятому Сэму? Ни злиться на Дина не хочется больше, ни обижаться за все произошедшее в последние дни. В конце концов, если бы не он, Сэм ни за что бы не вернулся в Кермит, не узнал о чувствах Амелии, не получил второй шанс. Все верно. Но то ли от позы Дина, то ли от его поступков и слов чувство незавершенности начинает мешаться сильнее прежнего. Ладно. Когда, если не сейчас? Он просто отдаст долг, а потом сможет спокойно принять окончательное решение. И никакие странные зудящие ощущения больше отвлекать не будут. Кинув куртку на спинку дивана, Сэм вплотную подходит к Дину и опускается перед ним на пол. Убирает безвольные руки с коленей, подтягивает его за бедра ближе, устраивается между ног. — И что, по-твоему, ты делаешь? — Возвращаю долг, — не раздумывая отвечает Сэм, принимаясь расстегивать ширинку. Дин качает головой и хватает его за запястье. — Не хочу. Кого он тут пытается обмануть? Сэм сдвигает ладонь, накрывая пах. Член под пальцами моментально начинает твердеть. — Не хочу, — упрямо повторяет Дин, пытаясь отодвинуть его руку. — Не так. — Ладно, — тут же соглашается Сэм. Забавно, что это решение получается принять практически мгновенно. Он встает на колени, приподнимает голову Дина за подбородок и впервые целует его сам. Всерьез пугается, когда не получает ответа сразу. Неужели ошибся? Но нет, Дин сдается через пару секунд — приоткрывает рот, разрешая скользнуть языком внутрь. У него привкус пива, мятной жвачки и чего-то такого терпкого, интересного, что очень хочется распробовать посильнее. Да и по ощущениям этот полноценный поцелуй отличается от того, что Сэм позволял Дину в ноябре, как Небеса от Ада, — все же в тандеме у них всегда получалось работать гораздо лучше, чем порознь. А еще, как оказывается, привычка понимать друг друга с полужеста может сослужить добрую службу не только в охоте. И теперь, увлеченно облизывая его губы, Сэм чувствует легкий укол сожаления из-за того, что посчитал тогда правильным не обнадеживать Дина своим фальшивым откликом. В воображении оно было как-то иначе, чем сейчас, — не так сладко и приятно. Но, конечно, на Дина эти поцелуи абсолютно иной эффект оказывают — дыхание участилось, щеки порозовели, ресницы подрагивают. Губы стали такими яркими и манящими — ужасно хочется проследить их кончиками пальцев. Даже странно, что за его красивым братом не ездит по всей стране группка фанатов. Не был бы Сэм натуралом — влюбился бы в Дина без памяти в этот самый момент. Не удержавшись, он срывает еще один мягкий поцелуй, а затем снова возвращается к тому, с чего начал, — расстегивает ширинку. Пальцы привычно справляются с ремнем и молнией, но в такой позе вряд ли что-то получится, так что приходится легонько толкнуть Дина в грудь, заставляя откинуться на спинку дивана. — Не передумал? — Нет, — Сэм подцепляет пояс и тянет джинсы с трусами с бедер, вынуждая Дина на секунду приподняться. — Будешь смотреть? — Обойдусь, — тот поджимает губы и запрокидывает голову, напрягаясь всем телом. — Возвращай свой долг, раз решил. Судя по всему, собрался стоически перетерпеть все молча. В этом весь Дин — даже в такой ситуации умудряется страдать, а ведь мог бы просто получать удовольствие. Ну да ладно, Сэм упрямый. И пусть хороший минет ни за что не получится сделать без практики, он твердо намеревается заставить Дина хотя бы застонать. Член в руке ощущается как член — вообще ничего необычного. Сэм проводит пару раз по всей длине, размазывает большим пальцем смазку, и Дин вдруг дергается всем телом от этой легкой ласки. Каждый раз удивляет, насколько просто ему сделать приятно. Но если так пойдет и дальше, Дин кончит быстрее, чем Сэм успеет осуществить задуманное, а такой расклад с его планами не согласуется совершенно. Поэтому он наклоняется ниже, убирает с лица волосы и на пробу прижимается к головке языком. Дин на это отзывается судорожным вздохом, переходящим во все более отчетливый стон, по мере того как язык перемещается по бархатистому стволу до самого основания. Кожа на вкус как кожа — тоже ничего странного. Сэм лижет уже не стесняясь, то и дело прижимается губами, фактически целуясь с членом, толкается кончиком языка в щелку, и вот от этого Дин в первый раз стонет в голос. Громкий звук запускает вдоль всего позвоночника волну мурашек, а грудь наполняется гордостью за то, что все же смог — сделал Дину хорошо. Теперь становится интересно — как он отреагирует, если обхватить головку губами? Как выясняется — вскрикнет. Неужели настолько нравится? Сэм очень отчетливо помнит минет в исполнении Дина — сам он и близко не подобрался к его технике. Одновременно прятать зубы, стараться взять глубже и пытаться держать хоть какой-то ритм — задача со звездочкой. И совсем непонятно, почему от его неуклюжих попыток Дина так сильно выгибает на каждом движении. Даже челюсть толком не успевает устать, а тот уже смотрит широко раскрытыми глазами, говорит сбивчиво: — Сэм, я все, хватит, я… Бо-о-оже! Такой дурак. Будто Сэм с самого начала не понимал, на что идет. Проглотить тоже получается с первого раза — вкус своеобразный, но не то чтобы будучи подростком Сэм никогда не пробовал свою ради интереса. Сперма как сперма. Не самое неприятное, что доводилось глотать за всю охотничью карьеру. Зато Дин вон как стонет — долго, сладко. Может, у Сэма врожденный талант к минетам? Нет, вряд ли. Скорее это у брата реакция на него напрочь неадекватная. Но, что тоже важно, зудящее чувство внутри наконец сменилось сытой удовлетворенностью. А значит, он все сделал правильно. Сэм отстраняется и собирается было подняться на ноги, однако Дин не позволяет — наклоняется, утягивая в жаркий благодарный поцелуй. Из-за того, что губы стали чувствительными, тот оказывается невероятно приятным. До неприличия слишком. Но притормозить и осознать ощущения Дин тоже не дает — тянет на себя, заваливает на диван, лезет рукой в джинсы. Сэм хочет объяснить, что это бессмысленно — его подобные вещи не заводят совсем, только наглые пальцы уже вовсю мнут какого-то черта очень даже твердый член. А Дин, похоже, приходит в восторг от своей находки, — дрочит щедро, уверенно, сходу подбирая идеальный ритм. Не оставляет ни единого шанса разобраться в происходящем. И хватает почему-то всего нескольких движений, чтобы тоже застонать в его горячие губы. Ох, ладно, не важно. Всякое бывает. Не то чтобы оно действительно что-то означало. Прошедшая в дороге ночь как-то резко дает о себе знать — глаза сами собой закрываются от усталости. И это при том, что Сэм хоть успел подремать немного, пока они ехали до хижины из Небраски, а Дин все время провел за рулем. Так что надо бы и его заставить поспать до вечера. Если уж на то пошло, им тут скоро в очередной раз мир спасать придется — нельзя себя до изнеможения доводить. — Сэм, — Дин мягко прочесывает пятерней его волосы, — старик, не засыпай. Во сколько ты должен быть в своем Техасе? Отсюда добираться часов двенадцать, и то, если сильно поспешишь. — Знаю, — отвечает Сэм, удобнее устраиваясь на его груди. — Спи. Дин замирает, глубоко вдыхает, а затем с силой прижимает Сэма к себе и тихо произносит: — Я Бенни звонил. Сказал, что мы больше не увидимся. — Жалеешь? О Бенни говорить хочется еще меньше, чем об Амелии. — А ты? — Спи, Дин. В конце концов, рано или поздно они всегда выбирают друг друга. Не могут иначе. Не получается. *** Через два дня Сэм внезапно для самого себя лежит абсолютно голым на кровати, в то время как Дин нежно, почти целомудренно прикасается губами к его коже. В некоторых местах от этой ласки щекотно, в некоторых — приятно до мурашек. Сэм понимает, что подобное уж точно существенно выходит за пределы нормы, но не запрещает брату медленно и вдумчиво себя изучать. Просто ситуация у них тут получилась чрезвычайная — Дин в очередной раз чуть не потерял его, о чем и сообщил, бесцеремонно забравшись ночью к Сэму в кровать. Задушенным шепотом признался, что вынужден был смириться, отпустить, возможно, навсегда попрощаться. Довольно страшная перспектива, если вдуматься. Поэтому, когда Дин начинает стягивать с него одежду, Сэм не пытается ему возражать. У самого и без того мучившее чувство вины только усугубилось из-за всей этой истории с Амелией и Бенни. Оба отличились. И раз уж брату теперь нужно таким вот способом убедиться в реальности Сэма, — пусть убеждается, не страшно. К тому же, тело вполне охотно отзывается на все эти легкие поцелуи, расслабляется, подчиняясь медитативному ритму. Вроде бы все неплохо. А когда ближе к паху к делу подключается язык, то становится совсем хорошо — кажется, будто мягкое возбуждение разливается прямо под ленивыми влажными прикосновениями. И Сэм уже совершенно не против позволить этим красивым губам напомнить, какую магию они могут творить. От медленного погружения во влажность горячего рта руки сами собой сжимаются в кулаки. Похоже, Дину и стараться долго не придется, — еще пара минут этой сладкой ласки, и Сэм кончит ему в горло, вынудит снова проглотить, задыхаясь от того, как стенки гортани сжимают головку. Вот только Дин его внезапно разочаровывает — останавливается в какой-то паре движений от оргазма, выпускает член изо рта, а затем без стыда и совести скользит языком ниже. Тело напрягается мгновенно. О, нет. Вот об этом они точно не договаривались. В смысле, они вообще ни о чем не договаривались, но, в конце-то концов, Дин знает о его предпочтениях. Так почему он тогда?.. Черт, а приятно-то как. Не каждая девчонка любит и умеет делать римминг. Джесс вот нравилось, и Сэм не единожды кончал, задыхаясь от ласк ее верткого языка. Только, похоже, сейчас ему кончить никто не даст — он же не идиот, прекрасно понимает, к чему тут все идет. Поэтому надо бы сказать Дину, чтобы придержал коней. Это ведь не будет звучать слишком обидно, правда? Сэм как раз подыскивает нужную формулировку, непроизвольно прогибаясь в позвоночнике и разводя ноги шире, когда горячие губы вновь возвращаются к его члену. И если бы не палец, нагло заменивший язык, — все было бы просто чудесно. А так немного жжется, немного стыдно, ужасно неловко перед Дином, решившим трахнуть его по-настоящему. Все эти гейские штучки не нравятся Сэму совершенно. В смысле, не по ощущениям — они просто непривычные, а из-за самого факта. И пока Дин мягко проталкивает в него второй палец, Сэм всерьез думает его остановить. Он представляет, как скажет что-то типа: «Прости, чувак, давай без этого», как Дин тут же отдернет руку, посмотрит виновато. Вероятно, если бы Сэм оказался на его месте, то сильно расстроился. А то и вовсе стал бы импотентом на всю оставшуюся жизнь — у мужчин ведь ужасно хрупкая психика в этом плане, очень легко что-то повредить неосторожным словом. Мягкий нажим на простату в совокупности с губами, плотно охватывающими член, неожиданно воспринимается почти здорово. Не чем-то таким, из-за чего стоило бы подставлять задницу, наверное, но вполне интересно. И снова этот сводящий с ума рот не дает возбуждению ослабнуть, держит во влажном плену... Черт, ладно, это же Дин. Он умеет сделать хорошо, приложит все силы, чтобы Сэм получил свою порцию удовольствия — можно один раз уступить. А там уже как-нибудь ненавязчиво сказать между делом, что вот это все — совсем мимо. Пожалуй, если поговорить потом, за пределами постели, за психику брата можно будет так сильно не переживать. Приняв это решение, Сэм снова расслабляется и осторожно подается бедрами на ласкающие пальцы, показывая, что все нормально, он не против. От этого движения позвоночник простреливает яркой электрической волной аж до самого затылка. Ох. Такие необычные ощущения. И Дин откликается сразу же — стонет, не выпуская член изо рта, добавляя удовольствия, взвинчивая сильнее. Вот уж кому тут абсолютно хорошо. Наверное, с трудом себя сдерживает, продолжая аккуратно растягивать. Дорвался ведь, получил. Не будет хоть слишком торопиться? Но опасения оказываются напрасными. Дин не то, что не спешит, — терпит как-то до неприличия долго. Сэм понятия не имеет, сколько проходит времени — так увлеченно толкается в его горло и подается на пальцы, — но уверен, что сам бы слетел с катушек намного раньше. Просто у Дина выдержка железная, такой вполне можно позавидовать. А еще поучиться на будущее вот этому приему, когда он отвлекает жадным поцелуем и размашистой дрочкой от того, как плавно входит внутрь. Классно у него получается — вроде бы и неприятно, и слишком сильно, но воспринимается все в комплексе как-то неожиданно потрясно. Правильно. Только Дин и теперь не спешит почему-то, — движется даже на взгляд ничего не имеющего против этого Сэма слишком медленно. И, конечно, вполне можно было бы позволить ему держать нежный, размеренный темп, ласкать шею мелкими поцелуями, принимать щедро доставляемое удовольствие. Но неожиданно сильно хочется, чтобы Дин тоже перестал себя сдерживать, потерялся. Это же для него все сейчас, верно? Так пусть берет, как хотел, как мечтал столько времени. Поэтому Сэм обхватывает его руками за шею, обнимает ногами, раскрывая себя окончательно, выдыхает в покрасневшее ухо: — Бери, Дин. И тот вдруг срывается с ломаным стоном, толкается глубоко, прикусывает кожу на плече. Ох, как же он терпел… Когда такой… Когда настолько… Возбуждение так сильно бьет по голове, что ни одну мысль закончить не удается. Сэм всхлипывает, стонет, до боли прижимая Дина к себе. Приподнимает бедра навстречу каждому резкому движению. Внутри теперь все ноет, зудит, закручивается в жадную потребность почувствовать, как член проезжается по пульсирующему, горячему — там, прямо там, быстрее, еще… Сэм едва осознает, что выстанывает просьбы вслух, пока не слышит задыхающийся шепот: — Кончай, Сэм. Кончай со мной. Не получится! Ему мало, мало! Нужно еще немного, еще… Но Дин обхватывает его член рукой, и у Сэма темнеет в глазах. О-о-о, боже! Удовольствие разбивается о тело волной, — сшибает, захлестывает, выносит. Перетряхивает все внутри с такой силой, что громкий крик кажется единственной возможностью выплеснуть это, освободиться от напряжения, не захлебнуться, не утонуть. Удержаться на мягкой волне, будто прибивающей безвольное тело к берегу. Дрожащее, слабое, заполненное до краев. У Сэма не сразу выходит осознать, что он задыхается большей частью из-за Дина, всем весом навалившегося на грудь. Но чтобы его оттолкнуть — придется разжать руки, до сих пор цепляющиеся за влажную спину. Ничего, не страшно, пусть лежит. Потому что это было… Ладно, да. Как-то невероятно хорошо все у них получилось. И, пожалуй, если брат снова захочет — Сэм не будет против повторить. Раз уж на то пошло, Дин объективно шикарный любовник. Есть чему поучиться. *** Дин счастлив, это видно невооруженным глазом. Он с удовольствием готовит по утрам вкусные и почти полезные завтраки. Он насвистывает какую-то мелодию, пока возится под капотом Детки. Он открыто смеется над максимально тупыми шутками в вечернем телешоу. И если бы у Сэма оставались хоть какие-то сомнения по поводу сделанного выбора — такое откровенное счастье игнорировать невозможно. Дин по уши влюблен, и как бы скептически Сэм не относился к объекту его чувств — крыть тут совершенно нечем. Губы сами собой растягиваются в ответ на каждую яркую улыбку. Как тут устоять? При этом Дин старается, правда старается Сэму своей любовью не докучать. Не пытается навязать какую-то нетипичную форму близости — только смотрит и улыбается искренне. Абсолютно на себя становится не похож — кажется, что даже морщинки возле глаз разглаживаются. Красивый такой. Так что Сэм, взвесив все за и против, самостоятельно начинает инициировать эти неслучайные прикосновения. Подолгу задерживает руку у Дина на плече или пояснице, обнимает вечерами перед телевизором, кладет голову на колени, побуждая запускать пальцы в волосы. В конце концов, раз уж все это оказалось настолько приятным — зачем Дина обделять? Пусть наслаждается, пока у них есть такая возможность. Под конец января им снова звонит Гарт, предлагая прокатиться теперь уже в Иллинойс для расследования исчезновения нескольких людей. И так как смертей пока нет, они решают ехать утром, чтобы отоспаться нормально в хижине хотя бы еще одну ночь. Вполне разумное решение. Ближе к полуночи Сэм валяется на диване, положив голову Дину на колени, и лениво думает, что они могли бы снова заняться чем-то интересным до того, как придется целыми днями гоняться за похитителями очередных несчастных жертв. Например, долго и со вкусом целоваться. Это же не будет чем-то странным, верно? Не после того, как язык брата побывал в его заднице, в самом деле. Дин сейчас такой расслабленный, мягко перебирает волосы, без всякого интереса следит за повтором вчерашнего матча. Чтобы что-то ему предложить, достаточно немного повернуться, поднять глаза и притянуть за шею — нет ни малейшего сомнения в том, что не откажет. Наверняка с благодарностью примет все, что Сэм разрешит в этот раз. Только хочется почему-то совсем не так — удивить его, вздернуть, завести. Снова увидеть, как запредельная выдержка Дина летит ко всем чертям. Поэтому Сэм поворачивается на его коленях, перехватывает руку, ловит взгляд. — Дин. — М? — Можно тебе отсосать? Эти пальцы тоже уже побывали везде, так что нет никаких проблем с тем, чтобы втянуть в рот средний и указательный — мелочь же. Сэм не прерывает зрительного контакта, поэтому видит, как мгновенно расширяются у Дина зрачки. Как сбивается дыхание, а язык заторможенно мажет по нижней губе. Нравится? Хорошо. Но все еще недостаточно. Сэм смачно обсасывает пальцы, припоминая, как именно подобное удовольствие доставляла ему одна отвязная девчонка в Висконсине. Надо пройтись языком по каждому, прихватить легонько подушечки зубами, а потом резко взять в рот сразу на три фаланги. С громким чмоканьем вытащить, обхватить губами и снова взять по самые костяшки, зализывая широкими мазками перепонку. Наградой за старания служит не то рык, не то стон. А потом Дин отнимает руку, дергает за плечи на себя и впивается в губы настолько сладким, долгим поцелуем, что у Сэма все внутри скручивается от яркого удовольствия. Да, классно, вот именно такого ему и хотелось. Дин целуется совершенно бесстыже, практически трахает языком рот. Кусает, посасывает, облизывает, не дает ни секунды передышки. Вздрагивает всем телом, когда Сэм перехватывает инициативу, навязывая свой темп. Громко стонет, сжимая волосы в кулаке. И от его реакций ведет так сильно, что Сэм внезапно тоже начинает задыхаться, сам заводится ни на шутку. Подтянувшись выше, он седлает колени Дина, стараясь прижаться к нему теснее. Собственное возбуждение разгоняется по телу жидким огнем, ноющей потребностью. И Сэм стонет в поцелуй, не выдерживает, рвет язычок своей молнии, доставая из боксеров член. Яйца поджимаются от того, как по головке проезжается тыльная сторона ладони Дина, пытающегося справиться со своими джинсами. — Не могу больше. — Дай, дай мне. Сэм с силой кусает его влажную припухшую губу, когда Дин забирает оба члена в ладонь. Да, боже, вот так. Как же жарко, как хорошо. Головки мокрые, так сладко трутся друг о друга, что каждое движение колкими вспышками отдается внизу живота. Что там Сэм ему предложил? Ни на что ведь уже выдержки не хватит. — Черт, нет, давай ты, — Дин со стоном разжимает кулак. — Лучше выйдет. Сэм еще успевает подумать, что это логично — у него ладони больше, пальцы длиннее, — но потом Дин утягивает его в очередной горячий поцелуй, и думать уже не получается ни о чем. Несколько минут спустя, уткнувшись Дину в шею и пытаясь справиться со сбившимся дыханием, Сэм в очередной раз жалеет о том, что брат влюбился именно в него. Родись Сэм геем или хотя бы бисексуалом, у них бы сейчас все было по-настоящему здорово. — Пойдем в душ? — предлагает Дин. — Пойдем. Бывало, после особенно мерзких и грязных охот, они принимали душ вместе, чтобы успеть смыть с себя всякую гадость нормальной горячей водой. В этот раз немного не тот случай, конечно, но послабление сделать можно. К тому же, из-за оргазма ноги дрожат, и не то чтобы Сэм так уж боится упасть на скользкий кафель, однако поддержка в виде твердого плеча не помешает. Чертовски приятно знать, что Дин может его подстраховать. Всегда. *** — Сейчас, сейчас! — кричит Сэм, лихорадочно перезаряжая дробовик. Костлявые пальцы призрака с силой сжимаются на горле брата — еще немного и проломят позвонки. Дин болтает ногами в воздухе, задыхается, царапает бесполезными ногтями полупрозрачную руку. Быстрее же, черт, быстрее! Сэм жмет на спусковой крючок за мгновение до того, как Дин теряет сознание. От грохота выстрела, отражающегося от стен и потолка заброшенного склада на окраине Нормала, звенит в ушах. Но Сэм успел — Дин падает на колени, судорожно хватая воздух. Дышит, дышит! Даже двигается как-никак — делает над собой усилие и заползает в круг. Живой. Все в порядке. Все хорошо. Теперь дело за малым — проследить, чтобы он таким оставался и дальше. Спину обдает холодом, и прежде чем Сэм успевает развернуться, костлявая рука швыряет его в ближайшую стену. Как банально. Почему практически все сверхъестественные твари пытаются размазать их по каким-то поверхностям? Ни фантазии, ни оригинальных идей. Впрочем, предсказуемость призрака играет на руку — Сэм настолько привык к подобному обращению, что даже дробовик не выпускает. А очередной ушиб плеча — это вообще ерунда. — Еще минуту, Сэмми! — хрипит Дин, обливая бензином сваленный в круге хлам. Давненько тот так его не называл. Сэм разряжает в беснующегося призрака очередную порцию соли и отстраненно думает, что минута — это как-то слишком долго. За минуту его вполне могут и прикончить, с учетом всех обстоятельств. Только Дин врет — справляется секунд за десять. Призрак едва успевает материализоваться поблизости, как тут же вспыхивает в ярком пламени. Кричит так надрывно, что барабанные перепонки не лопаются не иначе как чудом. Жаль, что на охоту нельзя брать беруши, совсем бы сейчас не помешали. Как только удается избавиться от марева в голове, Сэм отбрасывает дробовик и кидается к брату. Ощупывает дрожащими пальцами горло, прослеживает красные следы. — Я в норме, — все так же хрипло отзывается Дин. Ему, наверное, ужасно больно разговаривать. — Людей надо вывести. Люди. Конечно. Они вроде как за ними сюда и приехали. Сразу после того, как старательно спалили кости этого свихнувшегося мудака на местном кладбище. Только оказалось, что привязан он вовсе не к ним. Сэм глубоко вдыхает, кивает и берет себя в руки. Он выносливый. Может еще какое-то время потерпеть. Страх возвращается спустя пару часов, когда они уже подъезжают к мотелю. Пальцы дрожат так сильно, что ключом в замочную скважину удается попасть только с третьего раза. Дин стоит за плечом и никак не комментирует ни возню возле двери, ни расшвыривание одежды по всей комнате, пока Сэм срывает с себя пропахшие гарью и потом шмотки. Знает, что в таком состоянии к нему лучше не подходить. Да только в этот раз Сэм не планирует переживать свой срыв в одиночестве. — Раздевайся, — в голосе тоже слышится дрожь, но это неважно, вообще сейчас все неважно. — Я позже душ приму, ты иди. Дин все еще неправильно хрипит, и от этого звука паника накатывает с новой силой. Даже щеки немеют. — Раздевайся, Дин. Вероятно, Сэм это рычит или произносит как-то совсем не так. Потому что Дин вскидывает на него обеспокоенный взгляд, замирает, судорожно сглатывает, а затем все же начинает стягивать с плеча куртку. Делает все слишком медленно — Сэм не сможет так долго ждать. Он шагает вперед, падает перед Дином на колени и принимается срывать то, что ниже пояса, — в четыре руки раздеть его получается довольно быстро. И Сэм тут же принимается ощупывать и оглаживать все, до чего выходит дотянуться. Ведет ладонями по бедрам, ягодицам, животу, прижимает пальцы к груди, убеждаясь, что вот оно сердце — бьется. Но все равно почему-то мало. Совершенно всего недостаточно. Сэм поднимается на ноги, хватает Дина за руку и тащит на кровать. Судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, когда тот без вопросов ложится на спину, раздвигает ноги. Понимает ведь его состояние — сам не раз через это проходил. У Сэма это впервые. Так — точно впервые. Мало видеть его живого. Мало слышать стук его сердца. Хочется забраться к нему под кожу, слиться в единое существо, чтобы убедиться на сто процентов — брат в порядке, здесь, с ним. Но все, что Сэм может, — это лихорадочно целовать и вылизывать каждый дюйм тела Дина, сжимать до боли, жадно вдыхать запах пота, гари, его личную, тонкую терпкую нотку. Он чуть не потерял Дина из-за дурацкой оплошности. Позволил обычной нечисти подобраться настолько близко, практически убить. Пройтись по очень-очень тонкой грани. А если бы не успел? Если бы дробовик заклинило? В какой-то момент Дин прерывает эти лихорадочные ласки, мягко притягивает его за плечи, заглядывает в глаза. Сэм не сразу понимает, почему все такое нечеткое, смазанное. Ох, только этого еще не хватало. — Эй, тише, все хорошо, — Дин шепчет, поэтому неправильной хрипотцы сейчас не слышно. Кладет ладонь на щеку, мягко стирая слезы. — Я здесь, Сэм, с тобой. Пока что. Сэм снова прижимает его к себе, целует долго, жадно, отчаянно. С каким-то небывалым упоением посасывает язык, прикусывает пухлые губы. Только даже это не помогает унять противную дрожь, вытравить дурацкий страх. — Мало, Дин. В ответ тот хмыкает, отстраняется, а затем просто сгибает ноги в коленях и раздвигает их широко, выставляя всего себя. От такого предложения сердце обжигает не то болью, не то желанием. Но это плохая идея, сейчас — очень плохая. — Не смогу, — качает головой Сэм, — не получится осторожно. Взгляд Дина становится насмешливым, а уголок губ приподнимается в легкой ухмылке. Безумно хочется слизать ее языком. — Я не хрупкий, не сломаюсь. Бери. У Сэма нет ни выдержки Дина, ни его терпения — он сдается сразу же. Облизывает поспешно пальцы, ныряет ими вниз, наклоняется, снова сминая эти ненормально красивые губы своими. Дин раскрывается мгновенно, насаживается сразу на два, целует в ответ так голодно, словно это у него сейчас потребность ощутить Сэма каждой частичкой своего тела, каждым атомом. Внутри слишком туго, слишком горячо, и Сэм скулит, стонет, хнычет, вылизывая его рот. Трахает пальцами резко, почти грубо, стараясь развести их как можно шире. То, что он чувствует, даже желанием сложно назвать, — голая потребность. Кажется, что Сэм попросту умрет, если сию же секунду не войдет в него, не ощутит, как кольцо мышц сжимается вокруг болезненно-твердого члена. — Подожди, вытащи пока. Сэм всхлипывает, но покорно убирает пальцы. Все тело колотит уже не от страха — от животной похоти. Дин давит ему на плечи, меняя их местами, обрывает возмущение тяжелым взглядом. — Я сам. Потом перевернешь. Возбуждение захлестывает, срывает с губ стон — не то от мысленной картинки, не то от того, как Дин наклоняется и проходится по члену языком. Сэм стискивает руками покрывало, выгибаясь всем телом. Он умрет, точно умрет. Пожалуйста, как же мало этого рта, как же хочется внутрь. Туда, где так тесно, так жарко. Боже! Впрочем, Дин не мешкает — щедро смочив член слюной, садится на бедра, обхватывает влажной ладонью и сразу впускает в себя головку. От этого ощущения пах будто ошпаривает кипятком, а из горла вырывается настолько громкий крик, что если бы Сэм мог в данный момент смущаться — было бы очень неловко. Но Сэм не может. По ощущениям — взаправду умирает. Это какой-то небывалый, нереальный, совершенно запредельный кайф. Еще теснее и жарче, чем он представлял. Еще слаще, чем в принципе мог вообразить. Руки ноют от боли — с такой силой сжимают влажное от пота покрывало, но Сэм не решается их разжать. Дин плавно насаживается на него до конца, крутит бедрами, приподнимается, приноравливается — нельзя ему мешать. И хорошо, что без всякого ритма, потому что Сэм уже на пределе. Это слишком. Слишком. Это просто… Дин мягко ведет ладонями по груди, ложится на него, заставляя вздрагивать от каждого движения, от пьяного потемневшего взгляда. Шепчет, прижимаясь губами: — Переворачивай. И на перенапряженное сознание падает блаженная пелена. Спустя мгновение Сэм обнаруживает себя, крепко прижимающим руки Дина к кровати и вбивающимся в его тело в каком-то сумасшедшем жестком ритме. Дин вскрикивает на каждом толчке, выгибается, беспомощно дергаясь в железной хватке, но Сэм не может, боже, просто не может разжать пальцы. Он так близко, почти, почти. Еще немного. Так глубоко, так плотно, горячо. Так идеально, в каждом рваном движении, в каждом несдержанном отклике. Дин ведь его сейчас. Полностью. Весь. — Мой, — рычит Сэм, заглушая очередной крик поцелуем. И Дин вдруг срывается первым, выламывается в руках, кончая без единого прикосновения к члену. Сжимает мышцы до боли, утягивает с собой, буквально вырывает из тела оргазм. Тот ослепляющей вспышкой взрывается под веками, вспухает внутри ярким, томным удовольствием, мгновенно расслабляющим все тело. Ох, да. Да. Боже, как теперь хорошо. Со стоном Сэм освобождает руки Дина, которые тут же заключают его в объятия. Все никак не получается отдышаться, и сильно кружится голова — положить бы ее на подушку. Но тогда пришлось бы отвлечься, оторвать взгляд от ярко-зеленых глаз. А сделать это невозможно — слишком они красивые. — Сэмми, прости, что спрашиваю вот так, — Дин тоже задыхается, только его это, похоже, не заботит. — Но просто любопытно — ты все еще продолжаешь считать себя натуралом? Отличный, кстати, вопрос. Сэм чувствует, как губы растягиваются в широкой улыбке, а в груди разливается щекочуще-сладкое тепло. — Возможно, мне придется пересмотреть свои взгляды на жизнь. — Даже не представляю, что именно тебя убедило, — усмехается Дин. Как, оказывается, просто его любить. Вместо ответа Сэм наклоняется и наконец-то проходится по этой усмешке языком — не видит смысла и дальше себе запрещать. Ладно, в конце концов, он пережил Люцифера, а значит и кризис ориентации как-нибудь переживет. И судя по тому, как глаза Дина снова начинают темнеть от желания, помощи в этом деле будет более чем достаточно.