Как приручить дракона

      — Нехуй мне указывать. Ты мне, блять, не отец, — громкий стук двери, а затем и звук удара. Вероятно, это стена, умело пробитая в гневном порыве.       — Заебал! Я никогда на эту роль и не рвался, — повышает голос в ответ, стискивая всю злость в кулаки. — Блять! — агрессия переходит в фазу активной, когда Минхо ногой пинает входную дверь, которую захлопнули прямо перед его носом.       Но ответа не дожидается.       Как всегда, блять.       Минхо вымотался.       Семейные дела, когда тебе всего двадцать семь, рутина, сын-подросток — совершенно не то, над чем хотелось бы пыхтеть в подобном возрасте. Молодость словно ускользает сквозь пальцы, а нервы совершенно изнашиваются при виде хитрых раскосых глаз, которые только и делают, что пытаются прощупать грани его терпения.       Хёнджин подрался. Они только прибыли из участка, потому что на младшего заявили. Снова. В прошлую субботу он напился и устроил дебош, в апреле посадил первокурсника на счетчик, угрожая расправой, если тот вдруг вздумает об этом заикнуться хоть кому-то, но родители все равно как-то прознали. За последние два года он сменил семь школ, и полицейский участок стал единственным местом, где хотя бы периодически встречались все члены семьи. Хёнджина пытались привлечь и за разбой, и за хулиганство, и за причинение вреда здоровью, и за шантаж.       Исключительно благодаря Минхо младший всё ещё не сидел в колонии.       Была ли хоть какая-то благодарность от Хёнджина?       Хуй там плавал.       Тот лишь преуспевал в своем блядстве, с каждым днем изощряясь и без всяких сожалений пробивая дно. Везде носился со своей старенькой камерой, которую категорически запрещено было трогать, и все чаще ночевал не дома.       А те редкие дни, когда Хёнджин оставался дома, становились настоящим испытанием нервов Минхо на прочность.       Малолетних соплячек-шлюх, которых Хёнджин затаскивал домой и зверски трахал в гостиной, было не сосчитать. Парней тоже. Хёнджину, в принципе, словно было наплевать кого иметь. Главное — иметь. Главное — в гостиной. И каждый раз, совершенно не стесняясь, нагло смотреть в ошарашенные глаза отчима, пока под ним извиваются в конвульсиях.       Их отношения были такими не всегда.       Да и отношений, как таковых, между ними никогда толком и не было.       Минхо не понимает, как именно им удалось провести под одной крышей мирных шесть лет, но помнит, что Хёнджин всегда был нежным и творческим ребенком. На периферии памяти всё ещё мелькает худенький бледный мальчик, что иногда просился на ночь к маме и отчиму, боялся грома и до обожания любил шоколад. И если, с одной стороны, Минхо был рад тому, что Хёнджин не вырос нюней и мог за себя постоять, то с другой — негодовал, как это маленькое чудо превратилось в почти двухметрового похотливого засранца.       Пубертатный возраст — нелёгкий период.       Минхо не глуп, он предвидел проблемы.       Но его подобные изменения застали врасплох настолько, что сколько бы он ни старался, не вспомнил ни одного человека, который за это время переменился бы так, что старший периодически начинал верить в теории заговора. Ну а что? Однажды ночью инопланетяне похитили нормального подростка и подселили к ним самого неудачного мутанта из своей лаборатории, который совершенно случайно вобрал в себя все существующие людские недостатки. Потому что простой смертный никогда не стал бы творить и половины той дичи, которую творил девяносто процентов своего свободного времени Хёнджин.       Последней каплей, после которой между отчимом и подростком была возведена крепкая нерушимая стена, стала совсем выходящая за рамки понимания и приличия выходка. Пьяный Хёнджин на свой прошлый день рождения превзошел самого себя, вполне заслуженно оправдав титул полного ублюдка. Пока мать принимала поздравления от общих родственников, он нагло и жадно накрыл сухими и искусанными губами губы Минхо, прямо на открытой кухне. Поступок, который нёс в себе столько неуважения, что старший на мгновение даже замер от шока.       Удар, прилетевший следом за этим по изящной челюсти, выбил из Хёнджина стон достаточно звонкий, чтобы пустая комната мгновенно заполнилась обеспокоенными гостями.       «Мы просто игрались», и открытая улыбка чеширского кота — всё, что последовало за этим. Ни извинений, ни раскаяния, ни объяснений в последующие дни не прозвучало. В конце концов Минхо решил, что Хёнджин просто забыл свой кретинский поступок.       А ещё Минхо решил, что его за все грехи и грехи его предков настигла расплата. Иначе он просто не мог дать объяснения обрушившимся адским испытаниям.       Быть отцом подростка — это мука.       Но быть отчимом — это настоящая катастрофа, апокалипсис, утопающий в мороке постоянных конфликтов.       Минхо никогда до этого не испытывал особого интереса к семейным делам — он просто скрепил свои отношения с любимой женщиной узами брака.       Всё, что касалось Хёнджина, могло подождать. Он — ребенок его любимой женщины. Всё.       В конце концов, мысли о том, как правильно воспитывать подростка, не стояли у него на повестке дня, никто поначалу не возводил на него бремя ответственности и не просил становиться отцом в двадцать с хвостиком лет. Хёнджин для него оставался лишь пунктом, с которым желательно было аккуратно обходиться, избегая острых углов и конфликтов.       Хвиин, мать Хёнджина, когда-то искренне интересовалась своим сыном. Сначала её беспокойство за ребенка было безграничным и даже милым: она опекала его и трепетала над ним, наслаждаясь всеми прелестями материнства, бегала с ним за ручку на все секции и занятия.       Но со временем это чувство, казавшееся вечным, начало угасать.       Первая семейная поездка за границу проходила в атмосфере счастья и гармонии, но вскоре, в мае того же года, Хвиин решила полететь в Малибу уже без Хёнджина.       Прошло всего два года, и отдых с подругами стал её новой нормой — она стала исключать из своего расписания и мужа, и сына, будто они были лишь лишними элементами в её жизни.       Минхо первое время не обращал внимания. Делать с Хёнджином уроки? Запросто. Отвести подростка ко врачу, потому что Хвиин хотела остаться у подруги еще на одну ночь? Легко. Но подобные случаи лишь учащались, жена всё чаще отсутствовала, об интиме разговаривать без жалости стало чем-то невозможным.       Хёнджин, который перестал интересовать собственную мать, неудержимо быстро начал меняться.       А что оставалось совсем молодому Минхо?       Воспитанный традиционной семьей, он упорно не желал разводиться. Семья, состоящая из одних хирургов, хорошее материальное положение и влиятельность не позволяли просто махнуть рукой и попрощаться. А еще, хоть Минхо в этом никогда и не признается, не позволял подросший миловидный юноша с невозможно пухлыми губами.              Кто им займется, если Хо просто уйдет в закат?       Наблюдая за переменами, погружаясь в мысли о причинах такого поведения, пережив множество конфликтов и упреков, безустанно пытаясь что-то наладить и анализируя происходящее, Минхо со временем пришел к выводу, что причина раскола когда-то счастливой семьи кроется в обиде Хвиин на потерянную молодость.       Родителями Хёнджина были два тугодумных школьника, не задумывавшихся в свое время о последствиях совсем недетских игр. Хвиин забеременела в шестнадцать лет, а отец, лишь на короткое время оставшийся рядом, быстро сбежал, найдя для себя банальнейшую отговорку: мол, перестал любить Хвиин как женщину.       С Хвиин Минхо познакомился в клинике, только что окончив учебу и устроившись на практику благодаря связям семьи. Клиника была частная, дорогая. Впрочем, как и ее основательница. Красивая, статная, умная и в некотором роде роковая, мгновенно очаровала своего будущего мужа простым, но увлекательным разговором о чем-то обыденном.       Роман разгорелся неожиданно ярко и страстно. Единственной ложкой дегтя являлась разница в возрасте. Двадцатилетний мальчик Ли Минхо и двадцатишестилетняя девушка в разводе и с ребенком Хван Хвиин.       Катастрофа, полный провал для корейских устоев.       Слухи, конечно, не утихали долгое время.       Но разве они интересовали мальчишку, что впервые влюбился до треска в сердце в достаточно обеспеченную, властную женщину?       Задумываясь сейчас о прошлом, Минхо частенько размышлял о том, что возможно люди были правы, когда осуждали. Либо он просто уже не понимал, кого винить и за что хвататься.

***

      — Я надеюсь, ты уже выезжаешь? — Крис уже пьян. Хотя бы потому, что он всегда пишет, но никогда не звонит. Если звонит, значит уже напился и не попадает по буквам. Минхо устало двумя пальцами трет переносицу. Нет, он даже не собрался на день рождения лучшего друга. По правде говоря, он в принципе забыл о нем. Вот так вот. Вылетело из головы и не влетело бы обратно, если бы не настойчивость Бана.       Потому что весь день был занят пререканиями с пасынком.       — Блять.       — Блять, — отзеркаливает, издеваясь. — Я же просил, Минхо-о, — он растягивает гласные и все еще пытается перекричать громкие клубные басы. Минхо хмыкает, устало улыбается. Крис немного дурашливый, но безобидный и бескорыстный. Всегда готов прибежать на помощь, всегда старается поддерживать связь. О том, как обстоят дела в доме Ли знает только он. Просто Минхо нужно было поговорить, а Чан, словно тот самый единственный луч в темном царстве, под названием жизнь, раздражающе ярко светил, пробиваясь сквозь все видимые препятствия. Общение между Чанбином, Минхо и Чаном, которое сохранялось после стольких лет школы — тоже исключительно его заслуга.       — Айщ, только не нуди. Скоро буду.       Собираться долго сегодня в планы точно не входило. Минхо себе подобной роскоши и не мог позволить. Он быстро сменил белую рубашку на черную, накинул пальто и брызнулся любимым парфюмом, отдающим яблочным бренди.       На выходе, когда уже идет к двери, он все-таки натыкается на Хвана, который уплетает мороженое на диване, закинув длинные, почти голые ноги друг на друга, и со скучающим видом листает каналы.       — Я буду поздно, мама приедет только послезавтра. Ты будешь дома? — холодным и размеренным тоном, поправляя воротник и цепляя двумя пальцами ключи от машины, интересуется Минхо. Хвиин была в Испании. Уже несчетное количество времени она практиковала одно и тоже: улетала на недели, приезжая домой всего на несколько дней.       Правда заключалась в том, что воспитанием Хёнджина давным давно занимался Минхо. Конечно, он мог игнорировать существование еще одного жителя дома, как это и делал его родной родитель. Просто держаться подальше и делать вид, что они не более, чем соседи, но Минхо был более… чувствительным и отзывчивым. Ответственным. Когда дело касалось брошенных и никому не нужных, черствость Минхо давала слабину и сыпалась на песчинки. Его три кота, оставшиеся в родительском доме — живые этому примеры. Хо никогда не мог быть безразличным. Не умел. И не смог бы научиться, даже если бы и захотел. Это просто его слабость, за которую он расплачивается ежедневно.       Хёнджин, тем временем, лениво разворачивается к отчиму, подпирая подбородок подушкой, ехидно, расширенными зрачками, которые мгновенно сверкают ярче, чем дорогущая приглушенная лампа подле плазменного экрана, бегло и оценивающе осматривает с ног до головы.       — На блядки едешь?       Шутит.       Как ни в чем не бывало.       Будто совершенно не они еще часом назад чуть не перебили друг друга.       Причина молчания, которое повисает в воздухе, вполне ярко отображается на лице старшего самым кислым выражением на свете.       — Ладно-ладно, — Хёнджин смеётся, прикусывая нижнюю губу. Милый. Когда он смеётся — он всегда похож на себя прошлого. На безобидного воспитанного ребенка. — Буду, — буркает сквозь смех. — Наверное, — добавляет, чтобы наверняка вызвать нервный вздох старшего. — Где ты их берешь? Ну, духи свои. Я купил, вроде, такие же, но твои все равно пахнут иначе, — медленно, наслаждаясь вкусом карамельного мороженого и собственных шепелявых слов, насаживается ртом на ложку, параллельно причмокивая пухлыми губами, интересуется Хёнджин. Озорной взгляд все еще косо скользит по всей поджатой фигуре напротив.       Минхо такое пристальное внимание всегда необъяснимо напрягает. Стоять под взором глаз этого пиздюка — банально некомфортно.       — В магазине? Где попалось, не знаю, — отмахивается Минхо, не собираясь заострять внимание на очередном неважном вопросе. — Если что, не звони мне. Там довольно шумно, и я…       — Боже, так говоришь, будто я часто звоню тебе, — театрально закатывает глаза, прежде чем перекатиться по дивану, потянуться и снова усесться спиной, увлеченно погружаясь в заковыристый мир мультфильмов о драконах.       И правда.       Хёнджин не звонит.       Лишь иногда пишет текстовые сообщения по типу: «Забери меня».       — Хорошего вечера, хён, — красивая, ровная спина прогибается вперёд, когда Хёнджин ребячливо подпирает подбородок обеими руками, из-за чего взору карих туманных глаз открывается лучшая картинка: тонкая талия, плавно перетекающая в широкий таз.       Минхо снова ловит себя на странных мыслях. Глубоких, с легким налетом озадаченности. Хёнджин остается тем же нежным, щемящим сердце малышом, каким был когда-то. В нем по-прежнему живет неповторимая игривость, немного женственная, что особенно проявляется в самой простой рутине, в быту, в привычках.       Какой еще парень, например, стал бы носить шелковые шорты и кружевную майку дома?       Минхо бы никогда на это не решился.       Даже Хвиин предпочитала более скромный стиль, оставаясь в свободной одежде.       Но при этом в этом обманчиво сладком образе было нечто дьявольское, совсем дурное. Что-то, что Минхо не мог распознать. Что-то, чему Минхо не мог дать определение или название.       Старший силой одергивает себя от собственных мыслей.       Впрочем, без разницы.       Сейчас эти мысли за пределами головы Минхо не имеют значения. Главное, что Хёнджин дома, трезвый и, кажется, не собирающийся вытворять глупости.       С решимостью сбрасывая с себя столетние, уже заржавевшие оковы, Минхо садится за руль черного Range Rover, настраивает зеркало заднего вида и выезжает прямиком в теплую черную ночь.

***

      Гулкий шум клуба, кажется Минхо совсем чужим, когда он вступает в мир огней и музыки, который оказывается наполнен легкомысленным весельем. Таким, от которого он давненько отвык.       Минхо быстро находит друзей и после короткого приветствия и вполне душевных поздравлений, начинается натуральная пьянка.       Чан, с рождения наделенный лидерскими качествами, быстро ведет собственный праздник, точно тамада, устраивая различные игры с алкоголем. А Минхо, сначала не желающий сильно напиваться, быстро забывает о своих принципах и слишком сильно увлекается.       Коктейль за коктейлем. Стопка за стопкой. Чан настаивает на еще одной, Минхо уже не может вспомнить, когда трезвый рассудок покинул его тело, посылая пламенный поцелуй на прощание.       Память дает определенные сбои, Минхо запоминает и осознает происходящее короткими вспышками.       Щелчок — они спорят с Чанбином касательно пользы постоянных тренировок.       Щелчок — неряшливые танцы на танцполе с Крисом, и Минхо погружается в ритм клубной жизни, забывая, где заканчиваются его границы.       В глубине сознания, украшенного эффектом алкоголя, сумрачные мысли задевают за живое. Он не хочет уходить во все тяжкие, но усталость, накопившаяся месяцами, требует выход, а ностальгия по беззаботным временам нашептывает, бесстыдно манит к себе.       Мысли о мнимой верности тревожат, терзают душу серыми облаками на ясном небе, но он настойчиво игнорирует их, растворяясь в атмосфере.       Пока Минхо ищет Криса, который буквально растворился в беснующейся толпе, он натыкается на нее. Все, что Минхо запоминает — длинные, свободно струящиеся темные волосы.       Она - что-то уникальное, почти призрачное среди яркого хаоса и разврата — легкая улыбка на аккуратном лице манит.       Щелчок — девушка неспешно подходит, и между ними разгорается взаимный интерес. Минхо слишком перебрал, чтобы понимать — это всего лишь пьяный бред.       — Ты выглядишь так, будто ищешь спасение, — выговаривает прямо в ухо, с легкой и хитрой усмешкой. Минхо за долгое время впервые чувствует предвкушающее тепло от чьей-то близости.       Ирония, отразившаяся в её словах, цепляет с первого мгновения.       Не глупая, проницательная и по-настоящему красивая.       — А ты выглядишь так, будто можешь мне его дать.       Разговор легко льется между ними, заполненный шутками и намеками, флирт становится главным орудием с обеих сторон.       Минхо наслаждается.       Но с каждой минутой, проведенной рядом, его внутренний голос становится назойливее: что он делает? Что, если это приведет к чему-то большему?       Когда маленькая тонкая ручка ложится на его плечо, мысль о том, что он мог бы отбросить все угрызения совести, становится слишком заманчивой.       Щелчок — девушка громко хохочет над ним, когда черная рубашка оказывается вся пропитана чужим виски с колой.       Щелчок — туалет, где они вдвоем пытаются замочить рубашку.       Щелчок-щелчок-щелчок.       Она совсем близко, играет с ним, проводит двумя пальцами по кубикам пресса, поддавшись искушению, вскоре оказывается губами совсем рядом с его.       Дыхания смешиваются в единое.       Минхо сам тянется к ней, вспотевшие ладони бесстыдно ложатся на тонкую поясницу, всё вокруг растворяется в странном свете — остаются лишь они вдвоем, с головы до пят поглощенные друг другом.       Минхо не чувствует ничего, кроме первобытного желания.       Поцелуй приобретает нежность, но эта нежность становится слишком интенсивной, сменяясь страстью и самым настоящим голодом.       Алкоголь делает своё дело. Сознание постепенно размывается. Стены уборной кружат, звуки сливаются в однотонную пелену, жаркие поцелуи в шею сводят с ума.       — Отпусти себя.       Завораживающий голос звучит где-то в районе шеи, и в стремлении к забвению горький привкус отвращения к себе оседает на рецепторах.       Разум начинает всё более настойчиво тянуть к осознанности. Минхо штормит, швыряет из стороны в сторону. И физически, и морально. Война с самим собой разгорается на фоне предательства устоявшихся границ.       Минхо ощущает ярко и поэтапно, как в глазах темнеет, как тело предательски становится неприятно тяжёлым. Ноги подкашиваются, эмоции захватывают с головой, градус чувствительности зашкаливает. Азарт, смешавшийся с душевной тяжестью, возбуждает хлеще любого аптечного афродизиака.       Как же давно у него не было.       Отдалённый шёпот совести звучит в последней попытке отрезвить.       Минхо отмахивается, словно от назойливой мухи.       Он здесь, в этом моменте, укрытый в тени музыки и согретый теплом незнакомки. Шумы продолжают звучать отдаленно; звуки толпы, что бушует за стенкой; жаркие прикосновения к члену через штаны, и Минхо прикрывает глаза, откидываясь на холодную плиточную стенку. С его уст слетает громкий, взбудораженный вздох.

***

      — Вот так, малышка, приспусти чуть камеру, — Хёнджин прикусывает пухлую нижнюю губу, облизывает ладонь обильно, прежде чем неспешно провести по всей длине. Джун выпускает первый стон, когда запускает два пальца в мокрую дырочку намеренно медленно.       Всё как Хёнджин любит.       Тягуче, словно патока.       Сегодня у него, видимо, не было настроения для того, чтобы выходить или звать к себе, поэтому переписка плавно перетекла в виртуальные прелюдии, а затем Хёнджин склонил и к звонку по видео.       — Ты настолько мокрая, что я чувствую запах твоей смазки даже через экран, — медленно и бесстыдно шепчет, мгновенно приближая на шаг подступающий оргазм.       Влюбленная бедняжка, для которой каждое слово значит больше, чем стоило бы.       Джун с ума сходила по Хёнджину с первой встречи. Один его бархатный голос, который томно шепчет грязные пошлости, и у девушки буквально отключались мозги.       Парень прославился тем, что трахался как животное. Джун и сама в этом убедилась на одной из университетских вечеринок. В конце концов, не каждый, с кем она спала, слизывал с ее интимных мест игристое.       Хёнджин любил удовольствие.       Любил его доставлять и получать, обожал эксперименты и готов был на самые изощрённые действия, которые нормальным людям даже случайно в голову никогда не пришли бы. Но в отношения никогда не вступал. Просто потому что не желал. Хёнджин получал всё, что хотел, в изобилии, а в лишней мозгоебле не нуждался.       — Чёрт, я близко. Можешь положить телефон вниз и нависнуть сверху? Будто ты сидишь на моем лице, — такой скулящий и нуждающийся Хёнджин был особым наркотиком, который проникал в вены, сразу же вызывая вечное привыкание. Девушка слушается с удовольствием, выполняет всё до запятых. Сама мысль о том, что можно быть слабостью этого парня — взрывает внутренности на атомы.       Посторонний шум появляется настолько неожиданно, что Джун мгновенно вскакивает с места, словно ее могли застать за непристойностями даже через экран смартфона.       Хёнджин разочарованно стонет, несколько раз матерится себе под нос, прежде чем просто безмолвно отключиться.       В дверь кто-то настойчиво стучит. Хван нехотя натягивает обратно шорты, прежде чем поправить член так, чтобы он хотя бы не тыкался во внутреннюю сторону бедра. Со стояком Минхо его видел не раз, он заставал картинки и похлеще, поэтому без всякого стеснения открывает дверь и замирает.       — Привет, Хённи. Твой отчим немного перепил. А ещё он пиздец тяжелый. Будь паинькой, помоги, — сверкая ямочками на щеках, и усталой улыбкой выпаливает Кристофер Бан Чан, с трудом заталкивая бессознательную тушу в прихожую.       Хёнджин, всё еще находясь в недоумении, неуклюже берет мужчину под вторую руку.       — В какой стороне спальня?       — Направо. Почему он мокрый? — брезгливо морщится, когда случайно задевает липкий торс. Чан теряется от заданного вопроса.       — Пролил на себя что-то. Точно. Тоник. Это был джин-тоник или что-то типа того, не помню, — бубнит, придумывает на ходу. Не может же он сказать, что понятия не имеет, почему Минхо оказался практически насквозь мокрым после того, как закрылся в уборной клуба с девушкой. — Эта? — спрашивает с отдышкой, кивая на ближайшую дверь.       — Нет. Это моя.       — Чёрт, я не могу его дальше тащить. Ну и тяжелый ты, дружище, — тихо хохочет, обращаясь к спящему Минхо. — Пусть поспит здесь, м? Пожалей мои руки, — умоляет, устало выдавливая каждое слово. Хёнджин не успевает ни согласиться, ни отказать. Чан просто открывает дверь и быстро закидывает тело на чужую постель. — Бывай. Кстати, костюмчик класс, — щелкает языком и подмигивает, а затем, не рассчитав силы, сильно хлопает по худому плечу, захлопывая за собой дверь настолько громко, что Хёнджин подпрыгивает от испуга.       Несколько секунд он исступленно и смирно стоит, бегая взглядом по мирно вздымающейся груди.       — И что же мне с тобой сделать? — хмыкает, разрезает тишину, скрещивая руки на животе. Боль в яйцах появляется приступообразно и резко, из-за чего Хёнджин надламывает брови. — Блять, всё веселье мне испортил. И к чему пить, если не умеешь? На меня ругаешься, а сам… — Хёнджин сам не замечает, как залезает на колени отчима и начинает расправляться с пуговицами на испорченной рубашке.       Минхо мокрый и сильно пахнет, словно только пришел после утренней пробежки и еще не успел принять освежающий душ. Надо бы переодеть. Но Хёнджин лишь лениво пробегается по линии челюсти. Четкая и выразительная, придает респектабельность общим чертам, одновременно мягким и мужественным. Мажет выше, цепляется за крылышко носа, где располагается маленькая родинка.       Очаровательно.        Расстегнув рубашку наполовину, зависает. Все мышцы до предела напряжены. Хёнджин не сдерживается, откровенно увлекается. Искушение коснуться запретного, будто фантомно вселяется, завладевает, отключая крохотные капли оставшейся человечности. Хёнджин нагибается ближе, льнет к шее и несдержанно закатывает глаза. Этот первозданный аромат красивого тела, смешанный с отдушкой того самого парфюма и алкоголя — тревожит сознание, пробуждая совсем бесстыдные даже для Хёнджина мысли.       У Хёнджина крепко стоит.       Возможно, организм еще не успокоился после Джун, а возможно…       Он второпях отрывается от шеи, неспешно проводит языком, влажной дорожкой спускаясь к ключицам. Несильно прикусывает, всасывает нежнейшую кожу.       Всё равно Минхо ничего из этого не будет помнить.       Нет.       Минхо даже ничего не будет знать.       Хёнджин идет дальше, наглеет, расстёгивает ширинку. Всегда было интересно, какой Минхо там. И Минхо оказывается красивым. Аккуратным, гладко выбритым.       С момента, как Хёнджин начал взрослеть, искаженные, безнравственные мысли не давали покоя, а каждая ночь, которую он проводил в постели старших, проходила в изнывающих желаниях быть к отчиму ближе.       Плохой, неправильный, грязный мальчишка.       Оборачиваясь назад, Хёнджин четко понимает, что его бисексуальность зародилась именно на этом человеке. Пропорционально правильные черты лица, строгость во взгляде, сильные, мужественные, всегда с побитыми костяшками руки...       Блять.       Хёнджин прикусывает губу, когда достает до нижнего белья. Ныряет и замирает. Там тоже мокро. Склизко, ароматно. Гадать долго не приходится — это сперма. И осознание, что старший, вероятнее всего, на дне рождения находился с кем-то помимо друзей, бьет набатом по голове. Хёнджин стискивает челюсть, сползая по крепким ногам вниз.       — Ты — самая настоящая шлюха, хён.       Хёнджин бессовестно ревнует.       И он совершенно точно согласен со всеми слухами, что громким гулом ходят по университету. Хёнджин и в правду грязный. Но не потому, что он спал с большей частью студентов. Причина, по которой Хёнджин согласен — гораздо более порочная, чем все его проделки. Она аморальная, явно выходящая за рамки всяких приличий. И причина эта сейчас смиренно лежит на его постели, спит ангельским сном, совсем не подозревая, что его член бесстыдно лапает его же пасынок.       Хёнджин тихо скулит, когда проводит по головке и собирает семя, а затем не раздумывая, подносит к губам, на пробу обсасывая два пальца по фаланги и растекаясь от удовольствия.       Когда бы еще ему предоставилась такая возможность? Ведь даже при той жалкой попытке самого обычного поцелуя его грубо отвергли. Минхо всегда был слишком нормальным. Особенно для такого человека, которым являлся Хёнджин.       — Как и ожидалось — вкусно, — шепчет сам себе, маниакально горящим взглядом впиваясь в налитую кровью крупную головку и поудобнее устраиваясь между раскинутых ног. — Но мне мало, знаешь? — Хёнджин мягко улыбается. Напоминает зависимого, умалишенного, ненормального. Каждое слово наполнено непривычной, нездоровой лаской. Услышал бы его Минхо таким, должно быть, не поверил бы своим ушам. — Мне всегда мало.       Но Минхо не услышит.       Мгновение, когда мокрый и мягкий язык скользит от головки до яиц, можно назвать наполненным чистой эйфорией.       Хёнджин еле сдерживает пробивающийся стон — звонкий и громкий, когда ощущает солоноватый вкус полностью, во всех красках.       Минхо немного горький, безумно ароматный.       Сперма еще тёплая, еще свежая, значит, он кончил не так давно. Минхо перестал спать с Хвиин. Это грело душу. Не успел Хёнджин расслабиться, как произошло то, что отчим посмел вытворить сегодня… Просто непростительно.       Раздражение расцветает глубоко внутри, там, где никому не видно.       Терять драгоценные капли желаемой годами жидкости и время — самое настоящее преступление. Но сам факт того, что кто-то довел Минхо до оргазма… Смесь ярости и чистого, почти животного вожделения срывает крышу.       Хёнджин сосет шумно и мокро, пошло причмокивая и облизываясь, не торопясь и смакуя любимую сладость. Минхо реагирует лишь еле слышным пыхтением и мгновенной эрекцией, но не открывает веки, не просыпается. Вероятнее всего, даже если бы проснулся, ничего из происходящего не разобрал бы.       Это придает еще больше уверенности действиям.       Хёнджин спускает вторую руку к своему члену, начиная медленно надрачивать. На мгновение отвлекается, смотрит на чуть нахмуренное в трепетном сне лицо и снова отпускается на идеальный член, агрессивно посасывая и быстро двигая головой.       Хёнджину восхитительно хорошо.       Он чувствует, как невозможно недоступный Минхо готов излиться прямо в его горячий рот. И это вводит в некий транс, в непередаваемый экстаз. Но нечто не менее важное все же отвлекает, заставляет остановиться.       Острая нужда кое в чем еще не дает покоя.       Хван быстрым шагом отходит к комоду, достает серую небольшую камеру, раскрывает так, чтобы экранчик был направлен в его сторону, жмет на кнопку «старт» и снова, с разыгравшимся аппетитом принимается тягуче отсасывать.       От минета так Хёнджин еще не отъезжал.       Одной дрожащей рукой он запечатлевает свои развратные действия, а второй мастурбирует всё активнее, приближая себя к самой фееричной на его памяти разрядке.       — Мхмг, — вырывается почти грудной чужой рык, но Хёнджина совершено ничего не смущает. Потому что Минхо всё еще спит, судя по тому, что ему ещё не разбили лицо. Хёнджин совсем распускается, высовывает язык, обводя головку по кругу, играет на камеру, как первоклассная порноактриса.       В конце-концов, надо постараться. Ему это потом пересматривать не единожды.       Тело под ним прекрасно в своем представлении, слегка подрагивает и поддается на ласки. Косые мышцы торса выделяются особенно четко, Минхо уже до невозможности напряжён. Судорожное дыхание, зрачки бегают под веками, ресницы мелко дрожат. Вздёрнутые губы раскрываются в немом стоне, но из них выходит лишь приглушенный, беспомощный писк.       Минхо кончает много. Так много, что Хван смыкает челюсть, чтобы это всё не вылилось обратно. Струёй попадает прямо в глотку, Хёнджин контролирует свой рот так, чтобы ненароком не проглотить. Но задача становится труднее, когда он спускает сам, попадая на собственную простынь и пачкая широкую ладонь.       Камера съезжает вбок, но в объективе всё равно остаются пухлые губы, накрывающие еще крепкий, венистый ствол.       Хёнджин едва переводит дыхание, крупно дрожит, нехотя выпускает головку и пробирается выше, нависая над бессознательным телом. Мечтательно ухмыляется.       Остался последний штрих.       Хван садится еще выше, практически на лицо, раскидывает бедра по сторонам, аккуратно и неспешно мажет еще мокрым членом по нижнему ряду зубов. Головка всё еще пульсирует, последние белесые капли выходят небольшими струйками. Хёнджин приоткрывает свой рот, скручивает его в трубочку и неспешно выпускает все содержимое.       Вязкая субстанция из слюны и чужой спермы сначала капает на безропотное лицо Минхо.       Камера все еще снимает, режиссер восторженно наблюдает за происходящим через объектив.       Красиво.       Не с первого раза ему все же удается совершить задуманное. Жидкость наконец попадает на его головку, от гиперчувствительности после оргазма член дергается, реагируя на холодное. Хёнджин, смешивая свою сперму с чужой, что совсем недавно наполняла его рот, слегка толкается сквозь мягкие прохладные губы, обязательно проследив за тем, чтобы Минхо сглотнул.       Идеально.       Кадры выходят просто феерическими, взрывающими извращенное сознание одним своим существованием.       Хенджин прыскает от смеха.       Всё это — блядское безумие.       — Спорим, что этот оргазм тебе понравился гораздо больше, чем предыдущий? — Хёнджин играется, ликует, медленно приближаясь к уху, чтобы с небывалой уверенностью пролепетать: — На следующий день рождения Криса я тебя трахну.