Haifisch

      — Сорок пять, сорок шесть, сорок семь… И, кажется, всё. Уф!       Доктор Ябурэ-кабурэ выпустил воздух из лёгких с явным облегчением — так вздыхает человек, доделавший наконец нелёгкую, но приятную работёнку. Конечно, ёкай-медик человеком с некоторых пор не являлся, но работу свою от этого любить не перестал — даже самую рутинную её часть. Очередная инвентаризация в клинике Уминоуэ была только что успешно им завершена, и оставалось лишь разобраться с документами в клинике Кагэмура — а потом начнётся тот самый легендарный период в жизни, на который всегда планов больше, чем часов в сутках.       — Первый отпуск за сколько… Десять лет? Двадцать? Не помню! Ну и ладно! Ждите меня, мои милые эксперименты, добрый папа-доктор вот-вот вами займётся!       Встав с удобного крутящегося кресла, на котором порой объезжал с патрулём коридоры (имеет же сумасшедший учёный право на свои маленькие слабости?), доктор Ябурэ-кабурэ вернул на место пузатую папку с отчётами по инвентаризации и, чуть ли не пританцовывая, приступил к сборам сумки. Завтра утром он уже планировал быть в Мире Людей и доводить до ума незаконченные дела в клинике Кагэмура, а значит, сесть на поезд стоило с вечера — ах, если бы не эта спешка, он бы ещё немного посидел над описями своих трудов! Препараты со всего Ёмакая, редчайшие коллекционные экземпляры, заспиртованный эмбрион мицуматы…       Какой бы ни была его человеческая жизнь, такая далёкая теперь и вспоминавшаяся лишь смутно, разве могло в ней что-то сравниться с его нынешней dolche vita?       «Стив пытается добиться успеха в предпринимательстве… Икакамонэ — власти в политике… Как они не понимают, что путь к мировому господству лежит через научные открытия и смелые эксперименты? Мои милые друзья, я вас очень уважаю, однако вы так далеки от моего гения… Но мне же меньше конкурентов!»       Гениальный врач, он же гениальный безумец, даже не поднял глаза от сумки, когда в кабинет, предварительно постучав, скромно заглянула одна из его медсестёр — очаровательная девчушка-грибочек, уже успевшая накинуть на себя пальтишко и шарф.       — А, Кидзу? Что такое, дорогуша? — доктор Ябурэ-кабурэ добродушно улыбнулся подчинённой, и девушка-ёкай, ободрённая хорошим расположением духа своего непосредственного начальника, затараторила, смазывая местами слова из-за своего неповоротливого и не в меру длинного языка:       — Все лаботники ветелней смены лазослись по домам, господин доктол! Я запелла лаболатолии и опелационные, и обестотила всю аппалатулу! На вахте никого нет узе, вот клюти!       Девушка передала в протянутую ладонь врача тяжёлую связку ключей, и тот благодарно кивнул ей. Здесь были ключи лишь от тех помещений, которыми не разрешалось пользоваться без его непосредственного присутствия или личного позволения — на время отпуска другим работникам клиники они были ни к чему, и доктор Ябурэ-кабурэ, хоть и доверял своему персоналу, расставаться с ними надолго не хотел. Лучше он заберёт их с собой — находящихся в свободном доступе операционных должно хватить сполна, а если вдруг объявится пациент на миллион, то ему всё равно придётся ехать, не упускать же столь редко выпадавший шанс открыть новую болезнь или изучить редкий экземпляр?       — Ты отлично поработала, Кидзу! Можешь бежать домой, а я тут кое с чем ещё покумекаю, обесточу всё в кабинете и потом закрою клинику. Эх, вот бы твоим коллегам из Кагэмуры такую же старательность… Мальчишки совсем, что с них возьмёшь!       Медик от мира ёкаев улыбнулся, кивая медсестре, чтобы та не ждала его. Будучи не таким ещё старым по меркам ёкаев, он всё равно ощущал на себе порой груз прожитой человеческой жизни, которую практически не помнил — возможно, потому ёкаи-подчинённые, куда более древние, чем он сам, и казались ему несмышлёными детьми. Впрочем, они выполняли свою работу, и он хорошо им за это платил. Ну какой сумасшедший учёный может рассчитывать на захват всего мира, если его собственные подчинённые от него не в восторге?       Кидзу Нёрс развернулась на каблучках и поспешила дальше по коридору, оглушая притихшее здание своими звонкими шажками. Улыбаясь своим мыслям, ёкай-медик проводил её взглядом и вновь вернулся к вещам, проверяя, не забыл ли планшет, ключи, свои собственные лекарства. Сердце, бившееся снаружи распоротой груди, замирало от предвкушения целого месяца безвылазного сидения в подвале и работы над главным опытом в его жизни — созданием идеального ёкая, оружия массового поражения и нового скачка в эволюции сверхъестественных существ.       «Ах, я одной ногой в Раю… Приму в поезде любимое снотворное — и как же мне будет сладко спаться…»       И именно сейчас, когда счастье казалось столь близким, что-то вдруг отвлекло гениального врача-мегаломаньяка от его грандиозных мечтаний. Шажочки медсестры, только-только затихшие, вновь приближались — подошвы туфелек звенели по кафелю, словно гонг, предвещавший смутные времена. Девушка-ёкай рывком открыла дверь в кабинет — запыхавшаяся и явно сбитая с толку.       — Кидзу? Что такое? — прихрамывая на коротких ногах, врач поспешил к девушке, отложив в сторону свою сумку. Ему даже на её лицо смотреть не нужно было — и без того понятно, что что-то произошло.       — Господин доктол! Там у нас посетители! Какие-то дети! — ёкай-грибочек смотрела на своего начальника так, словно вот-вот собиралась рассыпаться в извинениях — складывалось впечатление, что ворвавшиеся в клинику поздние пациенты каким-то образом были на её совести. Мысленно вздохнув и понадеявшись, что незваных гостей удастся быстро спровадить, дабы не опоздать на ночной поезд, доктор хотел уже выйти в коридор сам, но тут мимо Кидзу Нёрс кто-то протиснулся, жёстко оттолкнув ойкнувшую девушку в сторону. Новоприбывший был чуть ниже её ростом, но явно плечистее и шире. В нос учёному тут же ударил запах рыбы и подгнивших водорослей.       «Принесла же нелёгкая… Интересно, только, кого? Кто это у нас такой наглый?»       Сохраняя спокойствие, доктор Ябурэ-кабурэ поправил лобный рефлектор на своём единственном глазу и внимательно осмотрел ворвавшегося в кабинет незнакомца. Это был ёкай-рыболюд — акула, а точнее, совсем ещё акулёнок. Приземистый и ссутулившийся, он словно тонул в широкой не по размеру одежде — драная матроска была явно взята с чужого плеча, очевидно взрослого, а длиннющие просторные штаны, кое-как подвёрнутые, чтобы босые стопы не путались в штанинах, были стянуты на поясе простой верёвкой, лишь подчёркивая спрятанную под обносками худобу. Мальчишка, которому по возрасту положено бы в столь поздний час сидеть дома и упражняться в правописании, а не врываться без записи в частные клиники, был весь исцарапан; на коже, местами побуревшей от гематом, засохли несмытые водоросли. Чуть прислушавшись к энергетическим потокам в кабинете, доктор Ябурэ-кабурэ явственно ощутил исходящие от мальчика во все стороны волны, отражавшие самое плачевное психологические состояние: вину, страх, усталость, гнев, и на фоне всего этого — боль и полное истощение нервной системы.       Юный ёкай-акула всем своим видом производил впечатление уличного оборванца, коих в приморском городе всегда было полным-полно, но доктор Ябурэ-кабурэ не спешил выгонять его. Подхромав к мальчишке поближе, ёкай-врачеватель вновь поправил рефлектор и вгляделся в остроносую угрюмую морду. Правый глаз мальчика, янтарно-жёлтый и по-рыбьи круглый, был прищурен; левый же представлял собой сплошное кровавое месиво. Вся левая часть морды, от лба и до середины щеки, была разодрана длинным вертикальным разрезом, в котором уже успела расцвести инфекция; глаз, ещё более выпуклый, чем правый, был затянут розово-белым бельмом и, похоже, не закрывался. О том, чтобы мальчик им что-нибудь видел, не могло быть и речи. Натёкшая из раны кровь густо испачкала тельняшку маленького ёкая бурым, но тот, казалось, не замечал своего плачевного состояния — даже не пытался вытереть кровавые слёзы.       — Дядя, это вы тут врач? — акулёныш бесцеремонно ткнул в доктора пальцем, но тот не отреагировал — вместо этого он бережно взял морду мальчика в свои руки и повернул его левой стороной к себе, чтобы лучше рассмотреть страшную рану. На запах заражённой плоти он не обращал внимания — сказывалась привычка.       — Так-так-так… Нехорошо, очень нехорошо… Впрочем, и не за такое брались…       — Погодите, я не… — мальчишка попытался вырваться, но доктор приложил силу и морду его не отпустил. Здоровый глаз акулёнка испуганно метался, оглядывая кабинет, больной продолжал сочить из себя кровь вперемешку с гноем.       — Да, ситуация непростая, но, если прооперировать прямо сейчас, глаз ещё можно будет спасти…       — Да подождите вы, я не за этим… — непонятно, откуда в истощённом маленьком теле взялась сила, но мальчишка выворачивался так, словно его собирались выпороть, а не лечить. Доктору это очень быстро надоело.       — Не вертись, пожалуйста… «Игра на нервах», — ёкай-врач шёпотом произнёс нужные слова и применил свой дар, на короткое время получив все нервы в теле мальчишки в своё распоряжение. Акулёнок на его глазах окоченел, не в силах двинуть ни рукой, ни шеей — лишь глаза и пасть остались неподвластны врачу-кукловоду, и в здоровом жёлтом глазу выступили слёзы.       — Да послушайте же меня! Со мной всё в порядке! Вы сестру мою посмотрите, сестру! — голос мальчишки сорвался, и что-то в нём заставило врача остановиться. И правда, Кидзу Нёрс ведь упоминала, что посетитель был не один…       — Кидзу, дорогуша, посторожи кабинет, — бросил учёный своей подчинённой, нерешительно застывшей у двери, и повернулся к мальчишке. — Веди сестру сюда. Посмотрю, так уж и быть, а то ты мне иначе не дашься.       Щелчком пальцев взрослый ёкай вернул ребёнку контроль над телом, и мальчишка дёрнулся, будто его ударило током — доктор прекрасно знал, сколь неприятным может быть ощущение от резкого высвобождения нервов из магической хватки. Уже в следующую минуту, однако, акулёнок припустил по коридору, словно и не был парализован, сигналя врачу рукой, чтобы тот шёл следом. Доктор Ябурэ-кабурэ едва поспевал за ребёнком, охая и прихрамывая, но при этом подмечал маленькие детали — те, что не были бы заметны простому ёкаю без столь богатого медицинского опыта.       «Пацанчик хоть и резвый, но ноги переставляет неуверенно… Он будто боится оступиться, думает над каждым шагом, а когда сбивается — его кренит на бок… Руки не знает, куда деть, подаётся вперёд корпусом, будто забыл, что воздух — не вода… Конечно, он сейчас слеп на левую сторону, но он и зрячим бы ходил на вряд ли лучше — тут и дураку понятно, в чём причина… Надо будет только уточнить, сколько дней прошло, и знает ли кто-нибудь. Не дольше пары суток, от силы трое…»       Когда доктор Ябурэ-кабурэ наконец добежал до приёмной, едва не потеряв посреди коридора свой больничный тапок, мальчишка уже был возле диванчиков для ожидания — склонился над кем-то, словно сиделка у кровати больного. Подойдя чуть ближе и отодвинув мальчишку в сторону (тот огрызнулся, продемонстрировав свои жуткие акульи зубы, но мешать врачу не стал), ёкай-врачеватель и сам склонился над лежащей на диванчике пациенткой. Запах болезни, ударивший ему в нос, был удушающе-силён.       Девочка-ёкай была той же акульей породы, что и её брат. Она мелко-мелко дрожала, свернувшись в комочек, прижав худые коленки к груди. Глаза её были плотно зажмурены, из приоткрытой пасти натекло немного густой кровянистой слюны. По телу то и дело пробегали синеватые молнии, совпадавшие по времени со спазмами в мышцах; дыхание было неровным, слабым, внутренние энергии то хаотично метались в своём пристанище, то замирали, словно бы не способные более поддерживать в маленьком ёкае жизнь. Под внимательным надзором брата доктор Ябурэ-кабурэ положил руку на шею сестры и прислушался к пульсу; считал нервную активность, осторожно коснувшись лба. В отличие от брата у девочки-акулы были волосы; свалявшиеся, длинные и явно давно не мытые чистой водой светлые прядки путались и липли к морде, и доктору остро захотелось их скорее состричь, чтобы убрать с тела больной хоть один потенциальный рассадник микробов.       — Ну, вы будете её лечить?! — торопливо спросил мальчишка-ёкай. Его когтистые пальцы беспрестанно теребили верёвку на штанах, рискуя вот-вот её оборвать. — У нас нет денег, но я что угодно сделаю, клянусь!       — Не тараторь, мальчик… — доктор Ябурэ-кабурэ вздохнул и, поднатужившись, взял девочку на руки, подхватив под спину и ноги. Если у её брата имелась хоть какая-то одежда, хоть и едва годная к носке, то девочка вообще была обёрнута в обрывок парусины с прогрызенными в нём прорезями для рук, заменявший ей платье. Чистый диванчик в приёмной был теперь испачкан грязью, кусками водорослей и акульими слюнями, но врача это мало сейчас беспокоило — он уже примерно понял, что произошло и как с этим поступать. Лечение необходимо было начинать незамедлительно.       Мельком заглянув в свой кабинет, доктор Ябурэ-кабурэ встретился взглядом с Кидзу Нёрс — девушка всё так же растерянно стояла у дверей, даже не расстегнув пальтишко.       — Идём, Кидзу, подготовишь операционную. Думаю, я справлюсь сам, но будь поблизости, ладно? Сходи потом промой и обработай глаз этому юноше, мне очень не нравится, как у него всё запущено.       Медсестра кивнула и посеменила следом за врачом, бренча схваченными со стола ключами. В клинике, только-только приготовившейся к переходу в ночной режим, вновь включился свет, запел ток в аппаратуре, закипела жизнь.

***

      — Давай, девочка… Ну же, ты же у нас умница… Да, вот так, не прекращай дышать, больше ничего не прошу… Дыши, да… Сейчас, сейчас тебе станет полегче…       Пальцы доктора Ябурэ-кабурэ танцевали в миллиметрах от кожи пациентки, распутывая видимые лишь ему узлы энергий, пульсировавшие у неё внутри. Девочка постанывала, дёргалась, пускала пену сквозь сцепленные акульи зубы. В какой-то момент она словно бы пришла в сознание, но оставалась в полубреду. За рукав врачебного халата ёкая схватилась тонкая ручка, покрытая грубой шершавой кожей.       — Братик?.. — прохрипела девочка-ёкай, приоткрыв мутные голубые глаза, после чего вновь обмякла, уронив руку на стол для процедур. Доктор Ябурэ-кабурэ выдохнул и быстро обтёр со лба пот. Его стучавшее снаружи груди сердце не сбилось со своего привычного ритма, но в нём всё равно было муторно и тошно.       — Не бойся, вон он, твой братик… Никуда от тебя не ушёл… — ёкай кивнул вглубь помещения, туда, где на стуле примостился напряжённый неподвижный акулёнок. Отчаяние вперемешку с надеждой, наполнявшие кабинет, мешали сосредоточиться, но выгнать мальчишку оказалось непосильным делом — на это ушло бы слишком много времени, а жизнь пациентки имела наивысший приоритет. По крайней мере, малец позволил Кидзу Нёрс промыть и обработать свои раны — теперь на левой стороне морды красовался свежий компресс, полностью закрывавший глаз. Бинт уже начал вновь пропитываться кровью, но маленький ёкай был, похоже, слишком погружён в то, какие манипуляции проводились с его умирающей сестрой, чтобы замечать собственную боль. По крайней мере, он не лез под руку и ничего не говорил — лишь хриплое дыхание раздавалось словно бы над самым ухом врача.       Это были напряжённые два часа, за которые доктор Ябурэ-кабурэ вновь убедился в том, что знал и так — что врача гениальнее, чем он, в Ёмакае ещё поди отыщи. Сумел бы кто другой вырвать девочку из лап Сансары, когда та уже практически рассталась со своей физической формой? Выпрямил бы искажённые, перепутавшиеся энергии, которые всё стремились течь по руслам, для них больше не предназначенным? Убедил бы душу маленького хрупкого существа, что собственное тело не является ей чужеродным? В том, что у него всё обязательно получится, доктор уверился примерно за час работы, но всё равно не позволял себе расслабляться, пока пульс девочки не выровнялся, дыхание не стало спокойным, а в груди, видимое лишь настроившемуся на внутренние энергии пациентки врачу, не зажглось ровное голубоватое свечение, полупрозрачная сфера с танцующей внутри извивающейся дымной змейкой — душа племени Нёророн, племени, где часто находили приют змеи, ящеры и дети моря.       Когда одно из восьми племён, древних, как само бытие, дарило свой цвет и символ душе ёкая, этот ёкай навеки переходил под его защиту — он становился частью тонкой и сложной экосистемы энергетических переплетений, составлявших собой царство Ёмакай. Девочка-акула была теперь принята в ёкайское племя — а значит, она будет жить. Доктор Ябурэ-кабурэ наконец мог выдохнуть спокойно и расслабить руки, которые уже почти свело от напряжения.       Оставив малышку отдыхать в палате и впитывать в себя живительный раствор через капельницу, доктор Ябурэ-кабурэ вернулся в кабинет, ведя за собой её угрюмого братца. Кидзу Нёрс он отпустил — девчушка и так отработала сверхурочку, да и помощь её была уже не нужна. Усевшись за свой письменный стол, который ещё пару часов назад надеялся покинуть на довольно долгое время, врач опустил подбородок на сцепленные руки и внимательно посмотрел на сидевшего перед ним акулёнка. Тот глядел на врача исподлобья, низко опустив морду, покрасневшим от слёз здоровым глазом.       — Ну, чего мы такие хмурые? Жизнь твоей сестры вне опасности, парень. Было трудно, но ты выбрал верного врача! — доктор попытался ободряюще улыбнуться мальчишке, но тот лишь нахмурился сильнее. Он явно был в куда меньшем отчаянии, чем раньше, но что-то всё ещё давило на акулье сердце — это ощущалось явственно, транслировалось на весь кабинет. Скрывать свои внутренние энергии маленький ёкай не умел совершенно.       — Это я виноват… — пробормотал мальчик, и по правой щеке вновь покатилась тяжёлая крупная слеза. — Она из-за меня простыла. Мы спрятались в домике у моря, там было очень холодно, я развёл на ночь костёр, а потом заснул… Когда проснулся, костёр уже потух, а сестра не просыпалась. Это я не уследил!       — У моря? Ты про сарай с вёслами? Да эту халупу все ветра продувают, там вы бы долго не протянули, зима ж почти… Но ты не виноват в случившемся, — доктор строго посмотрел на мальчишку сквозь лобный рефлектор, — твоя сестра не была простужена. Её постигла болезнь совершенно иного рода, и она проявилась бы в любом случае, даже живи вы на вилле или у царя Эммы при дворе.       — Какая? — акулёнок замер на своём стуле, крепче сжал кулаки.       — Скажи, как давно вы обратились в ёкаев? — ответил врач вопросом на вопрос. Ходить вокруг да около он не хотел — ему нужна была полная история болезни.       — Дня… Дня три назад, кажется, — неуверенно ответил акулёнок. — Вы имеете в виду, когда мы стали… Вот такими, как сейчас? Когда мы поменялись?       — Да. Расскажи, пожалуйста, как и когда это случилось, и кем вы были прежде, — голос доктора звучал уверенно и спокойно. Немного этого спокойствия, похоже, передалось и мальчику.       — Мы… Мы были акулами, — начал маленький ёкай свой рассказ, время от времени теребя на себе заношенные одежды. — Мы жили в море, с мамой и папой, но потом пришли люди… Знаете таких?       — Знаком с этим явлением, — серьёзно кивнул врач.       — Так вот, люди… Они и раньше приходили, но мы всегда уплывали, а в этот раз они поймали… Поймали маму и папу… И мы с сестрой уплыли очень далеко от дома, чтобы нас не тронули, — голос акулёнка дрожал, глаз часто-часто моргал, борясь со слезами. — Нас прогнали другие стаи, а на мели опять были люди, и мы заплыли в какие-то странные воды, мы там раньше не бывали… Та вода что-то сделала с нами. Было очень больно, и наши плавники стали длинными и странными. Я так испугался, что всплыл на поверхность, а там почему-то дышать было можно, совсем как в воде, и я вытащил сестру… Мы боялись, что на суше будут люди, но там были какие-то другие существа, я как-то понял, что не люди. Они нас не трогают, только прогоняют, если мы хотим еды. Приходилось брать, пока не видят, но это трудно. Если видели, то я уплыв… Убегал.       — Я что-то слышал о том, что вчера на рынке ловили малолетнего воришку… Прыткий ты, парень, — доктор Ябурэ-кабурэ добродушно ухмыльнулся. Заботы обворованных рыночных торговцев беспокоили его мало, — Ты абсолютно прав, людей ты здесь не встретишь. Ты в Ёмакае, друг мой, царстве ёкаев. Вы с сестрой и сами теперь нашей породы… Примите мои искренние поздравления. Такая честь выпадает далеко не каждому.       — Но как так получилось?! Почему мы вдруг стали вот такими?! — мальчишка был явно не рад ситуации, в которой оказался. Чутьё доктора Ябурэ-кабурэ уловило учащённое сердцебиение и резко подскочивший у пациента уровень стресса.       — Вы, видно, заплыли в Ёмакай через раскол. Их много по всему миру, и далеко не все известны. Некоторые открыты для свободного перехода, купил билет на поезд — и катайся туда-сюда, а некоторые запрятаны так, что до сих пор, наверно, никем не используются. Всё в этом мире — вода, пища, даже воздух — пропитаны энергией ёкаев, живущих и умерших. Для того, чтобы повлиять на человека, ежели его к нам занесёт, потребуются годы, порой их жизни просто не хватает, но вот животные, причём такие маленькие… Вам повезло, что вы не погибли сразу. Видно, энергия нашла себе место в ваших телах и изменила их, чтобы вы могли выжить в новой среде… Обычно обращение происходит уже после смерти, как это было со мной, например, но вам двоим посчастливилось стать ёкаями при жизни. В этом, собственно, и заключалась опасность для твоей сестры.       — Почему?! Я ничего не понял, доктор! Почему ей плохо?! — мальчишка оскалил острые зубы, пристально глядя на врача налитым кровью золотистым глазом. Его кулаки были плотно сомкнуты, из-под пропитавшейся кровью повязки потекла по щеке вязкая алая капля. Доктор Ябурэ-кабурэ на всякий случай проверил ампулы и шприцы, которые всегда хранил в кармане халата.       — Пожалуйста, успокойся. Твоя сестра теперь в полном порядке! Ей просто нужно хорошенько выспаться, — ёкай-врач примирительно улыбнулся акулёнку, и мальчик едва заметно расслабился, хоть в глазу его всё ещё не читалось полного доверия ко взрослому ёкаю. — Понимаешь, как бы тебе сказать… Твоей сестре нелегко далось обращение из обычной акулы в акулу-ёкая. Её тело отвергало чужеродную энергию. Даже не столько тело… Девочка сама отвергала её, не желала становиться ёкаем, вот только энергетические потоки Ёмакая не оставили вам двоим выбора.       — Но вы же ей помогли, да?! — акулёнок так сильно подался вперёд, что наехал грудью на стол врача. Доктор Ябурэ-кабурэ, особо не церемонясь, упёр руку мальчишке в чувствительный нос и отпихнул того обратно на стул.       — Конечно помог, я уже столько раз тебе об этом сказал! Впрочем, при стрессе кратковременная память может давать сбой, так что не переживай. Как я уже говорил, душа девочки отказывалась принимать дар Ёмакая, но, перенаправив потоки энергии у неё внутри, я сумел убедить её тело в правильности происходящего и примирить с самим собой. Считай, я сегодня сотворил маленькое чудо… Хотя рождение нового ёкая всегда чудесно само по себе, разве нет? Сейчас её дух стабилен, а когда ты только принёс её в клинику, он метался, как огонёк свечки на ветру… Не то что у тебя.       Протянув руку через стол, ёкай-врачеватель коснулся груди сидевшего перед ним мальчика. Тот было отпрянул, но, видно, не ощутив боли от прикосновения, остался сидеть; внутри у него, на уровне солнечного сплетения, видимый одному лишь доктору Ябурэ-кабурэ, мерцал светло-голубой полупрозрачный шар, сотканный из спокойного холодного света, а в самом его центре извивалась, словно змея, тонкая дымная нить.       — Душа племени Нёророн… У твоей сестры такая же, но она до последнего не желала формироваться, пока я не уговорил. Твоя же сидит, как влитая… Не душа, кремень! Тебе на роду было начертано стать ёкаем, юноша. Ты ещё многого достигнешь на этом поприще, я уверен!       — А нельзя это как-то отменить? Сделать нас назад акулами? — тихо спросил мальчишка, и доктору Ябурэ-кабурэ сначала показалось, что он ослышался. Взрослый ёкай убрал руку с груди ёкая-ребёнка и вновь улыбнулся ему, стараясь сохранять доброжелательный вид.       — Зачем же? Вы переродились ёкаями, разве это не прекрасно? Могу заверить, это лучшее, что могло с вами случиться! Вы были простыми акулами, а стали чем-то экстраординарным!       — У нас плавники теперь странные, как ими плавать?! — маленький ёкай уже не злился, но в здоровом глазу вновь стояли слёзы. У доктора Ябурэ-кабурэ почему-то кольнуло его бившееся снаружи груди сердце.       — Руки годны для куда большего числа дел, чем плавники! Ты к ним ещё привыкнешь… Научишься писать, рисовать, собирать пазлы. Я своими руками спас несчётное число ёкаев и провёл множество опытов, продвинувших науку Ёмакая на десятилетия вперёд! Вам с сестрой не обязательно становиться врачами или учёными, конечно, но вы ещё так юны — попробуйте себя в разных вещах! У вас впереди столь долгая жизнь, что с акульей ни в какое сравнение не идёт!       — Но мы стали похожи на людей, а я людей ненавижу! Люди забрали маму и папу, а ещё морду мне какой-то железкой подрали, когда я был маленьким, и она теперь болит опять, — одна половина лица мальчика плакала прозрачными солёными слезами, вторая — густыми и алыми, но соли в них наверняка было не меньше. Ёкаю-врачу резко вдруг захотелось обнять ребёнка и прижать окровавленной мордой к белому халату, но он сдержался. Вместо этого, обойдя стол, доктор Ябурэ-кабурэ присел перед мальчиком на корточки, положил одну руку ему на плечо и заглянул прямо в его зрячий глаз своим единственным — два жёлтых глаза, не мигая, смотрели теперь друг в друга.       — Не говори, что вы похожи на людей — вы похожи на них не больше, чем я или кто-либо ещё в этом городе. Малыш, вы с сестрой превзошли людей. Вы стоите на неизмеримое число ступеней эволюции выше… И теперь ни один человек, включая тех браконьеров, от которых пострадала ваша семья, не сможет навредить вам. Вы по праву рождения были на вершине пищевой цепи океана, а теперь вы на вершине пищевой цепи мира — вдумайся в эти слова, мальчик! — голос врача замер на высокой пафосной ноте, но тут вновь стал вкрадчивым. — Подожди, ты сказал, что рана старая?       Акулёнок кивнул, всё так же не разрывая зрительного контакта с ёкаем-врачом.       — Да, она заросла и не болела, а когда мы вышли на поверхность — стала болеть, и я видел сначала мутно, а теперь вообще не вижу ничего этим глазом, его будто и нету.       Нахмурившись, доктор Ябурэ-кабурэ осторожно снял пропитавшуюся кровью повязку с глаза акулёнка и внимательно осмотрел работу Кидзу Нёрс. Чем пристальнее вглядывался ёкай, тем больше его лицо светлело.       — Что ж, тогда всё не так плохо, как я думал. Прижизненное обращение порой открывает старые раны, но твоего новоприобретённого иммунитета должно хватить, чтобы полностью победить инфекцию. Небольшая помощь с моей стороны, и ты снова сможешь видеть! Давай я тебе его сейчас обработаю и наложу новый бинт, а потом поработаю основательнее?       Акулёнок неуверенно кивнул, и доктор Ябурэ-кабурэ, быстро набрав нужных лекарств и материалов из шкафчика у стены, принялся за работу. Пока умелые пальцы врача смывали кровь с шершавой кожи и наносили густую пахучую мазь под веко ослепшего глаза, мальчишка то и дело дёргался и поскуливал — очевидно, процедура была болезненной.       — Доктор, жжётся…       — Потерпи, боец, это всё тебе на благо. Жжётся — значит, помогает.       Доктор Ябурэ-кабурэ вдруг замер — его сковало по рукам и ногам ощущение дежавю. Перед единственным глазом возникли смутные картинки, словно не им когда-то увиденные, а додуманные с чьего-то пересказа; в сердце закололо, затрепетало, и оно дёрнулось, натягивая нервы, что привязывали его к распоротой груди.       «Папа, жжётся…», — хныкал маленький мальчик, растирая кулачками глаза. Лица его было не разобрать — оно словно тонуло в мутной сиреневой дымке.       «Потерпи, боец, это всё тебе на благо. Жжётся — значит, помогает. Подумаешь, коленку разбил… На улицах сейчас опасно, могло случиться что-нибудь и похуже. Маме мы ничего не расскажем, хорошо? Чтобы не волновалась…»       Эти слова произнёс он сам, или кто-то другой проговорил их его голосом?       Силой воли ёкай-врач подавил приступ головокружения, и наваждение исчезло — на месте незнакомого мальчика вновь сидел акулёнок с разодранной мордой. Сердце, только-только зашедшееся в нездоровом для себя ритме, успокоилось и вновь мерно отбивало удары снаружи грудной клетки. Врачебная выдержка спасла и его самого, и его юного пациента — даже на миг потеряв себя, гениальный врачеватель достойно обработал рану.       — Доктор, всё хорошо? — осторожно спросил акулёнок, наклонив на бок остроносую мордочку.       — С тобой? Более-менее, ситуация оказалась вовсе не такой серьёзной, как я боялся, — через силу улыбнулся доктор Ябурэ-кабурэ. — Со мной… Всё прекрасно, конечно же, с чего бы было иначе?       «Я не принял своё снотворное и работаю сверхурочно… Видно, в этом всё дело. Спасаю чужое здоровье, при этом не жалею собственное. А у этих мальков даже денег при себе нет…»       Взгляд врача вновь пробежал по мальчишке-ёкаю, остановившись на новой, чистой повязке, закрывавшей больной глаз. Светило ёмакайской медицины уже и не помнил момент, когда наложил её, он был мыслями где-то очень в тот момент далеко. Акулёнок, однако, не терял сознание и не катался по полу в агонии, что означало успех процедуры. На самом деле, он выглядел даже слишком неплохо для ёкая с подобной раной.       «Хм… У мальчика невероятно высокий болевой порог. Кидзу, конечно, наложила ему мазь с анестезирующим эффектом, но этого должно было быть мало, чтобы он так спокойно сидел, ещё и во время процедуры на открытой ране. Возможно, у него всё ещё шок, или это последствия недавнего обращения… Или, что тоже вероятно, пробудился один из его врождённых талантов ёкая. В таком случае, это на всю жизнь… С одной стороны, выбор профессий стал заметно шире, а с другой — вот как он поймёт, если вдруг заработает перелом кости или разрыв внутреннего органа? Тебя ждёт интересная жизнь, мальчик… Главное, заботься о себе, и ты много кому сможешь стать очень полезен».       — Слушай, ты когда этот шрам получил… Ты сестру от людей защищал? — спросил доктор словно бы невзначай, умывая в раковине окровавленные руки.       — Не важно, — буркнул мальчишка, отводя взгляд, но ответ оказалось легко прочесть в его здоровому глазу.       — Ты хороший брат. Продолжай в том же духе… Это же твоя семья. Ради кого меняться и менять мир, если не ради семьи?       Врач украдкой усмехнулся собственным словам. И с чего он, ёкай-одиночка, не имевший ни единого родственника, был вдруг так сентиментален сегодня?       — Вы закончили меня лечить? Я хочу проведать сестру, — маленький ёкай ёрзал на стуле, явно готовый вот-вот сорваться с него и лететь в палату к спящей девочке. Доктор Ябурэ-кабурэ нахмурился.       — Не закончил, но тебе явно нужен перерыв, а твоя сестра сейчас спит, её лучше не тревожить. Давай лучше сходим в буфет, а? Ты не голодный, малец?       — Нет. Я с сестрой посижу, — хмуро ответил акулёнок, насупив морду.       — Уверен? — улыбнулся ему врач, и его чуткий слух уловил урчание в чужом желудке — тело мальчишки оказалось куда честнее, чем он сам. — Пошли уже, хищник! Не будешь хорошо питаться — не поправишься, как тогда сестру опекать будешь?       Похоже, аргумент сработал — мальчик без каких-либо пререканий позволил отвести себя в левое крыло, где располагался буфет. За весь путь он ничего не сказал и оставался хмур, но послушно сел на длинный кожаный диван возле первого из шеренги низких пластиковых столиков, пока доктор возился за прилавком, отперев его одним из собственных ключей.       — Кассу обесточили уже, но это не проблема — я глава клиники, неужто собственный буфет не позволит мне положить пару тарелок и воду из кулера на свой счёт? Так, что тут у нас осталось из полуфабрикатов в плёнке? Твоя пищеварительная система за три дня новой жизни уже должна была привыкнуть к расширившемуся рациону, ты же теперь почти всеяден… Но лучше лишний раз её не напрягать, пока идёт период адаптации. О, есть рыбные котлеты! Что скажешь?       Доктор Ябурэ-кабурэ бросил взгляд себе за спину и увидел, как мальчик неуверенно кивает. Мозг акулёнка сейчас впитывал новые слова, как губка, заполняя любые лакуны, до которых мог дотянуться, но слова «котлеты», похоже, в нём пока не наблюдалось. Отвлекая мальчишку разговорами о еде, доктор загрузил лоток с котлетами в микроволновую печь, налил в стакан чистой воды, прохладной, но не холодной, и, убедившись, что ребёнок на него не смотрит, а вместо этого с опаской косится на жужжащую и мигающую микроволновку, быстро извлёк из кармана два блистера с крохотными белыми таблетками. Выдавив таблетки в воду, ёкай внимательно проследил, чтобы те до конца растворились, для верности ещё покружил в стакане воду, создав в нём крохотный водоворот, и наконец повернулся к маленькому ёкаю лицом — на микроволновке как раз сработал таймер.       — На, кушай, пока горячие! Но сначала — вымой в уборной руки, и чтобы с мылом…       Вот только мальчишка мудрых увещеваний врача не слушал — стоило на столе перед ним появиться тарелке, как здоровый глаз акулёнка зажёгся радостным живым огнём, а зубастая пасть растянулась в счастливейшей хищной улыбке. Доктору Ябурэ-кабурэ оставалось лишь вздохнуть и понадеяться на явно неплохую иммунную систему своего пациента, так хорошо побеждавшую инфекцию в глазу — мальчишка проигнорировал и нож, и вилку, запихивал котлеты в пасть, хватая их руками и постоянно обжигаясь.       «А чего я ожидал от голодного бездомыша?.. Значит, он и привкуса в воде не заметит», — подумал врач, а вслух сказал:       — Ну, ты решил, что мне с вами дальше делать? Вам есть, куда идти? Ты только прожуй сначала, а потом отвечай!       Мальчишка старательно прожевал котлету (действие давалось ему с трудом — сказывались непривычные пока изменения в строении челюсти, теперь позволявшие жевать пищу, а не глотать целиком, как положено нормальной акуле), проглотил и тут же принялся за другую. Разговаривать о будущем он совершенно не рвался — как и многие дети его возраста, предположил доктор Ябурэ-кабурэ, хотя обычно у других детей есть возможность не задумываться пока о подобных вопросах. Закончив с первым лоточком, мальчик требовательно ткнул пальцем в следующий, оставшийся на прилавке. Врач ухмыльнулся и поставил разогреваться вторую порцию.       Очень скоро стало понятно, что в буфете назревает конфликт: акулёнок был ненасытен, а добрый доктор настаивал на том, что переедать после долгой голодовки очень вредно, и желудок может за такое довольно весомо обидеться. В результате сторговались на трёх порциях; и лишь после того, как мальчишка откинулся на спинку диванчика, довольно урча и поглаживая туго набитый живот, у них наконец смог состояться разговор.       — Ну… Куда-нибудь пойдём, назад в тот домик, наверное. Я не знаю, куда нам надо… Мы уже не вернёмся в море? Мы сможем плавать, как раньше? — только что такой счастливый от нежданного ужина, мальчик вновь выглядел грустным, но в глазу его всё ещё теплилась надежда. Он допил последний глоток воды из стакана и поставил его, совершенно пустой, на стол, к большой радости доктора.       — Как раньше — уже не сможете, но вы обязательно научитесь заново! Все ваши инстинкты при вас, немного тренировок и привычки к новым телам — и вы станете с сестрой отменными пловцами! Главное, запомните, что вода бывает солёной и пресной, и, если вы выросли в одной среде, ориентироваться в другой вам будет…       — Но я хочу, как раньше… — мальчик всхлипнул и утёр кулаком здоровый глаз, — Мы что, никогда не увидим больше маму и папу?       — Быть может, и увидите, — задумчиво протянул врач, почёсывая подбородок. — И даже сможете с ними поговорить, ведь язык птиц, зверей и рыб остался при вас. Вот только будь готов, что ваши родители, ежели не произойдёт ещё одного чуда, так и останутся животными — и диалог у вас получится соответствующий. Вы с сестрой уже сейчас догнали и перегнали их в развитии, а что будет дальше…       — Мне это не нравится, — мальчик опустил морду и разглядывал теперь свои ноги в поношенных, видно, выброшенных кем-то на отмели штанах. — Не только плавники… У меня голова стала другая. Я думаю не так, и всё очень… Очень громкое, всё и везде. Раньше в голове всё было просто и понятно, а теперь я постоянно о чём-то думаю, и мне… Мне страшно, доктор. Как это убрать? Хочу, чтобы стало, как раньше!       — Мальчик, — мягкая рука врача легла на холодную акулью морду, поправила сбившуюся повязку на левом глазу, утёрла слезу с правого. — Ты должен принять, что так, как раньше, уже не будет. Та жизнь кончилась, настала другая — попробуй, может, она будет и не так уж плоха? Не цепляйся так за прошлое, иначе застрянешь в нём и станешь морской тиной. Иногда его лучше забыть — даже хорошее. Цените с сестрой то, что есть сейчас, приспособьтесь, эволюционируйте… Все через это проходят, без исключения. Это называется «стать взрослым».       — Куда нам тогда?.. — вновь всхлипнул мальчишка, и его акулья морда выражала столь глубокое отчаяние, что доктор Ябурэ-кабурэ решился — и этим решил сразу две едва начавшиеся судьбы.       — Знаешь, вы могли бы остаться у меня и отрабатывать свой долг за еду и лечение, но мы поступим иначе. Считай, что долга никакого у вас нет. Я позвоню одному своему давнему пациенту… Можно сказать, что и другу. Он предприниматель, филантроп, вроде бы даже спонсирует центр интеграции для обращённых ёкаев, которые потеряли память… Или, как вы, ничего, кроме памяти, из прошлой жизни не принесли. Так-то он там не хозяин, а всего лишь спонсор, но спонсор ценный, и в вас наверняка увидит… Скажем так, родство. Он всё устроит, я уверен — у вас будут документы, медали… Можешь назвать мне ваши имена?       — Э? — акулёнок смешно скосил голову на бок.       — Зовут вас с сестрой как? — нетерпеливо спросил врач, уже доставая планшет из своих безразмерных карманов.       — Никак… Нас никак не зовут. А должны? — акулья мордашка выглядела настолько искренне-недоумевающей, что доктор не стал пытать мальчишку дальше, и просто пролистал список контактов, ища одно из имён в самом низу — где под фамилиями, начинавшимися с кандзи или символов языковых азбук, примостилась латиница.       — Ну, значит, теперь будут звать — как-то же вы должны именоваться в реестре. Сами выберете, я думаю… Я уже точно и не помню, как своё имя получал, давно это было. В общем, вы будете в надёжных руках, ребята, я вам обещаю…       — Всё равно это как-то страшно! Он же незнакомый… Мы лучше вернёмся в море, не надо нас никуда за… — мальчика вдруг качнуло, закренило на правый бок, как подорванную башню. В здоровом глазу мелькнул страх, а потом его заволокла дымка.       — Доктор, мне нехорошо… — голос акулёнка затих на середине слова, и он, прикрыв глаз, мягко упал прямо в руки врача. Тот бережно уложил ребёнка на диван, прислушался к ровному дыханию — такой глубокий сон обещал продлиться долго.       — Извини, приятель, но я тебе всё же не доверяю. Буду звонить Стиву, а вы с сестрой тем временем сбежите у меня куда-нибудь в ночь, опозорите старика перед всей клиникой. Не в подвале же вас связанными держать? У меня на это в Кагэмуре есть подвал хороший, а тут он из рук вон… Дрыхни уж, а взрослым поговорить надо.       Отвернувшись от мальчишки, словно тот мог сквозь сон смотреть на него и осуждать, ёкайский врач набрал номер, который искал, и принялся ждать ответа. Гудки затянулись настолько, что вывели гения из себя — он гневно бросил трубку и набрал другой номер, следующий в списке.       — Офис «Ёппл», горячая линия? Соедините меня с мистером Джозом, пожалуйста… Это Ябурэ-кабурэ, его лечащий врач. Ага… Да… Девушка, мне вам медаль свою сфотографировать или что?! Он в офисе? Тогда соединяйте! Наберут малоле… А, здравствуй, Стив. Опять ночуешь на работе? Хе-хе, ну, я в каком-то смысле тоже… Так свои новые планшеты разрекламировал, а трубку не берёшь — может, если бы ты в них делал вибро-режим погромче… Моя костная пила и то сильнее вибрирует, Стив! А если бы тебе сынишка позвонил?! Как он, кстати?.. Первое место?! О, вот это я понимаю! Ну весь в отца, разве что здоровьем покрепче будет! Если что потянет или вывихнет на этих своих боях, сразу ко мне веди!       Голос собеседника по ту сторону планшета потерял стальные нотки, сделался мягче. Доктор Ябурэ-кабурэ улучил момент и использовал его, как опытный дипломат — или как рестлер, заметивший, что противник открылся. Возможно, каким-то подобным образом и юный Пол Джоз продолжал занимать первые места в боях без правил, каждый раз надеясь, что новая победа сделает вечно занятого отца чуть ближе. Увы, скоро у папы стараниями старого друга должно будет прибавиться дел.       — Слушай, вообще я не поболтать звонил, и за анализы не переживай — всё у тебя хорошо, просто доводишь себя ночными бдениями и переработкой, вот эндокринка и шалит. Понимаешь, у меня тут ситуация… Прибило сегодня к берегу двух интересных пациентов. Брат и сестра, рыболюди-акулы, только-только обратились. Ни дома, ни документов… Нет, я никому про них не говорил, только девчушке из персонала, она болтать на станет, не с её дикцией. Нет, мне не нужны. Ну, как не нужны, я всегда рад новым подопытным, но этих даже как-то жалко… За девочку не скажу, она поступила без сознания, но я её подлатал, сейчас спит. А вот пацан боевой, тебе понравится! На твоего Полли немного похож, когда он поменьше был… Я в Уминоуэ сейчас, хотя вообще-то должен был уже подъезжать к Кагэмуре, ну да ладно. Забери детишек, а? Устроишь их в этот свой центр, пиар-компанию раскрутишь, не знаю… Такой-то заголовок: «Восходящая звезда от мира цифровых технологий нашёл дом несчастным сироткам!», или сам придумай, у тебя лучше выходит! Короче, жду тебя через… Чего-чего?! Стив, какого… Все мы сейчас занятые ёкаи, Стив! Что, думаешь, я тут бока чешу и на кресле по коридорам разъезжаю?! У меня график, вообще-то! Ну… Ладно… Ладно-ладно, но чтобы в восемь был как штык! Опоздаешь — забуду, что я добрый, сошью из детишек себе нового ассистента, а остатки, так уж и быть, пришлю тебе по почте… Ладно, и тебе спокойной ночи, селёдка ты под шубой. Будешь ты спать, как же, опять припрёшься на анализы через неделю, весь в жалобах, как в рыбах-прилипалах… Ага, бывай, Стив. Сыну привет передавай.       Доктор Ябурэ-кабурэ завершил звонок, прислонился к стене с яркими фотообоями, изображавшими французскую выпечку, и тяжело вздохнул, погладив свободной рукой быстро бьющееся снаружи сердце. Общаться со Стивом по делу никогда не было легко, но иногда всё же приходилось. У этого парня были деньги, было влияние, а главное — были идеи, которые он разделял и с самим доктором, и с ещё одним их общим другом, дела которого в последнее время тоже шли в гору.       «Подумай, всего-то и нужно — подождать, пока старый хрыч не помрёт, а потом убрать с престола мальчишку, которого там и так видеть не желают! Удалим опухоль ретроградной монархии с тела Ёмакая и шагнём в новое время! Объединённые миры, без границ и различий — у тебя будут такие условия для бизнеса, Стив, а я смогу продвинуть науку так далеко, как ещё не удавалось никому! Мы станем властелинами нового мира, поделим его на троих…»       На губах доктора Ябурэ-кабурэ расцвела зловещая улыбка. Сегодня он сослужит Стиву службу, а завтра рука Стива умоет его руку, и от их обоюдной помощи друг другу выиграет тот, кому судьба продолжает давать в склизкие белые щупальца самые лучшие карты, а потом… А потом дорогим друзьям придётся подвинуться на троне нового объединённого Ёмакая, потому что власть над миром — это как мирный атом, его опасно расщеплять натрое. Не стоит ли умнейшему из трёх, да что уж там, истинному гению, взять в свои руки то, с чем он справится лучше всего?       Восстановив доброе расположение духа, доктор Ябурэ-кабурэ вновь взглянул на уснувшего медикаментозным сном акулёнка. Доктору и самому хотелось сейчас лишь спать, причём безо всякого снотворного — но дела на сегодня ещё оставались.       — Хэй-хо… — поднатужившись, врач взял акулёнка на руки. Тот оказался заметно тяжелее своей столь же тщедушной сестры — видно, от того, что только что плотно поужинал. Мальчик не проснулся, лишь ухватился во сне за ткань белого врачебного халата.       — Ох, помилуй меня, Великий Эмма… А, к чёрту! Что в них, скажите, великого?! Может, прошлые поколения такими и были, но сейчас на троне старый маразматик, потом там будет сосунок, а про Советника и говорить нечего, свет разума потух на этой роже ещё раньше, чем у старикашки Гоэна. Впрочем, тебе об этом знать пока не надо, мальчик, спи спокойно. Хорошо вам, рыбам в море, плавай себе, и ни газет, ни планшетов, и никакой вокруг политики… Сочувствую, но больше вам такой лёгкой жизни не светит, вы теперь с нами в одном котле. Бедные дети… Ладно. Под анестезию класть, так уж и быть, не буду, ты ведь недавно поел, но ты и так и так не проснёшься до полудня — так может, поколдуем ещё немного над твоим глазом, а, приятель? Умыть вас тоже бы надо, зря я Кидзу домой отпустил… Ничего, справлюсь, получит вас Стив в лучшем виде.       С этими мыслями, перехватив поудобнее тихонько посапывавшего во сне мальчишку, доктор Ябурэ-кабурэ медленно побрёл в операционную, шаркая разношенными больничными тапками.

***

      Стив Джоз, как и обещал, подъехал к восьми, уведомив о своём прибытии за полчаса. Не стал даже звонить, скинул лишь короткое сообщение: «Еду», но доктор Ябукэ-кабурэ, на его счастье, не спал и успел начать приготовления. Он вообще почти что не сомкнул глаза в ту ночь, надеясь, что всё-таки выспится в утреннем поезде, по дороге в Мир Людей, а потому чувствовал себя неважно — открытое сердце приходилось время от времени поглаживать и смачивать тряпочкой с теплым раствором, чтобы оно не беспокоило так сильно.       «Пережить бы только утро… Скину с себя эту ношу, и можно будет наконец заняться Кагэмурой. Вот только первый день отпуска я, наверное, всё же потрачу на отдых. Жалко сутки терять, но здоровье важнее…»       Вновь перепроверив, что надёжно запер кабинет (пускать туда сегодня Стива врач не собирался — опять будет просить показать ему то те бумаги, то эти, а потом за ним ещё и убираться), доктор Ябурэ-кабурэ прошёл дальше по коридору, в палату, которую теперь занимали двое готовых к выписке пациентов. Они спокойно проспали всю ночь, ни разу не дав повода для беспокойства, и теперь выглядели сущими ангелочками, только крылышек не хватало. Умытые, в чистых больничных пижамках, акулята посапывали, повернувшись мордочками друг к другу, и льняные волосы акулы-девочки золотились в лучах утреннего солнца, падавших сквозь незанавешенное окно палаты.       Присев у изголовья кровати, доктор Ябурэ-кабурэ прислушался к энергиям пациентов и не нашёл никаких отклонений — если у них что-то и болело, то совершенно фоново, не мешая при этом спать и постепенно восстанавливать силы. Единственным, что немного напрягало, было душевное состояние мальчика — похоже, ему только что приснился кошмар. Мордочка выглядела спокойной, но на правой щеке засохла дорожка от слезы, а тело, казалось, даже во сне отказывалось полностью расслабиться.       Поддавшись внезапному порыву, ёкай-врач легонько погладил акулёнка по щеке, посылая ему немножко своей энергии и расслабляя натянутые струнки нервов — для такой мелочи ему даже не нужно было применять свою коронную способность. Мальчик повернул голову на другой бок, пробурчал что-то во сне, но не проснулся. Поняв, что остаточное действие препарата всё ещё сохранялось, доктор Ябурэ-кабурэ осмелел и осторожно отлепил повязку, закрывавшую левый глаз маленького ёкая. Двумя пальцами он приоткрыл сомкнутые веки и оглядел повреждённый глаз — тот уже не выпирал из глазницы и не был затянут бельмом, но зрачок выглядел мутно и не блестел. Результат не был идеален, но по сравнению со вчерашним состоянием прогресс казался просто поразительным.       «Забавно, как сильно поменялось строение века — оно теперь скорее человечье, чем акулье. Впрочем, это не так важно, лишь бы ребёнок поправился… Пара недель ухода, и внешне будет незаметно даже, что что-то не так, — думал ёкай-врачеватель, закапывая в глаз акулёнку лекарство из пипетки. — Зрение, скорее всего, до конца уже никогда не восстановится, но всё лучше, чем его полная потеря, правда, парень? Будешь носить очки с разными диоптриями в стёклах, только и всего, и, может, об предметы слева от себя иногда стукаться, но лёгкая неуклюжесть ещё никого не убила… С твоей-то нечувствительностью к боли, всё у тебя должно быть нормально. Только за травмоопасную работу не берись, ладно?»       Чистая повязка вновь закрыла рану, и доктор Ябурэ-кабурэ, оглядев спящих акулят ещё раз, отошёл к окну — как раз вовремя, чтобы увидеть, как во двор въезжает длинный чёрный автомобиль. Стоило тому припарковаться, как с заднего сиденья синхронно выбрались двое накаченных зелёнокожих парней в строгих костюмах. Один из них открыл дверь со стороны пассажирского сидения, из из машины появился кто-то третий. Доктор Ябурэ-кабурэ уже не смотрел — он спешил по коридору, охая и хватаясь порой за сердце. Бессонная ночь, похоже, серьёзно его подкосила.       — Стив! Добро пожаловать в скромную обитель лекаря, — отперев входную дверь, ёкай-врач протянул руку стоявшему перед ним старому знакомому. Высокий ёкай-акула в простой серой толстовке и джинсах, совершенно не похожий на редких способностей программиста, гениального предпринимателя и акулу бизнеса, коими являлся, ответил на рукопожатие, улыбаясь зубастой пастью. Утреннее солнце отражалось в очках ёкая, лишая других возможности заглянуть в его тёмные глаза и понять, о чём он думает на самом деле.       «Типично для племени Нёророн… Что сами они вечно ускользают от проблем, что помыслы их толком не прочтёшь, уж больно скользкие…»       — И я рад тебя видеть, док! Ты заставил меня встать на сорок пять минут раньше, чем я планировал, так что, надеюсь, цель визита окажется достойной, — акулоподобный ёкай говорил совершенно добродушным тоном, но два амбала за его плечами выглядели настолько серьёзно, что становилось как-то даже неловко. Доктор Ябурэ-кабурэ улыбался им, а в душе представлял, как вскрывает обоих разом на своём любимом операционном столе в клинике Кагэмура.       — Ещё бы ей не оказаться… Пошли, взглянешь на детишек!       До палаты оба шли молча, даже дверью Стив старался лишний раз не скрипеть — доктор Ябурэ-кабурэ мог бы предупредить его, что в такой осторожности нет нужды, но сам, признаться, был не в настроении терпеть громкие звуки, и положение дел его вполне устраивало. Акулята всё так же спокойно спали, и остроносая морда Стива заметно просветлела, стоило ему взглянуть на них. В нечитаемых тёмных глазах мелькнула на миг нежность, свойственная отцам, но ёкай тут же поправил очки, и блики в стёклах скрыли мимолётное чувство от чужих взглядов.       «Бизнесмен…», — подумал доктор Ябурэ-кабурэ даже не с осуждением, а скорее с медицинским интересом, словно разглядывал под микроскопом новый вид бактерий. Иногда он ловил себя на мысли, что и сам стал таким же в определённом смысле — закрыл себя от пациентов и друзей настолько, что не был уверен, читается ли хоть одно движение духа в глазу за рефлектором. Быть может, лучше, чтоб и дальше не читалось.       — И правда… Девочка миленькая, как с картинки, а мальчуган — вылитый Полли, только в детстве. Они здоровы? — по лицу Стива Джоза было трудно сказать, оценивает ли он акулят, как выгодный товар, или правда беспокоится.              — В целом да, но истощены сильно, и у мальчика повреждён глаз. Я тут всё подготовил… — врач принялся методично вытаскивать из карманов коробочки, склянки и порошки, завёрнутые в белую бумагу, выставляя их на тумбочку у больничной койки, — Вот мазь и капли, утром и вечером, рану перед этим промыть, руки, соответственно, тоже должны быть чистые… Первые пару раз проконтролировать бы, а потом пускай сам наносит, за одно мелкую моторику рук разработает. Вот ещё препарат, три раза в день по таблетке, и пробиотик к нему, пусть принимает оба сразу, иначе кишечник себе испортит, чего доброго. Ещё витаминчики вот, это для обоих, чтобы набирались сил… Ах, да, мальчику я вчера дал довольно сильное снотворное. Если проснётся с жалобами на тошноту или головокружение, то пусть выпьет вот этот порошок, там с внутренней стороны бумаги инструкция. Обильное и разнообразное питание обоим, но надо следить, чтобы не переедали, впрок это им не пойдёт…       — Ты ими, я смотрю, проникся… — хохотнул ёкай-акула, передавая препараты одному из своих подчинённых. — Не переживай, я уже связался с центром. У них есть места, и они будут рады принять детишек к себе. Их ждёт неделя на адаптацию, всякие там тесты, а по результатам — либо терапия и дополнительные адаптивные занятия, либо сразу направят грызть гранит науки, в какую-нибудь спец-школу с ускоренным обучением, я думаю. Всё у них будет хорошо, я прослежу… Я ведь и сам отец, знаешь ли. Не могу спокойно смотреть на несчастных малюток.       «И своей выгоды тоже не упустишь», — подумал доктор Ябурэ-кабурэ, как бы невзначай запахивая халат поверх своего обнажённого сердца. Почему-то слова друга поселили в груди странный трепет, и демонстрировать его не хотелось.       — Тогда я спокоен, — ёкай-врачеватель не был до конца честен, но сейчас это уже не имело значения. — Только ещё хотел предупредить… Дети, похоже, очень друг к другу привязаны. Если их попробуют разлучить, я за последствия не ручаюсь. Так что, даже если в центре мальчикам и девочкам положено жить отдельно, тут уж придётся сделать исключение.       — Вообще без проблем, — Стив Джоз улыбнулся и похлопал друга по плечу. — У ребятишек будет своя комната на двоих, всё по высшему разряду. Как я понял, в центре сейчас вообще нет других подопечных-детей. Вот и хорошо, что теперь будут — они же на мои деньги такую шикарную детскую комнатку отдыха там отгрохали! Пуфики, стена с лесенками для лазанья, телевизор с проигрывателем… Правда, всё закуплено у людей, и с кино напряжёнка, из пригодного для просмотра — только трилогия про Индиану Джонса. Надеюсь, детишки готовы засматривать её до дыр…       — Сомневаюсь, — доктор Ябурэ-кабурэ покачал головой, вежливо, но настойчиво снимая руку Стива со своего плеча. — Они боятся людей, причём по вполне объективным причинам. И правильно делают, я считаю.       — Если что-то и может заставить отказаться от предвзятости и полюбить чужой тебе народ, так это сила искусства… В ней кроется ключ к объединению мира! Вот потому я и вложился в распространение электронных книжек, — журнальная улыбка Стива, во весь комплект его острющих зубов, должна была производить неизгладимое впечатление на репортёров и партнёров по бизнесу, но доктор Ябурэ-кабурэ остался скептичен.       — Ну, посмотрим… — врач вновь окинул взглядом спящих акулят; убрал с носа девочки мешавшуюся прядку волос, успокоил лёгким прикосновением к морде вновь напрягшиеся от ночных видений нервы мальчика. — Они ведь сами потом выберут себе имена, да? Будет очень смешно, если этот возьмёт, впечатлится силой искусства и обзовёт себя Индианой. Что делать тогда будете? Так и внесёте?       — Внесём, почему нет? — хохотнул Стив, делая знак своим лакеям. — А пока что им нужно дать временные имена, для документации… И вообще, негоже, чтобы дети были без имён. Гензель и Гретель, как думаешь, подходит? Прямо как в сказке… А фамилия пусть будет моя, мне не жалко. Клан Джоз всегда нуждается в перспективных молодых акулах, ты же знаешь.       — Гензель и Гретель… С чего вдруг? — пока подчинённые Стива суетились вокруг детей, решая, кому кого нести, доктор Ябурэ-кабурэ вновь ощутил укол усталости — его шатало, пол то и дело уходил из-под ног, заставляя сердце под халатом неприятно сжиматься. Почему-то ему не хотелось думать о том, что детей забирают, хоть он и добивался этого с таким старанием.       «Может, мне всё же стоило… Да нет, вздор какой-то. Зачем мне лишние проблемы?»       — Просто показалось, что подходит. Братик и сестричка долго-долго блуждали по страшному тёмному лесу и совершенно выбились из сил, но вот вместо пряничного домика ведьмы набрели на хижину доброго лекаря, который исцелил их раны и нашёл им новый дом… Куда дружелюбнее, чем изначальная версия, которую мы с Полли когда-то читали. Среди фольклористов существует мнение, что сказка была написана на основе правдивого рассказа двух человеческих детей, которые случайно забрели в Ёмакай и едва не стали пищей для агрессивно настроенной местной жительницы. Придумают тоже! Кстати, я говорил, что отправляю Полли волонтёрить, как раз в тот центр, куда повезу сейчас эту малышню? Пускай учится труду смолоду, у парня один этот нелепый реслинг в голове, не знаю, что с его образованием делать…       Стив долго ещё сетовал на превратности отцовства, пока двух крепко спящих детей выносили из клиники и погружали в машину. Они не проснутся до полудня, доктор Ябурэ-кабурэ был в этом уверен — а когда проснутся, вокруг будут другие ёкаи и совершенно другая жизнь. В том, что оба маленьких акулёнка справятся, сомневаться не хотелось — внутри них горели сильные яркие души, и ёкаю-врачевателю нравилось думать, что он и сам приложил руку к этому пламени. Тёмно-сиреневая душа племени Букими в его собственной груди приязненно щурилась мерцавшим в самой середине глазом — Букими и Нёророн были нейтральными по отношению друг к другу племенами, и потому ночная передача энергии между врачом и пациентами прошла без единого эксцесса. Первые дни его жизненная сила ещё будет циркулировать в телах этих детей — а потом они перестанут в ней нуждаться, им станет достаточно собственной. Наверное, сейчас в душе доктора Ябурэ-кабурэ гнездилось то самое чувство, что испытывает отец, отпуская детей в большой мир — немного горькое, но отдающее свежестью чистого осеннего неба.       Прежде чем сесть в машину, Стив Джоз замер у порога клиники, встав рядом с ёкаем-врачом. Двое мужчин смотрели перед собой и словно бы собирались закурить, но не делали этого — возможно, просто не имели сей дурной привычки, а может и из-за значка с перечёркнутой сигаретой на стеклянной двери. Казалось, Стив хотел что-то сказать, и всё не говорил.       — Знаешь, ёкаи-дети, обращённые при жизни, очень быстро растут — куда быстрее тех, кто ёкаем родился, — произнёс наконец акула-предприниматель, пряча руки в карманы толстовки. — Вам всем очень повезло, что ты ими занялся, иначе годков через пять у вас были бы два здоровенных лба, сильных, одичавших и не интегрированных в социум. Они бы этот бедный городок разодрали, как свежую тюленью тушу.       — Если бы я ими не занялся, то девчонка бы умерла, а мальчишка остался бы слепым на один глаз. Много бы он в таком состоянии учудил? — ёкай-врач ещё и договорить не успел, а уже понял, что ошибся. Одинокий, озлобленный, невосприимчивый к боли, научившийся выживать любой ценой, несмотря на травму, и жаждущий лишь отомстить миру, что отнял у него самое дорогое… Этот акулёнок мог натворить таких дел, что становилось просто страшно.       — Считай, ты спас множество жизней, вылечив лишь двоих. Хороший ты парень, док, — Стив вновь улыбнулся своей акульей улыбкой, теперь явно уже на прощанье. Одной рукой он в который раз похлопал друга по плечу (жест, который приходилось каждый раз терпеть, ибо прикосновений к себе гений медицины не любил, но друзьям и сообщникам готов был простить), другой пожал тому руку — уставший врачеватель попытался было избежать телесного контакта, но от энергичного Стива оказалось так просто не отвязаться.       — Ладно, я поехал! Отвезу детей, улажу дела, а потом — завалюсь наконец-то спать… И тебе советую, ты едва на ногах стоишь! Сапожник без сапог ты, приятель!       — Свой нездоровый цвет морды давно видел? — «обмен любезностями» заставил доктора Ябурэ-кабурэ вновь улыбнуться в ответ другу, хоть на душе почему-то и было муторно. Казалось, что нужно обсудить что-то ещё — их план, например, и то великое дело, что ждало впереди. Ещё пара десятков лет, сущие мгновения для их народа, и в Ёмакае грянет буря — не значит ли это, что пора прокладывать курс и укреплять судно, раз уж решили любой ценой победить в этом «морском бою»?       «Если мы совершим ошибку, то умрём, все трое… А эти акулята и их ровесники останутся жить посреди руин. Не вытянем, облажаемся, и наше поколение оставит им искалеченный Ёмакай, ещё хуже, чем тот, что достался нам от предыдущего… Нет, так быть не может. Ради этого мира… Ради Гензеля и Гретель, и всех прочих детей, кому не найти себе места в царстве старикашки Эммы… У нас троих всё обязательно получится!»       Доктор Ябурэ-кабурэ ещё какое-то время смотрел, застыв на пороге, как Стив садится в машину, махнув ему рукой на прощанье, как та отъезжает, растворяясь в утреннем тумане, словно молочно-белые духи прибрали её к себе и стёрли с лица Ёмакая. Положа руку на сердце, ёкай мог ощутить, как неровно и взволнованно то бьётся — словно только что свершилось нечто крайне важное, был перейдён какой-то рубеж, о существовании которого врач прежде и не догадывался. Куда приведёт его выбранная дорога, ёкай ответить не мог, да уже и не хотел — уж больно тяжёлой стала голова после бессонной изнурительной ночи. Выдохнув похолодевший воздух, симптом скорой зимы, доктор Ябурэ-кабурэ развернулся и скрылся в дверях своей клиники. У него ещё оставались дела в этом мире, а ближайший поезд до мира иного отбывал лишь в полдень.

***

      — А-а-а-пчхи!       Поднявшись в воздух, сухая бумажная пыль тут же полезла в глаза, набилась в пасть и, что ещё хуже, вновь защекотала ноздри. Стараясь дышать пастью, чтобы вновь не расчихаться, и ощущая от того на языке вкус старых академических архивов, с которыми в последнее время и так приходилось работать чуть ли не каждый день (чёртовы инвентаризации!), Инди Джоз раскрыл коробку пошире и заглянул внутрь, щуря высохшие от пыли глаза. Так и есть, только какие-то запчасти от пикапа и списанный мусор из магазина Мистера Скупа. Ни намёка на предмет поисков.       — Нет, ну это никогда не закончится… Я бы с большей радостью сейчас отбивался от крабов-убийц в подземельях Каракури, там хотя бы не пыльно, — простонал ёкай-акула, поворачиваясь к своей сестре, тоже по локти зарывшейся в ящик с каким-то хламом. Синди подняла белокурую головку от созерцания залежавшихся раритетов и улыбнулась — совсем не акульей пастью, что была у неё когда-то, а нелепым человеческим ртом, полным ровных белых зубов, совершенно лишённых остроты. Такими зубами в океане себя не защитить — а уж в Ёмакае и подавно. При виде нынешнего обличья любимой сестры у Инди каждый раз сжималось сердце, а к горлу подкатывал горький едкий комок — но он всё равно заставлял себя улыбаться ей в ответ. Каждый день, вот уже на протяжении полугода.       — У меня есть мысль, как этому делу помочь, — убедившись, видимо, что брата не прихватила внезапно развившаяся на фоне пыльного чердака астма, девушка вернулась к изучению содержимого ящика, — женись, заведи пару-тройку детей, и пусть дети разбирают вещи на чердаке, пока взрослые отдыхают! А ещё их можно будет отправлять за покупками, и по прочим мелким делам тоже, как нас когда-то! Помнишь, мы листовки клеили для дяди Стива? Дети — очень полезная в хозяйстве штука, брат!       Если бы Инди не сидел в тот момент на корточках перед коробкой, он бы, верно, упал. Запчасть, что искатель приключений вертел в руках, с невообразимо громким лязгом грохнулась к себе подобным.       — Ты чего, Синди?! Мне не до того, ты же знаешь! Я весь в работе и вылазках, накопления у нас с тобой небольшие, и вообще, о другом сейчас надо думать, а ты вдруг такое мне выдаёшь… Это же не дело пяти минут — женитьба! — от нахлынувших эмоций искатель приключений и думать забыл о коробках вокруг себя, а потому первое же резкое движение привело к тому, что задетый бедром деревянный ящик с грохотом опрокинулся на бок. Пробурчав что-то сквозь стиснутые зубы (ругаться при сестре, коллегах и менее опытных приключенцах Инди всячески избегал, оставляя крепкие выражения исключительно для ушей Зом. Би. Чоппера и Мистера Скупа), ёкай спешно принялся собирать выпавшие подшивки журналов назад в коробку, попутно проверяя их на релевантность нынешним поискам. Релевантность, ожидаемо, оказалась нулевой.       — Если бы ты хоть иногда ходил куда-нибудь развеяться, а не сидел в своей берлоге и смотрел киношки, ты бы уже кого-нибудь нашёл! Ты же такой у меня красивый, такой мужественный, загляденье, — девушка ловко подкралась брату за спину и обняла, напрыгнув на него пантерой. Знакомые руки, с некоторых пор тёплые и обладавшие непривычно нежной кожей, сомкнулись у ёкая под грудью, а белокурая головка легла на плечо, щекоча морду будто бы невесомыми прядками, напитавшимися статикой от сухого осеннего воздуха.       — Синди, хватит, щекотно! — брат попытался было выскользнуть из объятий сестры, но та оказалась заправской наездницей — сказывался многолетний опыт и хорошо объезженный скакун. Инди множество раз носил сестру на спине, когда они были детьми — во время игр, или если девочка уставала от долгой ходьбы… Или если не могла ни идти, ни стоять, и сердце её билось едва-едва под шершавой акульей кожей, но о тех временах вспоминать не хотелось. Пусть сейчас всё было далеко от идеала, на задворках памяти всегда мигала красной лампой мысль: «бывало и хуже». Иногда эта мысль была единственным, что удерживало Инди от нырка в тёмные воды отчаяния — если он не сдался тогда, то какое право имел сдаваться сейчас?       — А вот и не скинешь, и не пытайся! Н-но, лошадка! — девушка заливисто рассмеялась, но тут лицо её приняло выражение напускной серьёзности, а руки бесцеремонно надавили на живот брата под тканью тонкого домашнего свитера. — Так, а это у нас что такое?! Братец, куда девалось твоё брюшко?! С каких это пор у тебя там кубики?!       — С тех пор как я устраиваю в неделю по три марш-броска по болотам, бегаю как угорелый от территориально-озабоченных аборигенов и лазаю дни напролёт по скалам без всякой подстраховки, как думаешь? С моим нынешним образом жизни особо не поррасслабляешься, — Инди перестал вырываться и смущённо потупил морду, будто бы надеясь скрыть довольную улыбку. Щёки его зарделись, от чего кривой шрам, пересекавший левый глаз, стал виден ещё отчётливее, — А что, очень заметно?       — Когда напрягаешь мышцы, как сейчас, то да. Раньше ты был куда мягче, — перестав ощупывать живот старшего брата на предмет новообретённой мускулатуры, Синди обхватила руками его торс, прижимая к себе, как ростовую подушку для объятий. — И руки у тебя стали сильнее. Ещё в прошлом году ты эти коробки едва поднимал, а сейчас спокойно их таскаешь по лестнице вверх-вниз, будто так и надо… Ты словно стал совсем другим ёкаем. Кой же ты у меня классный, братец!       Привстав на цыпочки, девушка вытянулась вперёд и по-кошачьи потёрлась щекой о морду брата. Тот хотел в ответ боднуть её носом, как они часто делали в детстве, но понял, что не дотянется — уж больно коротким стало её новое человеческое лицо по сравнению с акульей мордой.       — Рад слышать, — Инди улыбался, но в жёлтых глазах читались невесёлые мысли. — Только нам сейчас важнее, чтобы ёкаем стала ты. И, желательно, таким же, каким была.       — Знаю… — Синди отвела взгляд васильково-синих глаз, будто что-то недоговаривала. — Но ты же и такой меня любишь, правда?       Инди словно бы опешил от вопроса, но тут же взял себя в руки. Шершавые акульи ладони легли поверх ладоней человеческих, ощутив их непривычное тепло.       — Конечно люблю, Синди, о чём вообще речь? Ты мой самый близкий ёкай в этом мире… Даже когда ты в силу обстоятельств не ёкай, но это поправимо. Просто дай мне ещё немного времени, хорошо? — пускай его улыбка выглядела ободряюще, взгляд янтарно-жёлтых глаз выдавал истинное положение дел. Инди Джоз прекрасно понимал, что время уходит — и не жалел себя, чтобы как можно быстрее вернуть в семью их былое хрупкое счастье.       — Как скажешь… — Синди на мгновение притихла, но тут на её человеческих губах вновь заиграла шаловливая улыбка, и объятия девушки наконец разомкнулись, возвращая Инди свободу. — Я тебя, конечно, тоже очень сильно люблю, братец, но мне пора и о других мужчинах подумать! Раз уж ты не хочешь жениться, может, мне выйти за кого-нибудь замуж, а? Я сейчас много с кем общаюсь, знакомых стало пруд пруди, уже и список небольшой готов…       Расхититель гробниц тут же переменился в морде — он выглядел так, будто это уже у него собрались что-то похищать. Янтарные глаза с полным подозрения прищуром посмотрели на сестру.       — Что за список, кто это такие?! Они надёжные?! Кто по профессии, где учились?! Сколькие из них Мистер Скуп?! — было трудно понять, подыгрывает ли Инди сестре или действительно закипает. Зная его нрав, можно было предположить оба варианта.       — Ой, не начинай! Великий Эмма, что за брата ты мне послал… Мать, отец и школьный учитель в одном лице! А я, может, взрослая женщина и хочу немного свободы, а? И вообще, хватит отлынивать, мы же твои учебники всё ещё не нашли! — Синди попыталась состроить серьёзную мину, но не выдержала и рассмеялась — уж больно замечательная, видно, была у Инди в тот момент морда. Примерно так проходили все разговоры в семье Джоз — полушуткой, наматыванием кругов по воде вокруг действительно важных тем. Сколько разногласий, конфликтов и забытых обид уже успели уйти на дно и торчали теперь из ила, как остовы мёртвых кораблей?       — И правда… Если я не принесу их завтра, то библиотека обязательно доложит деканату, и из меня сделают очень вкусное сасими, или не станут заморачиваться и просто гарпуном в брюхо пырнут. И кто придумал эти инвентаризации?! — покачал головой ёкай-акула, вновь возвращаясь к рытью среди коробок.       — А кто придумал притащить казённые книжки домой, а потом забыть о них на три года? — пожурила брата Синди, тоже вернувшись к работе, и ловко содрала слой старых газет с пыльного прямоугольного свёртка. — Ты точно уверен, что у тебя в комнате их нету? Там такой бардак, что я бы не удивилась, найдись там где-нибудь Йодльсен со всеми медалями… Ого! Братец, погляди, тебе понравится!       — Нашла?! — полный надежд, Инди повернулся к сестре, но из надорванного свёртка торчали явно не учебники — навряд ли в Академии юношества имени Великого Маки стали бы преподавать историю, иллюстрируя её лицом человеческого актёра, даже столь известного и уважаемого, как Харрисон Форд.       — Нашла, но кое-что другое! Помнишь, мы всё думали, куда они запропастились? Это же кассеты, который мы смотрели в детстве! — глаза Синди горели, пока девушка доставала их одну за другой — старые видеокассеты в потрёпанных бумажных обложках. Инди сглотнул — от вида кассет в груди у него странно затрепетало.       — Мы их всё же сохранили… — ёкай-акула принял подношение из рук сестры и осмотрел каждую кассету, проводя пальцами по сгибам и вмятинкам на картоне. — Даже удивительно. Это же… Это же из центра интеграции ещё…       — Они самые! — Синди мечтательно улыбнулась, предавшись воспоминаниям. — Помнишь, ты так в них вцепился, что пришлось нам их отдать, лишь бы ты не артачился? Мы чуть на поезд не опоздали, дядя Стив вне себя был… Зато мы потом ставили их на ночь, потому что ты боялся, что под кроватью живут змеи, и не мог спать, если Индиана Джонс за нами не приглядывал! Ты в детстве такой смешной был, братец!       — Это было ещё до ремонта, там вполне могли жить змеи! — фыркнул Инди, прижимая к груди кассеты. — И вообще, не я один в детстве чего-то боялся, это нормально! Ты вот боялась дверей!       — Было дело, — синие глаза девушки будто бы на миг погрустнели, обратив взгляд в прошлое. — Мне просто постоянно казалось, что я войду в дверь в одном месте, а выйду где-то ещё, и тебя там уже не будет. Будто бы двери могут соврать и оказаться входом не в гостиную или спальню, а в какой-нибудь другой мир. Потом, правда, я перестала этого бояться — даже надеялась немного, что за дверью окажется вдруг приключение, как в наших фильмах… Но они продолжали вести ровно туда, куда должны. Даже скучно.       — Ну не знаю, мне всегда хватало фильмов. Жизнь и без того опасная штука, не нужно добавлять в неё лишней мистики, — Инди пожал плечами и хотел уже убрать кассеты — всё равно в доме не было больше техники, что смогла бы их воспроизвести. Знакомые образы, однако, всё всплывали в всплывали в памяти, теребя акулью душу.       Их с Синди детство, центр интеграции, комната для игр, где они сидели, завернувшись в тёплые одеяла, и часами напролёт смотрели кино… Дядя Стив, забравший их из центра, подаривший им дом — тот самый, что теперь полностью принадлежал Инди и оплачивался им из собственного кармана, съедая львиную долю зарплаты. Пол, сын дяди Стива, который приходил поначалу чуть ли не каждый день, чтобы проведать их — но потом началась школа, они с Синди стали старше и научились сами за собой следить, и еженедельные визиты превратились в ежемесячные, а в итоге Пол, кажется, поссорился с отцом и бросил университет, и что было с ним дальше, Инди уже не знал. Дядя Стив платил за дом и доставку продуктов ровно до тех пор, пока являлся на бумаге их опекуном — а потом, торжественно вручая вошедшему в возраст Инди все ценные бумаги, пообещал, что подопечные могут обращаться к нему за помощью в любой момент, достаточно лишь позвонить, и тёмные глаза за стёклами дорогих очков блестели в тот день как-то особенно, словно бы от гордости за то, что хоть кто-то из детей клана Джоз оправдал его высокие ожидания.       «Позвонить по вечно мёртвой линии, которая в лучшем случае выкинет на старый автоответчик «Ёппл» и заставит слушать одну и ту же мелодию по четыре часа, а трубку так никто не и не возьмёт… Впрочем, его трудно в этом винить. После всего, что случилось…»       Синди была занята разбором очередного пакета со старыми академическими брошюрами, а потому не видела выражения морды своего брата. Решив, что лучше оставить это так, Инди осторожно поставил стопочку кассет на ближайшую коробку и отвернулся, направившись к двери. Половицы предательски заскрипели под ногами ёкая, выдавая его намерение уйти.              — Я до уборной и обратно, Синди, не скучай! — бросил Инди через плечо, поспешно (пожалуй, слишком поспешно) открывая дверь на лестницу.       — Только уплыть не пытайся, братец, академия тебя и там достанет! — засмеялась Синди, не отвлекаясь от своего занятия. Девушка всегда была чуткой к потокам чужой энергии, но, кажется, в этот раз ничего не заметила, слишком погружённая в поиски.       «Вот и хорошо… Зачем ей настроение портить? Это всё я — если на чём-то зациклюсь, потом никак отвлечься не могу…»       Инди Джоз спускался по лестнице, и сердце сжималось в такт каждому шагу. Он никак не мог перестать вспоминать — всё, вплоть до последнего своего разговора с дядей Стивом, и то, как холод, сковавший тело от услышанного в тот день, оказался в разы сильнее удушающего летнего зноя. То проклятое лето Ёмакай забудет не скоро…       Это было лето две тысячи десятого года по человечьему календарю, и лето пустого года, «года ноль» по календарю Ёмакая. Лето без законного правителя, когда царство перестало быть царством, и трон вместо наследника престола занял амбициозный политикан, устроив государственный переворот — как позже раструбили все газеты, путь председателя к власти лежал через махинации, угрозы и ложные обвинения, и лишь своевременное вмешательство посланника из Мира Людей, совсем ещё юного мальчика по имени Амано Кэйта, помогло избежать разрушительной войны между двумя мирами. Сейчас о тех страшных месяцах, едва не разрушивших Ёмакай, старались не вспоминать — но все, кто их застал, всё равно ничего уже не забудут.       Помнил и Инди — как занавешивал вечером шторы, чтобы не видеть фигур в белом, маршировавших по улицам в зловещей тишине. Как ставил подписи в несчётных рекомендательных письмах для учеников, чьи семьи решили бежать — учеников, большинство из которых он не видел с тех пор. Как, оглядывая поредевший класс, то тут то там вылавливал украдкой, как ученик стирает с шеи или запястья остатки белого грима, и продолжал вести урок, рассказывая о древних смутных временах Ёмакая так, словно нынешнее время чем-то отличалось. Как срывал голос, умоляя Синди не выходить из дома, пока ситуация не образуется, а та, давясь рыданиями, назвала его трусом — потом, конечно, извинилась, и проплакала весь вечер, уткнувшись ему в плечо, но Инди соврал бы, сказав, что тот разговор не раздавался с тех пор в его ушах заевшей плёнкой.       «Сидите тише воды, ниже травы, поняли, ребятки? У тебя хорошая работа, Инди, у вас есть дом и защита, так что не советую вам уезжать, если совсем уж жареным не запахнет. Вас это всё не должно коснуться, вы не связаны ни с людьми, ни со старой властью, но если что-то вдруг случится, ты обратись в педагогический союз, общество историков Ёмакая или к ректору своей академии, ты на хорошем счету, за вас с малышкой Синди обязательно заступятся. Только мне не звони больше, ладно? Сделай вид, что ты меня не знаешь… И, если услышишь что-то в новостях, не выходи на связь, умоляю. Чем меньше вы с Синди во всё это будете лезть, тем спокойней будет моё сердце. Я не дурак, я знаю, как себя сберечь, а у тебя слишком острый ум, чтобы верить хоть одной дрянной статье от купленного журналюги, так что всё будет хорошо… Теперь клан Джоз — это вы, ребятки. Берегите себя!»       Инди сделал всё так, как ему велели — он сберёг их с Синди тихую счастливую жизнь в то страшное лето. Началась новая эпоха, трон занял юный царь Коэн, нынешний Великий Эмма — и казалось, что дурной сон, которым бредил Ёмакай в последние годы эпохи Гоэн, наконец рассеялся с первыми утренними лучами. Но потом на Ёмакай опустилась осень, и Инди действительно увидел лицо дяди Стива в утренних новостях. Уличённый в незаконном использовании магических технологий, разработанных много лет назад человеком по фамилии Амано — предком того самого юного героя-посланника, чью родословную теперь приходилось преподавать, как часть курса новейшей истории Ёмакая — Стив Джоз был вынужден покинуть кресло главы «Ёппл», и против него было начато разбирательство. Помня заветы дяди, Инди не стал звонить ему или писать, лишь проверял ежедневно новостные сайты, хоть и не был фанатом использования гаджетов на работе. Новости не заставили себя ждать — одна страшнее другой.       «По последней информации, обвиняемый состоял в тесных дружеских отношениях с государственным преступником и узурпатором власти, председателем Икакамонэ, чьи «Белые бунты» потрясли весь Ёмакай в июне этого года…»       «…оказывал финансирование антимонархических группировок и активно спонсировал революционную деятельность подпольных организаций, выступавших в поддержку партии председателя…»       «…в опубликованной анонимным источником личной переписке, Стив Джоз высказывал одобрение радикальной идеи председателя об амнистии для политических заключённых эпохи Гоэн, вплоть до реинграции в социум одного из страшнейших революционеров прошлого, психически нестабильного террориста и несостоявшегося цареубийцы Микадо Риннэ, ныне содержащегося в условиях особо строгого антимагического…»       «…несмотря на то, что смерть председателя Икакамонэ была официально зафиксирована и занесена во все государственные реестры, слухи о его возможном преемнике, или даже о маловероятном спасении и продолжении подпольной деятельности, не перестают циркулировать по венам Ёмакая…»       «…однако связь предпринимателя Стива Джоза с возможным преемником покойного председателя, как и его предполагаемое участие в политическом скандале десятилетней давности, приведшем к изгнанию и бессрочной ссылке бывшего министра Гэсохигэру, на данный момент не доказаны, и расследование планируется продолжать до тех пор, пока не будут прояснены…»       Инди искренне старался не следить с тех пор за новостями, но просто не мог этого не делать: вместо выключенных телевизора и планшета информацию, которую он слышать не хотел, доносили до него ярые обсуждения коллег в учительской. Уткнувшись носом в чьё-нибудь эссе или чашку с горячим кофе, Инди всё равно слышал каждое слово, и всё его самообладание уходило на то, чтобы не уйти, показательно хлопнув дверью, чтобы сделать вид, что его это не касается.       «Я считаю, новому царю стоит быть радикальнее! — распинался Мэрамэра-сэнсэй, ударяя мохнатым кулаком по ладони, — Старый Гоэн потому и распустил страну, что стал мягким, как кисель из перьев — дела в государстве так не делаются! Мальчик, конечно, только занял трон, первые лет пятьдесят многого от него ждать не стоит, но пока он войдёт в возраст, пока заручится поддержкой от наших соседей, да тех же Царства Мау на юге… Благо, у регента Нурарихёна есть башка на плечах, он что-нибудь измыслит, чтобы внучек не растерял всё наследие деда. Вот почему бы им, например, не вкрутить срок побольше этому пижону из «Ёппл», или не устроить показательную казнь неудачнику-цареубивцу, пока он сам по себе в темнице не догнил? Дождутся, что старик помрёт там от какой-нибудь чахотки, а пресса обязательно начнёт его жалеть и сетовать на плохие условия в наших тюрьмах! А на что ещё он, простите, рассчитывал, когда царский дворец поджигал?!»       Инди многое мог бы ответить своему коллеге, но не стал — лишь так крепко сжал в пальцах чашку с кофе, что побелели костяшки.       «Риннэ не старик, вообще-то. На момент подавления восстания и последовавшего ареста ему не было и сотни, а суд случился не так давно — всего-то пятьдесят лет прошло, когда ж ему было состариться? А выстраивать политические отношения с Царством Мау нам сейчас не так выгодно, как при Гоэне, да и им не до того — вы разве не слышали, какая там страшная наступила засуха? Разве что регент Нурарихён собрался высылать им гуманитарную помощь ресурсами, которых у Ёмакая сейчас нет…» — вот всё, что Инди тогда сказал.       Теперь же ёкай-акула стоял посреди коридора, немного не дойдя до гостинной, и гипнотизировал взглядом список контактов в своём планшете. Конечно, оба номера были там — и тот, что дядя Стив просил никогда больше не набирать, и тот, что вёл на мёртвую горячую линию старого «Ёппл», тогда как новые телефоны компании Инди не стал даже никуда выписывать. Не то чтобы Инди любил делать телефонные звонки — он искренне считал это одной из самых неприятных частей своей работы и тщательно избегал, предпочитая сообщать всё необходимое ученикам лично — но его пальцы порой сами пробегали по списку контактов, замирали над знакомым номером, и в итоге всё равно никуда не звонили. Более того, как раз той самой осенью Синди постигла её страшная беда, и о судьбе дяди Стива волноваться уже не оставалось ни времени, ни сил. Возможно, не случись всего этого с ним, он смог бы чем-то помочь, деньгами или добрым советом, но высшие силы решили иначе — теперь брат и сестра Джоз могли полагаться лишь на себя самих и друг на друга.       «Он сам выйдет на связь, когда сочтёт это возможным… Дядя Стив не дурак. Сам потом объяснит, как связан со всей этой кашей, и связан ли вообще. Мы росли под его надзором, но почти его не видели… Что я вообще о нём знаю, кроме той дряни, что пишут в газетах?»       От воспоминаний было слишком больно, и Инди, мотнув мордой, постарался выбросить всю эту тему из головы. Взгляд случайно упал на висевшее в коридоре зеркало — ёкай привычно кивнул своему отражению, отметил бледность морды и тёмные круги, что залегли под глазами. Синди, кстати, оказалась права — домашний свитер, достаточно плотно прилегавший к телу, подчёркивал теперь не округлое брюшко, признак спокойной сытой жизни и замедлившегося с возрастом метаболизма, а подтянутый стройный живот, словно бы даже обзаведшийся рельефом, пускай и не сильно пока заметным. Осанка ёкая тоже изменилась — хотя спина и поясница всё чаще ныли по ночам от боли, а самочувствие в целом было весьма неважным, голову он стал держать прямее, а расправленные плечи болели далеко не так сильно, как сгорбленные, от чего искателю приключений постоянно хотелось выпрямиться. В общем и целом, он выглядел теперь куда более похожим на кумиров своего детства, чем раньше, пускай цена и оказалась высока — и старый шрам, белевший на левой стороне морды, лишь помогал создать необходимый образ.       «Сколько лет прошло, — поддавшись внезапному порыву, Инди потрогал свой шрам, привычно проведя пальцами по каждому рубцу на коже. — А я всё ещё помню, как накладывал каждый день мазь… Тогда, в центре…»       Фигуры из прошлого стали смутными с тех давних пор, расплывались в дымке прошедших событий — но Инди помнил резкий запах мази, помнил и то, как страшно было самостоятельно капать что-то себе в больной глаз, даже если лекарство приносило облегчение, а зрение становилось с каждым днём всё острее. Вспомнил, как ему подбирали первые в жизни очки, и Синди, которую тогда ещё звали иначе, как и его самого, крутилась у прилавков магазина оптики, сгорая от любопытства — кажется, она и себе потребовала тогда очки, чтобы быть «как братик», и дядя Стив, присев на корточки перед раскапризничавшейся девчушкой, терпеливо объяснял ей, что это медицинское приспособление, а не безделушка. Да, дядя Стив отвлёкся тогда на Синди, и Инди было очень неуютно — в магазине с ними был кто-то ещё, пришедший с дядей Стивом высокий грузный бородач-спрут с неестественно-широкой улыбкой, и маленький акулёнок его почему-то побаивался. Он видел этого бородача с тех пор не раз, но уже не лично, а на страницах газет и с экранов планшетов. От жуткой рожи было нигде не скрыться всё то чёртово лето — только ленивый не освещал стремительный взлёт и сокрушительное падение председателя Икакамонэ.       «Ладно, пускай они с дядей Стивом были знакомы, но это ещё ни о чём не говорит… Я тоже много с кем знаком, и что? Если меня видели с кем-то вместе, это не значит, что я с ними за одно… И всё же, до чего скользкий был тип — я даже рядом с ним стоять не хотел, норовил всё спрятаться за спину… За спину… Дяди Стива? Нет, он пытался урезонить Синди… Я держался за рукав чьего-то белого халата, уткнулся в него мордой, а тот ёкай погладил меня по голове, велел не бояться и примерить наконец очки…»       Сердце ёкнуло и наполнилось странным теплом, когда Инди наконец-то вспомнил, кто ещё был в тот день с ними в магазине оптики. Этот ёкай, первый из многих, кто помог двум несчастным акулятам найти своё место в Ёмакае — что стало с ним? Он точно разговаривал тогда с председателем, как со старым знакомым, но насколько они были близки?       «Мы пришли тогда в магазин впятером, а потом в том же составе ели мороженное в кафе, праздновали покупку моих первых очков. Из нас пятерых один теперь мёртв, второй ожидает суда, третья проклята, а четвёртого шантажируют и заставляют рисковать своей шкурой в забытых богами катакомбах. А что случилось с пятым?..»       Прокрутив вверх список контактов в планшете, Инди без труда нашёл его номер — номер, что не набирал уже очень давно. На работе ёкаю-акуле оформили замечательную страховку, и они с Синди пользовались услугами клиники, расположенной недалеко от дома — именно там бравому искателю приключений вправляли на днях очень неприятный вывих плеча после очередной вылазки в подземелья. Плечо побаливало до сих пор, а теперь тяжёлые мысли заставили и голову наполниться болезненной пульсацией. Пальцы Инди вцепились в живот, натянув ткань свитера — от накатившей тревоги нутро его привычно свело тугой тянущей болью.       «Акульи инстинкты не раз выручали меня в экстремальных ситуациях, но жизнь была бы куда проще, если бы обед не просился наружу при малейших признаках стресса… Я не в дикой природе и не в ловушке, эверсия желудка ничем мне не поможет, когда нужно всего-то позвонить по телефону…»       Конечно, это не был простой телефонный звонок. Они не виделись уже очень много лет, но Инди не мог не помнить осторожные прикосновения рук к ослепшему глазу и словно бы плавившейся в агонии коже; маленькую Синди, завёрнутую в кусок парусины, и прозрачный шнурок капельницы, что вился к катетеру на тонком запястье; вкус рыбных котлет, запах целебной мази и чей-то спокойный голос, который уговаривал не бояться и принять, что жизнь уже не будет прежней, но это не значит, что в ней не будет ничего хорошего.       «В ней было много хорошего, правда… Но есть перемены, которые я принять не могу. Вы подарили нам жизнь, доктор, и я за эту жизнь ещё поборюсь… Надеюсь, что и вы боретесь за свою…»       Сглотнув ставшую вдруг вязкой и горькой слюну, тяжело выдохнув и прищурив янтарно-жёлтые глаза, один из которых всё ещё видел значительно хуже другого, Инди решился и набрал, наконец, номер клиники Кагэмура. Это не была единственная клиника, где применял на практике свои таланты доктор Ябурэ-кабурэ, да и звонок между мирами мог обойтись недёшево, но эта клиника была основной — там точно смогли бы перенаправить, находись глава клиники где-нибудь ещё… Если, конечно, он всё ещё был где-то досягаем.       Каждый новый гудок больно драл по сердцу, и Инди дышал тяжело, сквозь крепко сомкнутые зубы — но вот на том конце экрана приняли звонок, и в трубке защебетал приятный женский голос, осведомлявшийся, привязан ли звонящий к клинике и по какому вопросу хотел бы обратиться. Перехватив покрепче планшет, Инди заговорил, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.       — Здравствуйте, я… Я хотел бы переговорить с доктором Ябурэ-кабурэ, да. Скажите, он на месте? Недоступен? А… Тогда простите, я… Что, на операции? До завтрашнего утра не освободится? Нет-нет, мне не срочно, не нужно его отвлекать, вы что! Передайте просто, что звонил его давний пациент, хотел поблагодарить за оказанное лечение… Моё имя?.. Скажите ему, что звонил Гензель, и что у него и его семьи всё хорошо. Доктор поймёт. Спасибо… До свидания.       Инди завершил звонок и откинулся взмокшей спиной на стену коридора. Поднятая вверх морда уткнулась взглядом в выбеленный потолок, дыхание покидало пасть с негромким свистом. Сердце постепенно успокаивалось, живот отпускало, а на губах нашлось место улыбке — пускай и обессиленной.       — Живой… И дело своё не забросил. Значит, хоть кого-то миновало. Да уж, мы живём в интересные времена. Скорей бы уже пожить в скучные, а то сил моих акульих не хватает...       Спрятав планшет в карман и вновь ободряюще улыбнувшись своему отражению, скромный учитель истории, а по совместительству искатель приключений Инди Джоз вытер со лба пот, выпрямил спину и спокойным шагом двинулся в сторону лестницы — возвращаться к поиску пропавших учебников, чтобы хоть одной проблемой в жизни стало меньше. Проблем и без того был целый ворох, тяжёлый, как комья из выброшенного людьми в океан мусора, который часто глотают акулы в дикой природе, а потом мучаются резью в брюхе. Примерно такой ком постоянно ощущал внутри у себя и Инди, пускай эта боль и была лишь фантомной — что в Ёмакае, что в его собственной жизни всё резко вдруг пошло не так, и, если с бедами Ёмакая разбирались сейчас ёкаи куда сильнее и значимее никому не известной акулы, то счастье близких нужно было брать в свои руки.       Когда-то они с Синди были одни против всего мира, ютились у костерка в заброшенном домишке у моря, но с тех пор вокруг них появилось множество других ёкаев — не все из них могли помочь чем-то весомым, но каждый слегка ослаблял давление от фантомного кома, засевшего под рёбрами, и это помогало двигаться дальше. Шаг за шагом, без лишней спешки, но и не сбавляя темп. Одна ступенька лестницы за другой, даже если вершина казалась сейчас бесконечно далёкой. До тех пор, пока билось акулье сердце, надежда не имела право умирать.       «Просто дай мне ещё немного времени, Синди. Я спасу тебя, и всё станет так, как было раньше… Обещаю.»