Последствия

У Дазая трясутся руки. Давно такого не было. Если задуматься, вообще никогда. Сколько себя помнит, Дазай никогда не отличался эмоциональностью. Мир вокруг казался серым, люди не трогали, события не влияли. Дазай ощущал себя крошечной лодкой, дрейфующей вопреки всем законам природы против течения. Он шёл против потока и видел только маски, маски, бесконечные безликие маски на лицах кукол, бредущих в сторону, отличную от его. Когда он оказался под крылом Мори, когда стал членом Портовой мафии, ничего не изменилось. Куклы вокруг, безликие маски, и только единственное новое - красный цвет. Кровь, насилие, боль: всё это, появившись в его жизни, изначально окрасилось багрянцем и навсегда сохранило тона благородных вин, которые так полюбились Чуе. Но Дазай никогда не думал, что этот цвет сможет оставить хоть один росчерк, хоть один след на нём самом. Да, Дазай убивал и убивал часто, беспощадно, не зная сострадания и не мучаясь виной. Он делал свою работу, исполнял приказы, но помимо этого трясущиеся куски мяса сами по себе не вызывали в его душе никакого отклика. Живые или мёртвые - какая разница, если всё такое одинаковое, скучное, приевшееся? Дазай и подумать не мог, что однажды очередной кровавый росчерк всё-таки сможет - немыслимо - затронуть его самого. - Доволен? Голос Мори едва слышен, но льда в нём хватило бы на целый айсберг. Дазай не вздрагивает, никак не реагирует на бесшумно вошедшего мужчину, но не может не думать о том, почему в его душе всё содрогается, почему песок сыплется из многочисленных трещин; почему так болит в груди, когда он вспоминает о причине, по которой он и Мори вновь оказались в одном помещении, хотя Дазай мечтал не видеть этого человека в ближайшие лет десять, не меньше. - Должен признать, я удивлён, - продолжает Мори, будто и не ждал ответа; вероятно, это так. - Никогда бы не подумал, что ты поведёшь себя так глупо, Дазай-кун. Жизнь за жизнь? Ты не устаёшь преподносить сюрпризы. Дазай замирает. Плечи каменеют, позвоночник превращается в стальной стержень, дыхание обрывается. Даже когда лёгкие начинают кричать о необходимости вдохнуть кислород, Дазай не делает этого. Онемевший, он оглушён словами Мори, вложенным в них предположением о причинах произошедшего. О причинах, которые просто немыслимы, потому что... - Я забрал у тебя Оду Сакуноске, и ты решил забрать у меня Накахару Чую? Интересно, - роняет Мори. Нет. Нет, это не так. Совсем не так. Дазай хочет выплюнуть это Мори в лицо, но не может найти силы открыть рот. Он, прошедший через насилие по горам из трупов, не раз купавшийся в крови, не знающий страха и не чувствующий вины, чувствует царапающий изнутри ужас, пока слова Мори эхом крутятся и крутятся в его голове. Нет, он бы никогда... Он бы никогда. Жизнь Чуи - это другое. Это что-то важное, бесценное. Что-то, что стало очень дорого Дазаю за прошедшие годы. Как бы он смог посягнуть на неё? Как бы он смог... - Надеюсь, ты доволен результатом, Дазай-кун. Но не думай, что у тебя получится «удивить» меня ещё раз. Я глаз с тебя не спущу, пока Чуя-кун не придёт в себя. Шёпот Мори раздаётся над самым ухом - дуновение от веяния крыла смерти, о которой впервые не думается как об обретении долгожданной свободы. Он обходит Дазая по правой стороне, со стороны света, и его тень тяжёлым бархатом накрывает Дазая; цепкий взгляд лиловых глаз, впервые смотрящих на него как на грязь под ногами - жалость, смешанная с каплей разбавленного тенью затаённого удивления отвращения, будто Мори верил, что Дазай лучше подобного - заставляет судорожно вдохнуть. Дазай никогда, никогда не хотел быть хорошим для Мори, даже если их связали почти родственные узы, но впервые в жизни под этим полным снисходительного презрения взглядом он хочет оправдаться, хочет так сильно, что это почти причиняет боль. - Это не... - едва слышно хрипит он; и обрывает себя до того, как Мори успевает остановить его взмахом руки. Он не знает, что хочет сказать. Не знает, как облечь в слова то, что он чувствует. Мори ведь знает. Конечно, он знает. Он всегда всё и обо всех знает, особенно, когда это касается Порта или небезразличных ему людей. Дазай был ему небезразличен. Чуя был ему небезразличен. Мори должен был увидеть, заметить, что между ними зародилось что-то помимо дружбы и соперничества, что-то помимо желания придушить друг друга и обыграть друг друга, опередить по всем показателям, выиграть по всем параметрам. Если уж Дазай, безразличный к человеческим эмоциям, вечно теряющийся в пустоте «Исповеди», смог найти в себе эти чувства, проанализировать их и принять, Мори не мог не заметить. Что уж говорить о том, как легко прочитать Чую, который всегда был для них обоих открытой книгой. - Нравится то, что видишь? - спрашивает Мори, возвращая беспечный, почти медовый тон голоса, легко взмахивая рукой в направлении больничной койки. Дазай пытается сглотнуть, но во рту сухо, как в пустыне. Он ненавидит Мори за то, что тот ковыряется в его ране. Он благодарен, потому что чувствует необходимость в том, чтобы расплатиться болью за боль, кровью за кровь. Он был бы счастлив, если бы Мори отдал его Коё, разъярённой и готовой разорвать его собственными руками на куски после того, как она узнала о произошедшем. Но, что бы о нём ни говорили, Мори никогда не был жесток без нужды. Он выбрал разобраться во всём сам, и Дазай может найти в себе признательность, если задумается об этом, потому что вся эта история - это всегда было только между ними: между Мори, Дазаем и Чуей. - О чём ты только думал. Мори не спрашивает, больше похоже на блуждание в своих мыслях вслух. Он подходит к больничной койке и поправляет какие-то трубки, стучит пальцем по показывающему ритм сердца Чуи экрану. Чуи, который лежит на больничной койке белее снега. Чуи, который покрыт многочисленными синяками, порезами и гематомами. Чуи, у которого кожа и волосы обгорели. Чуи, который не приходит в сознание уже пятые сутки. Чуи, который лежит на этой проклятой больничной койке в таком состоянии из-за него и только из-за него, Дазая. - Я не хотел... Не хотел этого... - едва слышно, хрипя и почти задыхаясь, выдавливает из себя Дазай. Мори оказывается рядом очень быстро. Его пальцы - холодные, костлявые, цепкие - сжимают подбородок до боли, вздёргивая осунувшееся лицо вверх. Глаза в глаза, и Дазай впервые в жизни позволяет себе сбросить часть масок: лишь бы Мори, привёдший его сюда прямиком из камеры на нулевом этаже Порта, где Дазай всё это время находился взаперти под прицелом глаз и дул автоматов охраны, всё увидел сам; лишь бы Дазаю не пришлось пытаться объяснять тот безумный план, который он хотел претворить в жизнь перед своим уходом из Портовой мафии. - Он не должен был оказаться в машине в момент взрыва, - выдержав долгую паузу, в такт раздражающе мерному тиканью часов, озвучивает вывод Мори, продолжая сверлить его нечитаемым взглядом. - На что ты рассчитывал, Дазай-кун? Что он увидит взрыв со стороны? Какой в этом смысл? Какой в этом смысл? Дазай не знает. Он ничего, ничего не знает и не понимает. У него в голове каша. Он не представляет, не может вспомнить, о чём думал, когда закладывал взрывчатку в машину Чуи. Он хотел разозлить Чую? Он хотел уйти с помпой? Но как бы Чуя узнал, что это именно Дазай взорвал его машину? Зачем бы ему думать на беглого, как предполагалось на тот момент, напарника, когда у Порта и лично у Чуи так много врагов? А даже если бы Чуя и понял, то и в самом деле, в чём смысл? Зачем Дазаю был нужен этот план? Зачем он сделал это? Почему? Он не знает, а когда пытается понять самого себя прошлого, сделавшего всё это, видит и слышит лишь белый шум. - Он поправится? - единственное, что он может выдавить из сжавшегося до боли горла. Мори какое-то время удерживает его взгляд, а после отпускает и отходит в сторону. От его хватки на коже останутся синяки. Дазай рад этому: знак, напоминание. - Должен, - помолчав, отвечает Мори, вновь глядя на Чую, выглядящего таким непривычно слабым в окружении затирающей всё вокруг стерильной белизны. - Он сильный, справится. Но меня волнует его сотрясение и то, что он не приходит в себя. Утром мы с Элис ещё раз обследуем его и тогда будем знать лучше. - Что будет... Со мной? - тише шелеста листвы спрашивает Дазай, впиваясь взглядом в лицо Чуи, кажущееся кукольным и слишком маленьким из-за дыхательной маски. Он не беспокоится о своей судьбе и не считает, что заслуживает хоть чего-то перед смертью, если она ему уготована, но если бы ему позволили эту малость... - А что будет для тебя худшим наказанием, Дазай-кун? - улыбается ему Мори. Так выпускает все ряды своих зубов акула, подбираясь к обречённой жертве. Так выглядит дозволенная малость, и Дазай чувствует облегчение. И пусть он пытается его скрыть, пусть пытается изо всех сил, когда слышит перезвон металла оружия в коридоре, он знает, что покинувший палату Мори прекрасно понимает, что у него на душе. Охрана за дверью, цепь на ноге, камеры в палате, через которые за ним следят - вот его итог, и Дазай согласен с этим. Это уже обилие самой роскоши. Он мог бы сбежать, если бы захотел, но знает - они оба знают - не сбежит. Потому что это из-за подложившего взрывчатку в машину Чуи Дазая тот оказался на больничной койке. Потому что это из-за Дазая Чуя чуть не отправился на тот свет. Дазай и в самом деле не помнит, о чём думал, когда решался на это. Всё, что отпечаталось в его памяти, это как он решил, что всё-таки лично понаблюдает за действом, чтобы в последний раз насладиться эмоциями Чуи перед своим уходом. А потом всё пошло наперекосяк, потому что Дазай выставил таймер, а Чуя явился раньше, и всё произошло так быстро, что Дазай не успел остановить его, не успел вмешаться. В один момент он дёрнулся вперёд, чтобы окрикнуть его, а в другой выбежавший до этого на парковку Чуя уже прыгнул в машину и завёл двигатель. Из-за этого заряд сработал раньше времени, и Чую спасло лишь чудо в лице его чутья на опасность и отточенные жизнью в Сурибачи и жизнью в мафии рефлексы. «Смутная печаль» защитила его настолько, насколько могла, но что такое гравитация против взрыва, полного огня? Чую отшвырнуло взрывной волной из центра взлетевшей на воздух машины - будто распустилась железная лилия, и Дазай помнит только крики людей вокруг, панику и красный, вмиг окрасивший весь его мир. Теперь Чуя лежит на больничной койке: израненный, слабый, без сознания. Чуя лежит на больничной койке, а Дазай смотрит на него, и у него в голове пустота мешается с хаосом разрозненных мыслей. Он больше не думает о своём побеге из мафии. Он не думает о смерти Одасаку и о его предсмертном желании, о его наставлениях, о его совете. Нет, единственное, о чём может думать Дазай, это о том, что если бы его не было на месте событий, никто не вызвонил бы Мори и никто не оказал бы Чуе посильную помощь на месте, в чём Дазай преуспел благодаря близкому знакомству с «Порчей» и её последствиями. Нет, люди вокруг охали и ахали бы, звонили в скорую, может, снимали бы происходящее на телефоны, а Чуя в это время лежал бы на асфальте и умирал, истекая кровью. Если бы Дазая не было там, Чуя умер бы. Чуя умер бы из-за его выходки, а Дазай на пути к новой жизни, к «светлому» - смешно вспоминать - будущему даже не узнал бы. А что стало бы с ним, когда он узнал? Там, в своём «светлом» будущем, спустя годы? Может быть, в тот момент, когда по каким-то причинам начал бы планировать встречу с Чуей? Что бы он почувствовал, если бы узнал, что планировать нечего, потому что Чуя мёртв, мёртв давно - мёртв из-за него? - Прости... Прости меня, Чуя... - срывается шёпотом с губ.

- Доволен?

- Жизнь за жизнь?

- Нравится то, что видишь?

Слова Мори крутятся и крутятся в голове, и Дазай невольно задумывается о том, каким его на самом деле видит Мори, кем считает. Он дал знать, что понял мотивы Дазая, что понял его просчёт, его ошибку, что чуть не стоила Чуе жизни, но были ли его слова лишь попыткой надавить на больное или в них всё же была толика настоящего мнения о нём?

- Я забрал у тебя Оду Сакуноске, и ты решил забрать у меня Накахару Чую?

Нет... Нет, Дазай никогда бы так не поступил. Потому что, если оставить эмоции и личное в стороне, он понимает Мори, понимает весь план «Мимик» от начала и до самого конца. Будь обстоятельства иными, он бы поддержал Мори и остался на его стороне. Но даже если обстоятельства решили сложиться иначе, он бы никогда не посягнул на жизнь Чуи. Просто потому что Чуя - это Чуя, и Дазай никогда, он бы никогда... Звенья удерживающей его цепи, сковавшей ногу с ножкой больничной койки - единственный звук, что звучит в палате, когда Дазай неловко пересаживается вплотную к койке и осторожно опускает голову на её край. Взгляд его немигающих глаз устремлён на показывающий сердечный ритм Чуи монитор. Ледяные онемевшие пальцы осторожно сжимают безвольные перебинтованные пальцы Чуи. Он готов не спать сутки напролёт в своей «клетке», наедине со своей виной, лицом к лицу с последствиями, если это означает, что он будет первым, кто увидит, как Чуя откроет глаза. А Чуя откроет глаза, обязательно, Дазай в это верит. Он в это верит...

|End|