708А. Часть I
29 сентября 2024 г., 02:37
Слава хорошо помнит, как это началось.
Когда он остался без денег для съема жилья, ничего не оставалось делать, кроме как за бутылкой крепкого заболтать проректора по социальной работе - Владимира Александровича. Мужик он был знакомый и понимающий, поэтому по-тихому выделил Славе место в магистранском общежитии, куда попасть простому студенту было крайне тяжело. Машнов же поступил на магистратуру телекоммуникации и информатики после нескольких лет отдыха от оконченного бакалавриата. Возраст поджимал, в магистратуру не хотелось идти до последнего, пока не прижало - в должности вырасти он не мог из-за этой блядской корочки. И хотя в тот момент в его голове возникла мысль об адекватности руководства, если оно выдвигает такие требования, он по инерции и юношеской памяти (“да куда ты без образования! копейки будешь получать!”) подал документы. И, на удивление, был зачислен.
Приезжая по нужному адресу своего нового жилья, Слава обратил внимание на выписанную ему карточку: “корпус 2, комната 708А”. До этого он уже был в магистранском общежитии и знал, что в них блочная система: в блоке две комнаты на два человека (в народе “ашки”) и на три человека (“бэшки”), общая на пятерых кухня, ванна и туалет. На деле, это были шикарнейшие условия, так что он был рад. Пока смущало только то, каким будет сосед и насколько этот чувак будет адекватный.
Слава имел два требования к своему соседу: чистоплотный и подходящий ему по юмору. Сраться из-за грязи он не привык, но “хабаровская мужицкая культура” его зачастую выбешивала именно за презрительное отношение к мужской чистоплотности. В Питере, вроде, должно было быть с этим получше. Да и задерживаться надолго в общаге не хотелось, все же уже не 20 лет. С юмором у Славы тоже было в жизни тяжело: свою хлеборезку закрывать было трудновато (но он старался!), из-за чего натыкался он на ситуации разной приятности. Однажды, из-за неаккуратного словца, сказанного в шутку, пришлось совсем нешуточно тратить почти всю зарплату в частной поликлинике.
Вахтершей в холле общежития оказалась добродушная женщина средних лет, которая, сверив карточку и документы, сразу выдала Машнову связку ключей с оранжевым брелоком “708а”: один от входной двери в блок, второй от комнаты. “Скорее всего, это раньше была гостиница” - сразу пришла в голову мысль, когда Слава увидел узкие коричневые коридоры, светильники и длинные зеркала. Место явно отличалось от стереотипных студенческих общаг с двумя душевыми на этаж и облезлыми стенами - в таких местах он успел побывать вдоволь во время бурной юности. Немного поблуждав среди коридоров, он добрался до двери с цифрами “708” и приготовил на момент знакомства с соседями одну из своих дружелюбных и расслабленных улыбок. Обаять людей и завести если не друзей, то хотя бы хороших знакомых, он всегда умел.
Его блок оказался очень хорош: небольшой коридорчик; две двери справа, ведущие в ванную и туалет; дверь слева с буквой “Б” на двери, означающая чужую комнату на 3 человека и впереди его комната, рассчитанная на двоих. Ванная радовала свежим ремонтом и чистотой, наличием над раковиной зеркала, не испачканного каплями зубной пасты с момента жизни царя Гороха. В туалете же была туалетка, со стороны даже не похожая на наждачку за 8 рублей. Ахуеть.
Слава открыл свою новую обитель и внимательно осмотрел. Навскидку комната была квадратов 15, с длинным широким окном и синими плотными шторами. Стены были оклеены ненавязчивыми светлыми обоями, а чисто условно комнату можно было разделить на две части: на правую и левую. Справа находилась явно чужая кровать с серым покрывалом, на которой стопками лежали какие-то провода и наспех сложенные домашние вещи. Рядом с кроватью стоял стол с книгами, собранными в стопку листами А4 и, на удивление, то ли со свечами, то с благовониями. Интересно. Книг же на столе было так много, что первым позывом было подойти и рассмотреть, но усталость брала верх. В правой части боком стоял и шкаф, который был единственный на всю комнату, не считая маленьких тумбочек под зеркалом около входа.
Левая часть, как он понял, принадлежала теперь ему. Стол и кровать были очищены от лишних вещей, наверное, в ожидании подселенца его новый сосед все убрал. Это радовало. Пунктик про чистоту в Славиной голове пока с радостью закрывался.
— Ну что, Слав, надеюсь, мы свалим отсюда как можно скорее с минимальным уроном, — сказал сам себе Машнов и засмеялся, скидывая в угол комнаты свои вещи и желая поскорее лечь и подремать. О предстоящих знакомствах думать пока не хотелось.
***
Как он узнал позже, в соседней комнате проживало трое - Андрей Андреевич и два Вани. О том, что важный киргиз Андрей спустя время покинет их общажное гнездо Слава увидит совершенно случайно из твиттера, заметив свежую фотографию Андрея с новорожденным сыном и в новой квартире. Удивленно выругавшись и параллельно сделав скриншот поста для Мирона, он от души напишет поздравление новоиспеченному отцу, получив в ответ лаконичное «будь осторожнее с этими пидорами». Кстати о том, кто такой Мирон и кто такие пидоры. Вани совсем (почти) не напрягали. Были обычными соседями по блоку, как и большинство хомосапиенсов с трудом заставляли себя выносить невыносимый мусор, мыть тарелки и кружки из-под кофе. От них веяло каким-то братским уютом, причем сразу от обоих. И пусть они зачастую были пьяны либо на “пол шишечки”, либо “в усмерть”, дебоширами назвать их быть невозможно. Слава к Ваням быстро проникся, а один ему и вовсе показался родственной шебутной душой: такой же по-угарному развязный и склонный к отвратительно смешным гейским шуткам. Ну точно, Славкин человек! Хоть и бегло Машнов всегда приходил к выводу, что живи они вместе, он бы не выдержал и вздернулся через месяц, потому что это было бы уже слишком на один квадратный метр. А Федоров Мирон Янович - его сосед по комнате, производил впечатление вполне благополучного человека с карьерой, достатком и характером, а также был старше Машнова на несколько лет. Федоров был приятным человеком, поначалу не доставляющим никаких лишних хлопот. Адекватно отреагировал на подселение новенького, в меру и по делу возмущался уменьшенным личным пространством, а после пожал руку новоиспеченному соседу и принялся освобождать пару полок. Мирон выделил ему две из положенных Славе четырех - объяснил это коротким выразительным взглядом, означающим “мне они нужнее”. Вещей у того было и правда много, из-за чего стало немного неловко за наличие лишь одних штанов в своем ежедневном арсенале. Новоиспеченный сосед уже с самого начала в Славиной голове начал претендовать на гордое звание модника, потому что выглядывающие из шкафа джинсы в ромашку и штаны битого рубероида не могли оставить равнодушным. Питерский контингент не переставал удивлять. Куда он только ходит во всем этом? Спрашивать это он постеснялся. Пока. Но Янович его сразу зацепил, как человек. Ему были характерны слегка надменная излишняя дружелюбность и некоторая странность. Сначала Слава подумал, что ему показалось, но нет, Мирон был и правда рад подселению к нему соседа. С первых дней охотно вовлекался в разговоры, показал ему все свои книги, а также постоянно пытался чем-то подкормить из своих многочисленных доставок и покупок быстрого питания. Пункт с тягой соседа делиться едой особенно радовал, потому что готовить ему на неудобной общажной кухне совсем не хотелось, а недо-кудрявый (так его ласково называл в голове Слава из-за коротких волос, выразительно крутящихся в подобие кудряшек) вообще не умел готовить. Зато у того явно были деньги на готовую еду. Слава еще тогда оставлял незаданным вопрос, постоянно крутившийся у него в голове. Почему при наличии денег тот живет в общаге в какой-то, а не снимает хорошую квартиру? Этот вопрос обрастал с течением времени новыми дополнениями, потому что выяснилось от соседа Вани, что тот за свои деньги сделал полноценный ремонт в блоке. Даже ванну поменял, потому что любил в ней лежать, а старая была ржавая. Ну принцесса. В общем и целом, сосед был странный, но очень забавный. Любил громко разговаривать и смеяться, сосредоточенно работал в ноуте и огрызался, когда его отвлекали, постоянно черкал что-то на листах, жег на ночь всратые благовонии, много читал, пил пиво, курил иногда в окно. В один из таких вечеров в первый месяц после подселения, выпуская дым в окно, с умным лицом ведающего старца он сказал Славе: — Жить вдвоем - значит вместе решать проблемы, которых не возникло бы, если бы мы не начали жить вдвоем. Именно тогда, наблюдая за этим пафосным ебалом, которое час назад неприлично громко угарало с видео времен передачи файлов ИК-портом, а два часа назад на свой страх и риск пробовало молоко, чтобы не дать соседу пропавшее, Машнов понял, что скучно с этим человеком ему не будет. А возможно, так у него появится и первый хороший друг в Питере.***
Жизнь в одной комнате шла своим чередом. Оба работали и учились, в перерывах дома ели какую-то херню, добытую Мироном из разных доставок. Слава успел обзавестись девушкой в одной из студенческих тусовок, поэтому несколько раз в неделю исправно поднимался на два этажа выше в комнату студентки 2-го курса - Кире. Исправно покупал упаковку презервативов, бутылку “Лыхны” и коробку конфет. Но ночевать уходил в свой блок, потому что подобные встречи хоть и были приятны, быстро выматывали и начинали требовать дополнительных моральных усилий. Такой роскоши в свободном доступе не наблюдалось. Поэтому в очередной свободный день Слава отписался, что сегодня есть дела, поэтому прийти никак не получится. А дела были и правда важные. Выходной соседей в комнате 708а за последние две недели совпал только второй раз, в который Слава решил научить соседа делать то, о чем Мирон постоянно ныл ему по вечерам - голубцы. Дай голодному готовые голубцы и он будет сыт один вечер, дай ему навык их стряпать, он будет выебываться этим вечно. Так и порешали. Машнов очень любил наблюдать за соседом, старательно осваивающим новые навыки. Все же, Слава со своей направленностью технаря стал для него постоянной логической задачкой. Мирон стал подтягивать свои знания в незнакомой сфере, задумчиво пялился в ноут младшего и даже пытался где-то подсказывать, хаотично водя указательным пальцем по монитору. Подсказывал неверно, потому что нихуя не понимал, но эту дурную привычку у него и топором было не высечь. Исходя из всех переменных, Машнов решил не заходить в море постепенно, начиная с легких блюд, а прыгнуть в воду с разбега, поэтому в комнате прозвучало строгое Славино: — Тебе надо купить лук, морковь, капусту, томатную пасту и фарш. Я буду учить тебя жить взрослую жизнь. Он искренне старался не засмеяться от замеревшего лица напротив, которое явно отрабатывало пути отступления. На лбу бегущей строкой отобразились “у меня неожиданно появилась работа”, “может лучше заказать пиццу”, “нет спасибо, я не голодный” и “нахуй сходи”. — Может, мы хотя бы вместе сходим? Я же явно какой-нибудь хуйни притащу, — жалобные голубые глаза уставились на соседа. Успехом было то, что сопротивления самой готовке, кажется, на наблюдалось.Тактика себя оправдала: давать сразу нереалистичные задачи, чтобы в итоге, на контрасте, он согласился на меньшее (изначально задуманное). Слава мысленно ликовал, внешне же недовольно накидывал на себя толстовку. — Пошли. Ты платишь за продукты, демо-версия кулинарных уроков пока бесплатна. С тебя Киндер буэно. Два. Славе понравилось быть с Мироном немного наглым и развязным. Впервые в жизни он открыл в себе какую-то суку, о которой раньше догадывался лишь поверхностно, да и повода с ней познакомиться не наблюдалось. Сосед же с первых недель совместного проживания стал понемногу, но баловать, с чем обычному Хабаровскому пацану столкнуться было непривычно. Во-первых, у Федорова была привычка делать комплименты, когда ему что-то нравилось. Его глаза были способны загораться на интересные тезисы Машнова во время диалогов и споров под утро, когда оба не могли заснуть из-за сбитых режимов. Он с уважением мог залипать в его ноутбук с кодом, лежа на соседней кровати. Ему явно нравилось, что Слава в чем-то очень хорош. Во-вторых, что было более неожиданно, Мирон явно умел ценить чужую красоту и ей наслаждаться. Делал комплимент и Славиным рукам, и густым волосам (по мнению остальных, постоянно находившемся на голове в непонятном хаосе), и глазам, однажды назвав их “лисьими”. В третьих, явно заботился о комфорте соседа. То еда, то подгон какой-то лишней бамбуковой подушки, то просто какие-то мелочи. На широкие жесты он был мастер. Славе явно было приятно. Обескураживающе, непривычно, но приятно. Это расширяло как границы ощущения себя, так и границы его поведения со старшим. Он по жизни и так иногда совсем не следил за тем, что говорит, особенно когда втягивался в споры. Здесь же его качества наложились на какую-то “сучкастость”, прости Господи, как он это про себя называл. Оправдывал он этого тем, что, во-первых, он младше и беднее, а во-вторых, со снисходительной пафосной заботой Федорова иначе было нельзя. Плюсом было то, что он теперь задумывался, что, наверное, является симпатичным. А также то, что он знал, что в любой момент может поесть Киндер буэно. Да и заботы такой даже дома с родней он никогда не получал. Но все равно это все было неловким. Сходив в магазин и худо-бедно начав процесс приготовления, Слава понял, что родившаяся и непроизнесенная шутка про семейную пару, стряпающею совместно ужин, крайне неактуальна, потому что общажная кухня превратилась, скорее, в полосу препятствий и совместного раздражения. Сам он забыл, как правильно размягчать капусту, чтобы получить в них завернуть фарш, дал старшему неправильную последовательность действий, а сам потом говнился на результат. Федоров материл его на каждом этапе и раздраженно выдавал комментарии о том, что учить другого тому, в чем ты сам нулевый - по меньшей мере свинство. Слава держал лицо и парировал тем, что это его еврейские руки ничего сами сделать не могут, а только способны чужими плодами питаться, вот ничего и не получается. Сам же бегло пытался нагуглить правильную последовательность приготовления и не выставить себя идиотом. Тяжело. В итоге не выдержав своего и чужого неумения, Федоров, поднимая кочан капусты и смешанные в непонятных и явно неверных пропорциях продукты, выкидывает всё в черный мусорный пакет, уже и так набитый тарами из-под чужих продуктов. — Либо знаешь, умеешь и доказываешь, либо не лезь большей с такой хуйней, я тебе серьезно говорю, — Мирон, явно сдерживая резкую злость и раздражение, выдыхает, ополаскивая руки под краном, — Пожалуйста. Так Слава постепенно стал прощупывать границы дозволенного. А еще строить в голове график зависимости вспышек чужого раздражения и закидывания после этого несколько пилюль, как по волшебству вытаскиваемых соседом то из спортивных штанов, то из любого другого элемента гардероба.***
Шампанское, помноженное на виски, вскружило голову. Было радостно и хорошо, а ледяной неожиданный дождь, сопровождавший их от метро до дверей общежития, только добавил настроения. Смеясь и перекидываясь шутками, они завалились в ванну, садясь вместе на бортик и закатывая штаны, чтобы поскорее полить замерзшие ноги горячей водой. Инициатива была Мирона. — Мы в детстве с пацанами ходили в лес по весне, когда оттепель начиналась. Там дерево поваленное было, так мы на спор по нему должны были пройтись и в воду не упасть. Как каждый раз ходили, так каждый день мокрые по пояс и возвращались. А потом к другу заваливались компанией, в ванне сразу все толпой ноги почти кипятком обмывали, чтобы не заболеть. Он был единственный, у кого ванна нормальная была, — Мирон увлеченно тараторил, перебирая ногами под горячей водой. После пьяно и громко засмеялся, — А ведь не заболели ни разу. Даже в лесу хуй не отморозили по пояс в воде. А сейчас лишний раз под кондеем посидишь и все… аля-улю. Слава завороженно смотрел на соседа, такого пьяненького, веселого и со всратыми историями из детства. Хотелось как можно больше у него узнать: и как он детство проводил, и как первый раз пиздюлей получил, как поцеловался в первый раз. Красивый такой сейчас перед ним, молодой, шутливый. Ногами еще своими в его упирается, задевает. — Славка, какой ты пацан крутой. Как душа моя родственная, так хорошо с тобой, пиздеть бесконечно хочется. Речь структурировать слабо выходит, – Мирон похлопал его по плечу, сидя вплотную на бортике ванны. Подвинув душ, он направил поток воды на чужие крупные ноги. — Промокли мы с тобой на славу, — разроpился смех обоих от тупости каламбура, — что бы еще нам на славу сделать? — Тихо-тихо, на Славу ничего делать не дам, Кира не поймет, — младший возмущенно проговорил, отодвигая свои ласты от босых Мироновских ног, оборачиваясь в поисках полотенца. Почему-то, ситуация резко и не вовремя смутила. Нахождение вместе в маленькой ванной, с соприкосновением ног и легким опьянением стало казаться интимным. Но приятным. Федоров перед ним все еще выглядел красивым. — Слав, а давай фильм посмотрим? Спать все равно не охота, а из-за работы уже давно ничего не смотрел, — Мирон также потянуться за полотенцем, ровным голосом подкидывая варианты, как продолжить вечер и растянуть долгожданный выходной еще на пару часов, — Можно будет кровати сдвинуть, а ноут поставить на мой стол, вообще удобно будет. И “Плетеного человека” 73-го года можем глянуть, один из моих любимых, как раз обсудим. Пока градус внутри поднимает градус философии снаружи. По сути, напрягаться не стоило, но и не напрягаться не получалось, а отказаться было бы максимально странно для себя. Продолжить вечер хотелось, побольше послушать соседа и наговорить ему своих мыслей хотелось вдвойне. — Сука, уже чувствую, как будешь нудеть весь фильм. Погнали. Сдвигать кровати, под которыми пыли и всратого мусора оказалось на целую цивилизацию; ставить ноутбук под таким ракурсом, чтобы никому не отсвечивало; пытаться лежать так, чтобы быть не слишком близко к соседу, но и не лежать на отшибе - всё это оказалось для Славы даже занимательнее фильма. Правда, бодро пролежав и прокомментировав только завязку сюжета, Мирон подкатился к чужой руке, широко зевая и укладывая свою голову на теплое тело, откуда смотреть в экран было явно комфортнее. Зевнув еще несколько раз и заразив этим младшего, Мирон прикрыл глаза, удивительно быстро и без единого комментария отрубаясь. Ну ахуенно устроился. Проделав акробатические трюки высшего пилотажа, Слава дотянулся ногой и хлопнул стопой крышку ноутбука, стараясь сильно не шевелить рукой. Значит, сегодня спим так.***
Совместные просмотры фильмов, уже без сдвигания кроватей, но с нелепыми попытками уместиться на одной полуторке, стали привычным времяпрепровождением редких совместных в комнате выходных. Однажды прозвучавшая шутка Мирона про необходимость объятий для здоровой работы психики взрослого человека стала удобным оправданием, уже из недели в неделю используемая. Но Слава дебилом себя никогда не считал. Проблемы самокопания стали возникать в тот момент, когда времяпровождение с соседом стало восприниматься как обман Киры, потому что с Мироном он чувствовал от себя крайнюю моральную вовлеченность и повышенную тактильность. Еще с истерик своей бывшей девушки Саши он уяснил: это недвусмысленные признаки измены. А изменником он быть не хотел. Слава не понимал, как это. Вот будь у Мирона в паспорте «Ж», а между ног пизда, он бы еще понял. Ну, втюрился, или захотел просто, поэтому теперь так ластится и хвост распушил, банальная биология. Но в его личной теории межличностных отношений с другими людьми, комбинации «привлекает другой мужик» не существовала. У других - пускай, а у него - нет. Это подталкивало на мысль, что возможно существуют другие виды отношений, не просто дружеские или братские. На задворках сознания проклевывалась мысль о том, что другой парень ему может быть интересен (но только поверхностно!) не только в платоническом смысле. Никому же не запрещено просто разок подумать об этом, ведь правда? Он иногда, достаточно давно, чувствовал что-то отдаленно похожее. Когда засматривался на девушек своих друзей, стыдя и оправдывая себя, когда представлял их во время дрочки. Или когда испытывал укол неправильного возбуждения от эротических мыслей о родственниках. Но все это было сопровождением подростка Славика с бурлящими гормонами, а что было намешано здесь - непонятно. Зачастую он винил в этом некую женственность натуры Яновича, с этими его глазищами и манерностью. Но его же самого часто стебали за «бабскость привычек», не значит же, что каждый говорящий это его мельком на горизонтальной поверхности представил? Дай боже, чтобы нет. А соседа он, увы, представил. Несколько раз для точности, но абсолютно неконтролируемо. Какая-то казнь чужой харизмой. Но оставляя свои гетеросексуальные терзания, Слава больше волновался о том, что Мирона очень хочется видеть своим другом на долгое время после выпуска. Сосед никогда не раскручивал тему разговора про дальнейшую их судьбу после выпуска. Будут ли дружить, общаться? Ходить друг к другу на хаты и пить пиво под очередной фильм? Банальные вопросы, которые Машнову въебывали мозг. Привязывался он обычно сильно и надолго, а здесь же игра могла оказаться в одни ворота. Во-первых, вне комнаты Мирон почти никогда не брал трубку и не отвечал на его сообщения. Либо реагировал очень сухо. Во-вторых, из мозаики разрозненных диалогов складывалась картина, что у того долгие и крепкие связи не приживались. В третьих, Федоров явно считал его недостаточно повидавшим жизнь пиздюком, хоть и достойным заботы и долгих разговоров, но недостойным серьезного и равного к себе отношения. Настроение Славы портилось еще и из-за маячивших на горизонте длительных выходных, на которые он должен был укатить к себе на Дальний Восток, а через пару недель после его приезда в Питер укатит уже сам Мирон. С одной стороны, это не может не радовать, ибо есть время задуматься. С другой стороны, Федорова очень хотелось видеть своим близким другом, а расстояние могло помешать держать контакт. Поэтому вещи в день вылета он собирал неохотно, но с надеждой на оправдание лучших ожиданий.***
Бьющая набатом мысль в голову подтверждалась - как только они с Мироном разъедутся, их общение сойдет на «нет» буквально сразу. Это стало кристально ясно По приезде в Хабаровск Слава писал ему каждые пару часов, прикрепляя медиа ко всему. Вот здесь кружок в телеграмме на фоне кинотеатра, куда его водила мама; здесь фотография заброшки, где ему впервые отсосали; а здесь просто размышления о судьбе российской глубинки на фоне уставшего лебедя из колесных шин. Искренне хотелось делиться своим состоянием, получить в ответ шутку, подъеб, удивление, да что угодно. Когда шли часы, а галочка прочитанности так и не двоилась, он переслал сообщения Кире, желая получить хоть немного внимания и ласки. За несколько дней долгожданный отдых превратился в тоску, приправленную разочарованием от безразличности соседа и собственных ожиданий. Сообщения он удалил из их диалога и, честно признаваясь себе, испытал некоторое облегчение от утверждения в своей правоте, что на теплую надежную дружбу здесь можно не рассчитывать. Мирон его просто не воспринимает всерьез. А тогда зачем унижаться и просить внимания, когда у него есть другие друзья и Кира? Кивнув самому себе, Слава в последний раз взглянул на диалог (чисто случайно!), после откинул телефон подальше с твердым намерением хорошенько выпить с бывшими товарищами. «А норм что я уже скучаю по тебе? Так же у всех соседей да?» Без пьяных необдуманных смс в ту ночь не обошлось.***
Блок общежития встретил его странной абсолютной тишиной, Слава, разуваясь в коридоре, прислушался и к звукам из своей комнаты. Тоже пустота. Дверная ручка не провернулась, поэтому пришлось доставать ключи из самого дна бездонного рюкзака. 708а встретила еще более странной чистотой: нигде не валялись вещи, столы совсем не пыльные, запах Мистера Пропера, идеально заправленные кровати. Было заметно, что помыто даже зеркало. Без разводов! Зато к нижней части деревянной рамы был приклеен стикер с Мироновским почерком: «Welcome домой. На нижней полке морозилки есть вареники с картошкой. Ешь» Живот скрутило от щемящей нежности проявленной заботы. И внимательно подсунутых вареников. Тревожность Слава почувствовал сразу после сна, который вроде как должен был помочь ему отдохнуть после долгой дороги через всю Россию. Сквозь пелену проходящей дремы было слышно чужое сбитое и порывистое дыхание. Слава слегка приоткрыл глаза, ровно настолько, чтобы видеть происходящее, но скрыть свое пробуждение, но даже так открывшаяся перед ним картина была беспокойной. Мирон за время его отъезда заметно похудел и осунулся, выглядел до безобразия… не таким. — Привет, — обозначил свое бодрствование Слава, высовывая голову из-под одеяла, — все норм? — Привет, Славик, — уголки губ старшего приподнялись, а сам он поднял взгляд с небольшими залежами черных кругов под глазами, ненадолго отвлекаясь от быстрых ударов по кнопкам клавиатуры, — бодро 9 тыщ километров перенес? — Тебя по дороге не видел, а выглядишь так, будто ты их лично пешком прошагал. — Шел за ней в неволе, — напел Федоров, вернувшись к энергичному набиранию текста на клавиатуре ноута, — отдыхай дальше, я все равно сейчас ухожу. Мирон поспешно отставил ноутбук на покрывало, после чего в несколько широких шагов преодолел расстояние комнаты, выходя в коридор. Послышался звук выключателя и привычно гудящих труб в туалете. Слава, обычно не особо отчаявшийся желанием заглядывать не в свои личные вещи, дождался щелчка перевернувшегося замка в туалете, а затем повернул к себе чужой ноутбук, тупо уставившись в неяркий монитор. На нем, в открытом документе блокнота, было напечатано развернутое и емкое: “ызцла таовз зкщадльлвл вры заоволызкз ывицоцща ыдртриаогщ цдковт аоарушущза втрызцза арумцлаза араовзцхз-й аруазвтовз кзцхвла”. И так на половину страницы. Пробежавшись глазами еще раз и не найдя никакого тайного смысла, Слава отвернул ноутбук и с тупым выражением лица проморгался. Что блять? Он просто сидел рандомно клацал по клавишам?***
Сколько Мирон себя помнит, это всегда было рядом, всегда было частью его души. Оно прячется за улыбками, делами, хорошими книгами и захватывающими фильмами, вкусным ужином. Но когда считалочка заканчивается, мозг говорит заветные “раз, два, три, четыре, пять, я тебя иду искать” и Оно сново оказывается рядом. Оно всегда его ждет, охватывает так уютно и по-домашнему ледяными пальцами, смыкает пальцы на шее и перекрывает доступ для выхода живого. Хочется перестать существовать или приложить руку к прекращению существования всего вокруг. Оно может прийти к нему резко, без предупреждения, обвивая от пяток до макушки. В этот раз Мирона застали врасплох прямо в момент работы за ноутбуком и параллельном перекидывании подъебами со Славой, который буквально за час до окончания регистрации на посадку собирал портфель в Хабаровск. Федоров вообще был удивлен, что новость об отъезде соседа он не воспринял как проходную информацию. Или как радостную весть о неделе спокойствия и привычного ритма жизни, в которой он может водить студенток к себе в комнату или дрочить в любой удобный для него момент. Новость об отъезде напрягла, но, наверное, потому, что она была неожиданна. По крайне мере, объяснение себе было дано именно такое. До этого напряжение уже вызывал тот факт, что стадия комфортного состояния подзатянулась. Такая тишина бывает только перед накрыванием с головой новой волной, полностью сбивающей с ног. Он перестал чувствовать что-либо. Зарождающийся трепет, стремление перенести на лист свои идеи - это все будто умерло, так и не успев дать полноценные ростки. После отъезда Славы, сообщения соседа отдавали только одним - навязчивостью. Не желая выслушивать дополнительное мозгоебство по поводу своего игнора, Мирон ставит скрытый режим своего онлайна в телеге и принимает решение не заходить в другие соц.сети, где он смог бы палить свою активность. Сообщения множатся в чате буквально с каждым часом: он мельком увидел присылаемые ему кружочки из Хабаровска, какие-то фотографии. Понимания, зачем ему это, абсолютно не наблюдалось. Зато стало ясно как день, что Славу он подпустил слишком близко, раз тот так эмоционально привязался и не мог неделю провести полноценно погруженным в свой город. Мирон почувствовал раздражение. В целом, это было ожидаемо, да. Открыться больше необходимого абсолютно неподходящему для этого человеку было полным вздором. Следующим тревожным звоночком стал полностью сбитый режим. Вдвоем в комнате они всегда вставали примерно в одно время, потому что продолжать спокойно спать, пока в метре от тебя пытается что-то осторожно взять и не разъебать проснувшийся мужчина, было невозможно. Так в привычку и вошли подъемы до 10:00, влекущие за собой и более раннее желание лечь в кровать ночью. После отъезда Славы Мирон в первую же ночь просидел до утра, а проснувшимся себя обнаружил только к двум часам дня. На следующий день уже к трем часам дня. Тенденция сохранялось. Спать не хотелось абсолютно, но и спать хотелось неимоверно. Подавленное настроение и стремление скупить все доступное в соседней круглосутке сладкое и чипсы с бухлом радости не добавляли. Мирон понял, что к нему без стука в 708а пришла депрессивная фаза.***
У Мирона абсолютно не получалось сосредоточиться на буквах на мониторе. Еще тяжелее было прервать хотя бы на минуту поток накатывающих мыслей: тревожных, пугающих, выводящих из себя. Зацепиться за одну и клубком раскрутить ее, чтобы решить и забыть не выходило. Запястья по-родному начали зудеть, поясница покрывалась испариной, а внутри формировалась чистая и выгравированная агрессия. Экзистенциальная пустота всегда выводила его на конфликт либо с самим собой, либо диктовала ему кидаться на других. Жизненную бессмыслицу на уровне рефлексов он мог заполнять только таким образом. Руки неосознанно потянулись к листу бумаги на столе, на котором Слава тестил палитру акрила. Сжать, скомкать, оторвать кусок. Повторить. Вспомнить каждый косой взгляд, нечестные по отношению к нему поступки семьи, друзей, соседа. Повторить. Вспомнить из бесконечных новостных сводок разрушенные города, лица людей, искаженные страхом и отчаянием. Повторить цикл. В чужих рассказах на страницах с детства любимых книг герои почти всегда знали, как поступить. На уровне рефлексов они выбирали нужный путь, знали, чего они хотят и ради чего преодолевают драконов - как мнимых, так и настоящих. Но природные инстинкты Мирону ничего не подсказывали, а зов и вековой опыт предков оказался бессилен перед личностным кризисом и тонн ненужной информации, поступающих в его голову ежедневно. И тут либо делать то, что делают другие, либо делать то, что нужно для других, чтобы не сойти с ума в одиночестве в лаборатории жизни, в которой пытаешься весь свой путь смешать уникальное зелье. Он тихо, но надрывно засмеялся с этой аналогии, потирая свое лицо ладонями. Пришло в голову воспоминание, как он пытался за Славой сделать голубцы. Какая тут блять лаборатория жизни, если все выстраданные смеси идут на мусорку к червям. Сосед сидел за своим столом в наушниках, стуча по клавишам и двигая в такт головой, совершенно не разделяя страданий в двух метрах от себя. Мирон совсем недолго посмотрел на него, после же резко отвернулся, с еще более побитым видом уставившись вперед в одну точку. Это стремление к смыслу убивало. Непонятна тяга к проживанию чужой боли от несправедливости, войны и прочих радостей земной жизни добивало. Все сильнее зудящие руки, сдавленная боль в области груди и прогуливающийся по телу жар вводили в панику, ему срочно было необходимо найти убежище. Спрятаться от себя и от чего-то непонятного, щелкнуть переключатель. Он тихо сполз на прохладный пол, после поколебался пару секунд и вдоль комнаты боком подлез головой под чужой рабочий стол, руками обхватывая чужие щиколотки. Сердце глухо отбивало чечетку, с каждой идущей секундой этот импульс казался все более правильным. Мирон перевернулся, укладывая голову на Славины стопы, руками все так же в крепком замке удерживая внизу длинные ноги. Под столом было темно, поверхность пола охлаждало тело, мозг все больше уходил от разумных рассуждений. Пальцы чувствовали вмиг появившиеся напряжение в Славиных мышцах. Зуд в руках сходил на нет. — Мир…он? Славин голос звучал напуганно и тихо. То, что сначала казалось забавой и шуткой, которую сейчас выкинет сосед, перестало таковым ощущаться через доли секунд. Взглянув вниз, он не видел чужого лица, скрытого за деревом рабочего места, но чувствовал настроение и состояние по атмосфере, хватке чужих пальцев и беспомощного ощущения макушки Федорова собственными пальцами ног. Это пугало. Мирон был совсем не тем человеком, который будет вести себя как дворовая собака, выброшенная на улицу и прикормленная костями. — Пожалуйста, давай переляжем на кровать. — Только на твою. — Хорошо, — собственный голос звучал инородно. После последней фразы внизу ничего не изменилось, тепло человеческого тела так и согревало ноги, — пойдем. Слава встал и отодвинул стул, после аккуратно опустил руки на тело Мирона, ненавязчиво его поглаживая. В моменте он решал вопрос: поднять или не поднять его на руки, чтобы отнести на кровать? Насколько это будет «за гранью»? Пока Слава думал, тот уже уверенно, но все так же передвигаясь по полу переполз к кровати соседа, раскинув руки в приглашающем жесте. Быстро сообразив, на манер большой ложки он обхватывает старшего, медленно поглаживая того по голове и спине. Рефлексировать произошедшее пока не хотелось. - Мир, ты горишь, - большими руками обхватывая чужую умную головушку, обеспокоенно произнес Слава, но что-то внутри подсказывало, что приписать ему простуду сейчас было бы ошибкой. - Уже бы сгореть окончательно к хуям тогда. - Мирон говорил медленно и тихо, макушкой утыкаясь в теплое тело рядом, будто ища защиты. Младший не прерывал чужую речь, настроившись полностью на готовность внимательно слушать, не спугнуть. - Я чувствую бесполезность во всем, что я делаю и пресловутый стоицизм не помогает. Думаю, он хорош для тех, кто живет в идеальном мире, где нет болезней, страданий и поглощающего всё негатива. Но все мои самокопания отдают нафталином, потому что нахуя все это, раз это не помогает ни мне, ни кому-нибудь еще. Будто проволока сковывается вокруг горла, а я и ничего с ней поделать не могу, кроме как сидеть и размышлять об этом, - Мирон остановился, сглатывая слюну и формулируя дальнейшую мысль, - И это отдает дикой никчемностью. Чаще всего, мы сами себе признаться не можем в элементарных вещах и кислородную маску сначала на свою жизнь надень, а потом стараться ее натянуть на общество. Я нихуя не делаю. Я не выполняю свои обязательства. Не могу доделать то, что обещаю. И не могу помочь ни себе, ни другим. – Ты ебу дал? Что в твоей голове вообще, эй? – Слава обеспокоенно перевернулся, сгребая старшего в свои руки. Параллельно с легкой накатывающей паникой от произошедшего, на свой стыд, он почувствовал и удовольствие сопричастности к Федоровской проблеме. Он обратился к нему, пусть и в такой нестандартной и извращенной форме. В ноги к Славе по своей воле еще никто не падал, а в совокупности с аурой жертвы, сопровождавшей соседа, это вообще выглядело скорее как хрестоматийный сюжет. – В голове насрано. Ответ Мирона был лаконичен, тоном, требующим окончание диалога. Рассказывать что-либо еще он был не намерен – впереди еще много дней терзаний и так из-за рассказанного слишком многого. А для Славы началось хоть какое-то прощупывание этого человека изнутри.***
Мирон дома находиться не любил. Несмотря на более комфортные условия в родительском доме, отсутствие постоянной потребности «добывать» себе еду, расслабиться здесь он не мог никогда. Он так долго выкраивал себе новую личность - сильную, независимую, свободную от семейного ошейника, что возвращение в место периода его слабости всегда проходило болезненно. Мама душила своими печальными несчастными глазами, а отец безучастностью и неким подобием презрения. Первый два дня Мирон мог вывезти на превалирующих позитивных эмоциях, а вот дальше - нет. Дни дальше начинали походить на каторгу, хоть и отправлен он был не в Сибирь и не на Дальний Восток. В этот раз вышло также. В первый день он с удовольствием ел мамин борщ и голубцы, слушал за семейным столом рассказы о мелких проблемах на работе отца и его нерадивых студентов. После лежал на своей старой кровати и думал о том, что все же, хорошо вот так - уехать куда-то в безмятежность, где тебя, вроде как, любят. Во второй день доедал голубцы и за ужином начинал отвечать на старые добрые нападки: не думает ли он все же пойти в науку; не планирует ли перебраться к ним; жизнью он распоряжается не как положено; девушки нет, а прошлая была не еврейка, что до сих пор их немного беспокоит; не беспокоит ли людей вокруг, что его татуировка как у зэка. Лист ответов на эти вопросы у него готов уже который год. На третий день уже становилось невыносимо. Взгляды, интонации, упреки и, кажется, нелюбовь. С возрастом он осознал, что он далеко не простой славный парень, который стал жертвой обстоятельств и каких-то не таких родителей. Он часто думал о том, что другие-то дети жили намного хуже. В семьях его знакомых нередки были отцы-алкоголики или наркоманы, отцы пиздили матерей, а совместно все пиздили и своих чад. Его же семья, в силу своей лицемерной интеллигенции, измывалась над ним иначе, но лучше от этого не становилась. Также часто он думал о том, что возможно сам стал причиной такого отношения, ведь сколько себя помнит, столько в его голову била набатом мысль об отвращении к своим родителям. Ему не нравилось буквально всё. И с возрастом это не прошло, а лишь укреплялось, обрастая новыми аргументами. Самый большие противоречия у него были с тем, чью ролевую модель, по логике, он должен быть впитать. В отце он не выносил его слабость и мягкотелость, сосредоточении на абсолютно бессмысленных вещах. И как бы он это от отца не скрывал, до конца истинное отношение никогда не утаишь, а по законам мироздания, в ответ к себе получишь такое же отношение. Так и случилось, поэтому вина была явно взаимной. Раньше при накатывании этого сумбурного состояния он впадал в большое уныние, ведь при уезде обратно в Питер ему будет не легче в одинокой комнате. В этот же раз, при появлении в его жизни соседа с шилом в одном месте, мысль о Питере вызывала искреннюю улыбку. Все же, ему стало и правда с ним лучше и веселее, хоть и было тяжело себе в этом признаться. Славка его сильно притягивал. Мирону в жизни тяжелее всего было найти ощущение “дома”. Он много скитался по съемным квартирам, по женщинам, с которыми пытался построить быт и сразу позвать их замуж. Как только появлялась надежда на то, что в его душе наконец щелкнуло и вот тот самый уют, в течение короткого времени это чувство уходило, сменяясь разочарованием. Дом он найти не мог. Славу своим домом он назвать не мог, это было бы смешно и пошло. Но в их небольшой коморке он чувствовал себя спокойно, расслабленно и, чаще всего, был весел. Сосед был явно хорошим человеком, способным строить более долгосрочные отношения и крепкие связи, что притягивало. Этого-то ему и не хватало. Когда что-то шло не так, он просто уходил, обрывал контакты и оставался в глупой обиде на человека, что тот не смог с ним построить такие отношения, которые хотелось. Он втайне злилися на всех, кто его окружал. За отсутствие у них достаточного титанического напора и уверенности, чтобы сломать все преграды в Мироновской броне. А Машнов напирал ненавязчиво, но ощутимо и явно хотел стать хорошими друзьями, благо обстоятельства совместного проживания благоволили. Посмотреть, что из этого выйдет, очень хотелось. Но собственная укрепляющаяся связь с соседом настораживала и мозг вопил скорее отойти. Не творить глупостей. По ходу всех этих размышлений он зашел в диалог с предметом своих мыслей, чтобы ответить на сообщения. Как он понял, игнорирование тот воспринимал болезненно и мог всерьез разозлиться и обидеться. В диалоге “красовалась” фотография какой-то сбитой бабки на светофоре. Мирон закатил глаза, так как тут же после просмотра фотографии раздался звонок в тг. Ожидаемо. Федоров принял вызов. — Ты нахуя мне фотографию бабки сбитой скинул? Она жива хоть? — И тебе доброго вечерка — Это ужасно. — А что мне еще нужно было скинуть? Я только из душа, сигму сделать на сиськах? — Ты мне отдохнуть даже дома не дашь, я правильно понимаю? — Мирон вздохнул в трубку, поворачиваясь животом на кровать и начиная улыбаться. — Да я может травму пережил! Я пошел за пивом, чтобы выпить за твое здоровье, тараночкой сушеной закусить. А там столпотворение, все охают-ахают, подхожу, а там бабка какая-то растянулась на половину дороги, думал мертвая, ну вот тебе и сфотографировал. А она, оказалось, прыгнула сама под машину, да там даже машина на нее не наехела, она просто сама на дорогу упала и ахала. Пиздец драму разыграла, заняться нечем. На тебя похожа чем-то, вот и отправил фотку, — в трубке послышался прерывистый гнусавый гогот, после сглаживающий шутку немного извиняющимся тоном, — Ты там что делаешь? Тут без твоей рожи истуканьей скучновато. Мирон улыбнулся еще шире, в душе успев посмеяться и с шутки про симулирующую бабку. На деле, что-то у него такое и правда есть, да. Подмечено действительно тонко. — А я здесь с удовольствием отдыхаю от Питера, от соседей надоедливых. Ем вкусно. С родителями общаюсь. Наслаждаюсь жизнью, так сказать, - ровно ответил Мирон, не зная, какие слова удачнее подобрать. Разглагольствовать на тему своего состояния не очень хотелось. — Это ты от хорошей жизни за одну секунду трубку от меня взял и теперь своим безэмоциональным голосом треплешься? Лады, - явно неверяще протянул Слава, а на фоне с его стороны был слышен хлопок открывшейся пачки. Явно, чипсов. И явно под пиво, - Если хочешь, добывай пиво, мы с тобой за компанию друг с другом попьем. Расскажешь, что там у тебя и как. Представишь, что это мы в нашей однушке откровенничаем. — Обещал через час в гости к семье маминых друзей сходить. В другой раз? Мм… Пооткровенничаем, — Мирон сглотнул, смутившись. Несмотря на обычный диалог, отсутствие душевного стриптиза своими проблемами перед соседом, ощущение было такое, будто он рассказал все самое сокровенное о своем состоянии здесь. Стало легче, но вместе с тем и неловко, — Давай, я пойду тогда тогда. Хорошего вечера, — оставив заминку в несколько секунд, он добавил, — Бро. — И тебе. Бро. — Мирон мог поклясться, что через километры увидел ту усмешку, которую он услышал через динамик айфона. Машнов закончил звонок. Мирон же через пару часов поймал себя на мысли, что плохое настроение сошло на нет. Остаток вечера он искал только какой-нибудь всратый кадр, что отправить его в обмен на лежащую бабку. 1:0 не в его пользу его не устраивал. Часы в дали от Питера хоть немного, но приобрели смысл. Ночью, уже в кровати, он вспомнил сообщение Славки, пропущенное им из виду в момент острой депрессивный фазы. «А норм что я уже скучаю по тебе? Так же у всех соседей да?» Сообщение с сохранением пунктуации автора было отправлено. Сердце ухнуло, Мирон отбросил телефон с тупой улыбкой. Долбоеб.***
Долгая разлука и несовпадание графиков привели обитателей комнаты к некой нервозности, ощущения робкости, которое обычно улетучивается после нескольких дней проверенных вместе. А сейчас же сохранялось ощущение «первых свиданий», когда ты стараешься не сделать или не сказать лишнего, не свалить с ног другого своим напором. Казалось это все неправильным: и робость, и улыбки извиняющиеся, и обдумывание сказанного. Непривычно. Слава особенно долго находился в ванной. Щеки прощупал на наличие щетины, а футболка прошла тест на свежесть. Взгляд придирчиво осматривал отражение. Снова хотелось быть красивым, вкусно пахнущим, приятным и… притягательным что ли? А зачем? Нервный смешок отразился в зеркале. Даже к Кире таких прихорашиваний активных не наблюдалось, а ведь там были более физиологически обоснованные причины, для чего ему надо быть ахуенно чистым и свежим. Когда Слава вернулся в комнату, сосед беззаботно залипал в телефон, кому-то активно набирая сообщения. — Ночник выключать, ты спать? — не отрываясь от экрана, машинально спросил Мирон. — А с тобой могу упасть? В честь приезда удостовериться, что точно ты приехал, а не подмененный жидомассон. Мирон улыбнулся, сразу щелкая выключатель и погружая комнату в сумрак. Подвигаясь и искренне причитая о лосиных посягательствах на его кровать-полуторку, он аккуратно подкладывал под чужую голову подушки, чтобы спинка кровати не отбила ему последнее в голове имеющееся. Слава цепко подмечал все детали, не подавая виду. В целом, как обычно ему и приходилось. Ложась повыше и укладывая Мироновскую голову на грудь, Слава думал о том, что сейчас ему невероятно уютно и, словно правильная деталь пазла, он на своем месте. Неловкость сохранялась, сглатывание слюны казалось невероятно громким и нервным, но чужая горячая рука на своем боку успокаивала, внутри всё мирила. Когда вторая обжигающая рука оказалась аккурат на его ляжке, тело тут же напряглось, а снизу послышался шепот: — Некуда ее больше деть, неудобно. Рев мотоциклистов-смертников уже просачивался сквозь открытое окно 7 этажа, весна брала свое по всем фронтам. А объятия были такими тихими и, почему-то, очень родными. — Кира мне сказала, что она несколько раз оставляла свой кокосовый скраб в нашем блоке и все разы из банки будто ложкой вычерпали. Теперь понимаю, чьих загребущих щупалец дело, — Слава резко засмеялся, показушно втягивая запах Мироновской шеи, — я вообще впервые запах этого скраба так сильно чувствую. Ты его весь разом на себя? — Просто эта твоя его себе на жопу мажет, чтобы тебе трогать приятно было, а я себе на шею с плечами, чтобы мне самому от себя вкусно пахло. Разницу чувствуешь? — Может и мне тогда попробовать? — Куда натирать будешь? –- вопрос был почти риторическим, ожидаемый ответ последовал незамедлительно. — На хуй конечно, — широко и глупо улыбаясь, Слава по-шпионски незаметно уткнулся краем носа в чужую шею. — Чтобы Кире приятнее трогать было? — Мирон в привычном жесте поднял бровь, взглядом в темноте указывая на чужую ширинку. — Чтобы тебе вкусно пахло, — серьезно протянул Славик, совершая поползновения к чужим плечам. - Ты же любишь. Не боишься, что с Кирой перепутаю? Проверю, приятно ли трогать. — Габариты не позволят перепутать. — А мне кажется… - послышался задумчивый шепот, после которого длинная рука соскользнула с плеча Федорова и приценивающе погладила замершее тело рядом. Пальцы невесомо проводили по тонкому хлопку футболки, сбившейся в неудобную гармошку в районе грудной клетки. Слава непозволительно для себя громко сглотнул слюну и остановил движение конечности на полосе обнаженной кожи около тазобедренных косточек. Шутливый подкол финишировал напряжением в собственном паху. Мысль, с которой он все это начал, на мгновение затерялась. — По габаритам нетрудно перепутать. Хотел это сказать. Мирон промолчал, притих и замер в его руках. Даже дыхание было едва уловим, осторожным. — Долбоеб блять. — Спокойной ночи, я пойду, завтра рано вставать, - Слава отпрянул, слезая с чужой кровати и в несколько шагов оказавшись уже на своих простынях. — Спокойной, Слав.***
Он спал на соседней кровати и выглядел как что-то настолько беззащитное, что спросонья стало дурно. Еще ночью или под утро и раздеться успел. Мирон держал в руках телефон, заставлял себя пробегаться глазами по диалогам, социальным сетям и рабочей почте. Но взгляд не фокусировался на привычном утреннем скроллинге, глаза хотели смотреть только на него, пока это было безнаказанным и беспалевным. Его длинные ноги, изящные пальцы рук, выглядывающие из-под подушки. Бедра прикрывал лишь красный плед в несуразные белые узоры, который подчеркивал и Славину светлую кожу и Славин чувственно-алый рот. Он выглядел по-настоящему привлекательным. Неестественно подходящим. В эти 15 минут остатка чужого сна, Мирон прочувствовал и сладкий узел возбуждения и напряжения, и инстинктивное желание подбросить бедра вверх, чтобы это напряжение снять. Внутренний эстет упивался видом беззащитных щиколоток и босых ног. Но больше всего пугало, какой сносящей самообладание волной это накатило. Айфоновский звон чужого будильника прозвучал сквозь толщу воды в голове, ударился о черепную коробку и опустился куда-то в пугливо бьющееся сердце. Пожалуй, утро стоило начать с бодрящего общажного душа.***
До конца отчетной недели оставалось совсем мало времени, поэтому Слава уже который час сидел, сгорбившись над ноутбуком. Усердия ему всегда хватало, если дело того требовало, даже если расплачиваться потом приходилось утомленностью и полным нежеланием делать что-либо по жизни. Местоположение своего соседа он не знал, потому что старший забегал в комнату на пару часов и снова куда-то исчезал: то прихватил ноут, то совершил набег на холодильник, то в третий раз переоделся и снова сбежал. Хотелось перекинуться с ним пару слов, но по опыту Машнов знал, что где пару слов, там и пару сотен, а работу необходимо сделать сосредоточенно и не отвлекаясь. Наушники с легким инди помогали спасти ситуацию. Когда под вечер Мирон наконец-то окончательно вернулся, озаряя все вокруг своей гиперактивностью, Слава клевал носом по клавиатуре и собирался на сегодня заканчивать. “В сутках 24 часа и явно не требуется их все использовать только на эту хуету” - согласно кивнув умному человеку в своей голове, он уже собирался потихоньку сворачиваться и закрывать ноут. Слева послышался голос Мирона: — Полежишь со мной? Заебался невыносимо, может посмотрим что вместе. Слава на это только улыбнулся, удерживая шквал гейских шуток и подколок по поводу предпочтения отдыхать в компании соседа, а не длинноногой девочки, которую Слава пару раз успел заметить в коридоре напротив их комнаты. Заранее и априори он, конечно, ее невзлюбил. Вальяжно потягиваясь на стуле, как довольный кот, показушно размышляющий, поест он еще китикет с ягненком или нет, он принимал решение, а после упал рядом с Мироном на кровать. Тот активно переписывался с сестрой и смотрел присланный ею кружочек, собираясь записывать свой. Длинные пальцы выхватили чужой телефон и, пока другая рука устроилась на мироновских плечах, видео начало записываться: — Мы передаем этот пламенный привет от жителей комнаты 708, в эту холодрыгу умудряющихся не бросать друг другу в трудной ситуации и согревать своими объятиями. Клоунство, сопровождающее видом двух соседей из одной кровати, было встречено девушкой потоком смеющихся смайлов, шуток и финальной добивки: “а если серьезно, пидоры что ли?” Было видно невооруженным глазом, что это сообщение было как ушат холодный воды на лицо Мирона. Он не слишком резко, от ощутимо отодвинулся от Славы, ответив сестре “че бля, нет”, после продолжив диалог и явно пытаясь потоком новых сообщений поднять записанный Славой кружочек вверх. После Мирон совсем слез с его плеча, листая диалог и удаляя кружочек и вопрос сестры для обоих пользователей в чате. И хоть вслух они продолжают переговариваться, появившееся напряжение можно буквально прощупать пальцами, а непонятный испуг с лица Федорова не сходит. Машнов на это только невесело усмехается. — Пойду все же доделывать док, работа не ждет — резко поднявшись и захватив по пути до своего стола наушники, Слава сел, четко для себя понимая систему их взаимоотношений. Ему не надо приближаться и вестись на чужой зов, который оказывается лишь трусливымм и побитым скулежом. Ему не стоит в это лезть и лучше дистанцироваться, пока не стало совсем поздно. У него нет столько моральных ресурсов, чтобы так часто сталкиваться с поднимающимся гневом внутри себя и не иметь возможности придать ему форму: его не поймут. Нужно либо схавать и продолжать, будто ничего и не произошло, либо сделать для себя долгоиграющие выводы. Невыносимо вдруг захотелось к Кире: к вроде как любящей его и с которой все просто. Хотелось в мягкую перину, а не прыгать по гвоздям.***
Попивая чай за одним столом с Мироном, переговариваясь с ним, Слава чувствовал себя намного лучше после ситуации с тем злосчастным сообщением. Уже хотелось привычных подъебок, шутливых прикосновений и такой приятной и знакомой расслабленности. Хождение по гвоздям и сидение на них же может и полезно, но должно быть строго дозированно и проходить под присмотром специалиста. Отнести соседа к таким специалистам возможности на горизонте не маячило, поэтому контролировать приходилось самостоятельно. А параллельно с этим отсчитывать ходы соответственно выпадающим граням игральной кости, чтобы завести “шашки в дом” раньше противника. Машнов слабо осознавал, откуда в нем просыпается такой азарт к соревнованию рядом с Мироном. Обычно, он довольно хладнокровно относился к поражениям во всех играх: азартных, стратегических, сюжетных, да каких угодно. Но здесь же он отчаянно боролся за каждое очко, цепко наблюдая за движением чужих глазных яблок и делая выводы, какая стратегия была разработана. Когда же он оказывался прав и чувствовал, что каждый новый ход все дальше загоняет Федорова в ловушку, он неистово ликовал внутри. Упивался эйфорией выигрыша и показательно равнодушным к проигрышу лицом напротив. — У тебя третий раз выпадает дубль, — констатирует сосед, наблюдая за очередным ходом, — дубль ебаных шестёрок. Это что блять такое? У тебя уже на 9 ходов в сумме больше, чем у меня. — Мирош, я Богом поцелован, чтобы тебя разъебывать в душных играх. — Не называй дитя Востока душной игрой, — Мирон потянулся на стуле, подбирая удачную комбинацию для блокирования доски противника, — видишь, тут 12 ячеек на одной стороне – это 12 месяцев, а вместе они 24 часа. Четыре части доски - четыре сезона года, а 30 шашек, соответственно… — Соответственно, количество лет, сколько как минимум должно стукнуть, чтобы начать играть в нарды на полном серьезе. — Но мы-то на полном серьезе играем, — в противовес словам, широко улыбнулся Мирон, сделав ход, — по ощущению, я думаю над ходом в играх плюс-минус две минуты, а ты, на вскидку…, - бросил демонстративный взгляд на часы, — минут восемь. — Попизди. Я просто ответственно подхожу к игре, раз уж начал. — Верю, Слав. Поэтому и выигрываешь. Одержав очередную победу, Слава с улыбкой протянул руку для рукопожатия, а после переменился в лице. Неуловимо, мимолетно, но для чуткого к эмоциям соседа Мирона это было очевидно: что-то в этих нескольких днях было не так. До этого в воздухе витало напряжение скорее приятное, запретное, притягательная недосказанность. Сейчас же недосказанность была гнетущая и отдаляющая, порождающая ограждение колючей проволоки между ними. Уловить “отклонения” можно было лишь по отсутствию случайных прикосновений, умеренной говорливости и увеличению времени провождения Славой в наушниках, когда в комнате он был не один. Избегал. И явно старался сделать всё, чтобы это было незаметно: соглашался сыграть партейку, перекидывался шутками и вел себя естественно. Наверное, пару месяцев назад Фёдоров даже не назвал бы это аномалией, сославшись на временный соседский пмс. Но жизнь вносила свои коррективы, из-за чего малейшие изменения чужого, Славкиного настроения чувствовались лучше своих. Привык, что зачастую до конца не мог разобраться со своими чувствами, заполняющими грудную клетку, проидентифицировать их. Заполнял с мозгоправами ебучие таблички со столбиками “события-мысли-эмоции”, ковырялся внутри себя до самых кишок, но вытащить их до конца так и не смог. Это всегда накладывало отпечаток на его коммуникацию с другими людьми, ведь он никогда не мог дать гарантий ни себе, ни окружающим, что его чувства будут стабильны и он не захочет скрыться в хитиновый панцирь через день после данных обещаний. И если свои эмоции отслеживать выходило с трудом, то считывать изменения настроения соседа выходило до пугающего просто. Эта информация не проходила мимо, как входящее и не отвеченное сообщение на почте. Она будто требовала обратить на нее внимание. — Слав, все гуд? — На самом деле, я хотел поговорить, ибо кое-что мне въебывает голову, — неловко похуистично потягиваясь, Слава посмотрел на Мирон в упор. Было явно заметно, что сказать что-то важное необходимо, рвется, но как к этому подойти - неизвестно. — Ладно, похуй, зачем тянуть кота за яйца. — Слааав. — Короче, меня расстроило, что ты удалил тот кружок и что тебя будто на зоофилии застукали, — выпаливает нервно, раскладывая шашки по цветам на две половины поля, — тот факт, что ты выглядел таким испуганным. Блять. Просто из-за кружочка. Ну, шутливого, про гейство, как у всех пацанов всегда бывает и все нормально. Я понимаю, что, наверное, у нас не так, как у всех, либо мне это просто кажется, но… — Давай я… — Нет, стой, пока у меня есть хоть какие-то сформулированные мысли. Мне просто важно знать, может тебя так триггернуло, что кто-то увидит рядом с тобой меня? Или тебе неприятно, что я вваливаюсь в твое личное пространство и ебашу с твоего телефона сообщения? Возможно, я перехожу где-то линию и не контролирую это, очерти ее, Мирон. — Меня выбесил вопрос по пидоров, - он поморщился, потирая лицо ладонями, — даже шуточный. Меня задел контекст, вопрос, всё в совокупности и я не ебу, что это значит, потому что ответа я в себе не нашел. Я подумал, что это наоборот как-то тебя напугает, а с сестрой просто не хочу поднимать тему опять. — Опять? Тему про пидоров? — Да, но это явно не то, о чем я хочу поговорить сейчас. Просто знай, что это стечение обстоятельств, а не осознанное избегание. Хорошо? — Понял.***
На деле, в Мироне Слава видел непозволительно много отборного говна, вызывающего где-то в голове зуд желания эти недостатки обличить и тыкнуть в них носом. На вот, посмотри, какой ты на самом деле. И слово не держишь, и притворяешься много, и слабак-то на самом деле. Закопался в том, в чем тебе удобно и где ты силен, а дальше носа не видишь. Не сказать, что он сам как-то отличался от этого описания, но искусно вынуждать Федорова на выход из пресловутой зоны комфорта становилось потребностью. Особенно после того, как Мирон сам катал его на эмоциональных качелях: то заботливый щедрый друг, любящий понежиться в его руках перед сном, то бегающий в наушниках и забывающий даже поздороваться незнакомец, раздраженно сдвигающий брови на любые Славины попытки в диалог. Наклеивать на другого ярлыки, созданные во многом искусственно, на основе лишь своих переживаний и проекций Слава не любил. Но контролировать это не мог. И часть его действий превратились в скрытый вызов соседу. Начиналось это всё, будто бы, безобидно. Мирон явно гордился своим умом и умением играть (и выигрывать) во многие настольные игры, доставал время от времени классические деревянные доски для нард и шахматов, но выделять время на «просто поиграть с рандомным челом» не любил. Славу же это напыщенное снисхождение подбешивало. Он то начал выискивать редкие игры, в которых сосед плохо ориентировался и выглядел потерянно; то стал усердно прокачивать навыки игры в традиционные игры, чтобы чаще видеть показушно равнодушное к проигрышу лицо. Продолжилось это еще абсурднее, когда Слава стал выискивать несоответствия в излагаемых Мироном фактах. Заранее читал об определенной теме, потом невзначай задавал по ней вопрос и выводил на диалог, после же вслух сомневался в чужих словах и лез гуглить. А когда целенаправленно ищешь несостыковки - ты их всегда найдешь. Было по-детски глупо, но всеми этими действиями он пытался что-то соседу донести. Кажется, что-то важное. Потуги вырулить из сложившихся казусов были хаотичными и неловкими, из-за чего Федоров скатывался то в оправдания, то в агрессию. Оба исхода приходились Славе не по вкусу, ибо хотелось открытого признания Федорова своей фундаментальной неправоты в оценке себя самого. А он был уверен, что даже в голове у того ничего подобного не возникает. Несмотря на в целом сохранившуюся благополучную атмосферу в комнате, уют из нее стал уходить. Мирон отдаляться начал постепенно и как-то очень плавно, что неподкованный глаз мог легко упустить из вида. Из разговоров испарялась здоровая доля задора, а действия для другого все реже шлифовались нежностью. И пусть со стороны это кажется само собой разумеющимся, в моменте происходящего все начинало казаться неправильным и нелепым. Когда ты будто стремишься сделать что-то правильно и в соответствиями со своими принципами, но это лишь мешает тебе поймать вкус жизни и неопределимо отдаляет тебя от других людей. Слава это почувствовал очень четко вместе с фантомным присутствием боли в грудном отделе, когда перед сном, ощущая в одном с ним помещении мерное дыхание заснувшего Мирона, осознал всю глубину их отдаления. На секунду эта мысль парализовала и заставила судорожно искать виноватых. Виноват был не он. Он это знал и в это верил. Ночное прокручивание мыслей в голове и разгон негатива привел к утреннему раздражению и вспоминанию давнего обещания соседа с ним покататься на велосипедах. Освежить мысли хотелось дико, почувствовать под собой этот удивительный вид транспорта, пропахший запахом детством. Как-то под бутылку вискаря Федоров распинался перед ним и про воспоминания дедовского велосипеда с высокой рамой, об которую постоянно в юношестве больно бился пахом; и про желание с ветерком прокатиться; и про острую необходимость исследовать рядом пролегающие пруды с лесом на двухколесном друге. Это уже завтра, получив неожиданно легкое согласие от Мирона на велопрогулку, прячась в прицерковной беседке около прудов от ливня Слава узнает и о стреляющей время от времени биполярочки, про которую читал только в твиттере и считал мифической; и про ворох неуверенности; и про искреннюю радость от появления в его жизни Славы. Правда, в качестве кого, уточнено не было. Но по аккуратности подбора выражений и легкому тремору чужих рук пазл в голове можно было начинать собирать. Жаль, что делать это было тяжело параллельно с неистовым желанием поцеловать сухие и наверняка чувственные губы Мирона.***
Когда Слава случайно в коридоре снова увидел длинноногую шатенку, которую несколько далеких месяцев назад уже уличил в близости с Мироном, бурление внутри достигло пика. Мирон хоть и держал его близко к себе, еще ближе не подпускал. Никаких решительных действий или хотя бы отклика. Будто и не понимал вовсе, что статус отношений “дружеские” настолько для них уже клоунски натянутый. И все это лишь заставляло чувствовать себя полным идиотом. Войдя в блок и увидев одетого на выход Федорова, контролировать он себя уже не мог. — Нахуй я вообще все это затеял тогда. Повелся. Это же даже не как в говно в лесу наступить, там хотя бы отмыть можно и пойти дальше. А тут же как в болото непроходимое застрять. — Слав, что случилось? — Я жить обычно хотел, девчонку завести, с которой буду думать, как съезжаться из общаги и как на пиво с пацанами отпроситься. Чтобы плечи хрупкие и с мамкой и сестрой познакомить. Я с такой кукухой ничьей больной жить не собирался. Так болезненно метаться не собирался. А потом видеть пизду с ногами от ушей, с которой у тебя никаких проблем в решительных действиях не возникает. А я жизнь свою ломаю. Ориентацию, блять, ломаю, если хочешь, хоть даже и не ебался с тобой. Слава опустился на свою кровать, прикрывая голову руками и переходя на более тихий разговор. — Мне кажется, я как только выйду отсюда насовсем, так заживу сразу совсем иначе, в норму вернусь. Задышу, Вячеславом стану. Обои комнаты этой ебучей нужно в зеленый переклеить, чтобы как в болоте было настоящем. И ты мхом покрытый тут торчал. Мирон молчал, не вставив ни одного слова. — Пиздец прорвало, — Машнов вздохнул, чувствуя, как накопившаяся злость постепенно выходит из тела. — Выбирайся, Славка, — голос Мирона прозвучал тихо, но странно нежно. Будто заботливо. Он улыбнулся одними уголками губ, продолжая одетый сидеть на том же месте, — Тебе нужно выбираться из болота. — Что? — Я позвоню Кожаринову. Он тебя переселит в другой корпус. На остаток учебы. Только недавно открыли. Там ремонт. Был. Пусто должно быть, — Мирон сосредоточено посмотрел на телефон, держа его несколько секунд вверх ногами. — Ты только сейчас вещи собери. А то сегодня пятница. Иначе еще два дня ждать. Лучше сейчас, — он быстро что-то начал нажимать на телефоне, видимо, выискивая нужный номер. Слава отстраненно наблюдал за чужими действиями, медленно вникая в сказанное. — Да пошел ты блять нахуй, эгоист, — буквально выпленув, Машнов резко развернулся, практически выбегая из комнаты в блок и неаккуратно закрывая дверь. Из коридора были слышны только его поспешные сборы и звук кинутой металлической ложки для обуви.***
Возвращаясь в общежитие под утро, Слава не знал, чего он уже хочет. Скорее всего, хорошо выспаться и просто нормально поговорить, перестать бежать от себя и от Мирона. Руки нашарили заканчивающуюся пачку сигарет в кармане - легкий способ выпустить с дымом лишние мысли и тревоги, а бонусом пропитать пальцы запахом никотина. Затушив окурок, он медленно зашел в холл, параллельно вытаскивая из джинс карточку пропуска через турникет. Как только он ее приложил, сбоку послышался голос администратора, дежурившей в ночную смену. — Вячеслав, доброго ночного утра, вы же не туда ломитесь, — сказала женщина средних лет, оторвав взгляд от монитора. Слава не понял. — В смысле не туда? Турникет здесь же вроде, не пил сегодня, перед глазами не двоится, - тупо проморгав, он уставился на администратора. — Турникет-то на месте, а вот вы нет. Вы во второй корпус проходите, а живете же теперь в третьем. Ключики не дали еще? — Я никуда не… — Так Федоров с 7-го ваши вещи и переносил тут, даже матрас через улицу на себе в новую комнату занес. Николай Иванович ему еще подпомог, а то и так тут бедняга весь вечер и ночь провозился. Вот только пару часов назад уехал куда-то, так что если вы в комнату старую пройти хотели, пустить не могу, так как теперь по карточке не здесь прикреплены, - она пожала плечами, увлеченная своим пересказом хоть одного разнообразного вечера за весь месяц, после перешла на “ты”, — А ключики вот, держи. Через улицу в третий корпус иди, 1103 твоя, будешь как царь - один на весь блок. С этим словами она протянула Славе ключи без брелка с номером комнаты и других опознавательных знаков, что могло стать риском на шоке и непонятно охватившем страхе забыть номер нового жилья. Ничего не ответив, он вышел на улицу. Это пранк. Над ним просто посмеялись или специально запугали. Или нет. Другое. Мирон решил их вместе переселить в новый корпус, сменить обстановку. Да просто тот на ремонт новый провелся, вот и решил под шумок переехать. Или площадь там больше, чтобы углы книгами да штанами своими натыкать. Слава ускорил шаг. В новой комнате не оказалось никого и ничего, кроме его собственных, аккуратно разложенных точно как и в 708, вещей. Даже кровать была застрелена традиционно его - левая. И «кто-то» даже озаботился тем, чтобы заправить постельное. Комната была значительно больше, а правая ее часть была полностью пустой. Только на тонком наматраснике была сбившаяся ткань, будто кто-то ненадолго здесь сегодня присаживался. Славу сильно замутило. Желудок скрутило тревогой и страхом, сердце отозвалось буквально ощутимым неприятным уколом. Слава медленно лег на новую и не обжитую правую кровать, на которой не было никаких спальных принадлежностей. Казалось, что еще немного и его натурально вывернет на белый матрас. — Хоть бы я здесь сегодня и сдох, — прошептав, он подтянул ноги к груди, надеясь уснуть.***
Он чувствовал себя брошенкой, которая сама на это напросилась. В голове постоянно прокручивал свои резкие слова. Может, это его шанс начать новую жизнь? Или, если быть точным, вернуться к жизни старой, домироновской эры. Первые дни прошли крайне тяжело: сообщений от экс-соседа не было, звонков тоже, напрашиваться самому не хотелось. Пустота блока давила, а увеличившаяся площадь проживания не давала дополнительного воздуха, наоборот, заставляла чувствовать себя еще более маленьким и беззащитным. Есть не хотелось, идти в магазин не хотелось еще больше. Теперь было стремно столкнуться с Федоровым где-то в Пятерочке или около лавочки, где все обычно курят. Зато не страшно столкнуться было самому Мирону, чье помятое лицо показалось в дверях новой Славиной комнаты около двух ночи. — Привет, можно? Слава кивнул, внимательно и устало пропуская старшего. Оба сели на недавно застеленную кровать, явно готовясь к разговору. — Мирон, если что, я наговорил лишнего. Правда. Извини. — Ты прав во многом, просто я не думал, что твои… чувства, - Мирон запнулся, формулируя мысль, — не уступают моим. Что тебя тоже это тревожит, а не просто фоновое развлечение, которое ты ощущаешь наравне с раздражением ко мне. Это просто было странно, что у нас не было и притирки как таковой, ты мне сразу искренне понравился. А потом я испугался. — Наверное, люди всегда боятся, когда чувствуют симпатию к другому человеку, которая не совсем, ммм… социально одобряется? — И да, и нет. Просто я думал, что можно вкладываться 50 на 50 во взаимоотношениях и делить ответственность за все, что происходит поровну, а на деле это не так. — А как иначе? — 100 к 0 нужно вкладываться и брать ответственность за то, что наши взаимоотношения будут работать. И тогда они будут работать, иначе катастрофа. А когда существует такое сильное притяжение, но есть нюанс в том, что у тебя вообще никогда не было отношений с мужиками, насколько я чувствую, мне надо брать больше ответственности на себя. Но я боюсь, что этим только покалечу тебе ближайшие пару лет, Слав. — На большее не загадываешь? — А ты хочешь? — Иногда меня пугает, насколько я ощущаю себя классически влюбленным. Со всеми этими бабочками, неожиданными стояками и перепадами настроения. Но прикинув и переложив на прошлые отношения, даже в которых мы вместе жили на съемной хате, мне никогда не было так комфортно, спокойно и хорошо. — Иди ко мне. Мирон аккуратно повалил Славу, уложив лохматую голову на свое плечо, отметив, что за все время бесконечных лежаний вместе, впервые не он покоит свое голову на младшем. И снова тихо, спокойно и хорошо. Перебирая чужие волосы, он медленно ведет пальцами по контурам Славиного лица, касаясь курносого носа, верхней губы. Снова как в их обычные вечера. Когда запретное притяжение стреляет в голову, спокойствие борется с легкой возбужденностью, а мысли только о том, как хочется поцеловать. Это состояние они уже досконально изучили оба в 708А. Слава разворачивается в крепких руках, упираясь на локти и утыкаясь лбом в чужой. Близко, хорошо, так необходимо. Мирон тяжело дышит, чувствуя, как поток дыхания переплетается с соседним и поддается лицом вперед, слегка проскальзывая по чужому рту. Нервная влюбленность, ощущение впервые действительно нужного и подходящего человека ведет, толкает вперед и наконец соединяет. Поцелуй чувственный, поначалу сухой, но очень многообещающий. Слава сразу выдает тихий стон, прижимаясь сильнее и давая себе клятву от этих губ не отрываться. Руки несдержанно начинают исследовать тело. — Славушка, ну поебаться мы ритуально будем должны в первый раз в 708. — Что мне ваш секс, мне впервые хотя бы целовать дают… — А ты не просил… — Молчи. Слава улыбается, успокаивается и снова жарко накрывает чужой рот, в перерывах начиная шептать. — Я все знаю про нас, просто знаю. Понимаю, но не знаю причины и последствий. Чувствую. Прижимаюсь к тебе и ничего не страшно. — Переедешь со мной в квартиру?
