отвратительно

Бывают моменты, когда Кацуки чувствует себя отвратительно.  Получив не лучший результат за тест, сверля взглядом сверкающую Яомомо, он был зол. На себя, на нее, на учителя, рукой которого в углу листа выведено противное «98». Он не направлял агрессию на кого-то конкретного, выпускал пар в пустоту. Если в этой пустоте оказывается кто-нибудь, кто угодно, пар этот плотным потоком, как из дым-машины, направлялся на подошедшего. Краем сознания Бакуго благодарил генетическую лотерею за то, каким прочным она решила сделать Киришиму.  Проиграв спарринг, он тоже злится. Уже не так ярко и громко, потому что, во-первых, Шото страшно его вымотал, а во-вторых, потому что сам знает, из-за чего оказался прижатым к полу тренажерки. Злость направлялась на свои ошибки, в частности, на подкачавшую тактику. Для внешней разрядки хватало пары отборных матерных в сторону нагло-довольного Тодороки (который, вообще-то, довольным не был, но Бакуго так видел, а значит, он был прав).  В дни, когда он приползал с заданий, с онемевшими руками, слыша в ушах не стихающий писк, он не чувствовал, кажется, вообще ничего. Иногда его хватало на удовлетворенную ухмылку, но обычно она прогружалась только после сна, когда сил становилось больше, а мигрень становилась тише. Даже если последний удар был не за ним, даже если в итоге спасать приходилось его самого, Кацуки выкладывался так, чтобы ни единая капля сознания не была готова продуцировать чувства. Отдать всего себя, выйти за пределы — установки вдалбливались в голову столько лет, что ощущались на сто процентов родными. Это я решил, что сделаю все возможное. Это я сделал все, что мог. Это я — Великий Взрывоубийственный Бог Блять Динамит — наношу последний удар и теряю сознание. Просто потому, что я могу. После таких моментов он громко орал о том, что исход боя зависел от него одного, и тихо собой гордился. Чувствовал себя ужасно, но не отвратительно. Для этого слова у него появилось отдельное состояние. Спасибо Каминари, который решил, что познакомить Бакуго и алкоголь — это хорошая идея. Он напивался редко, но метко и прочно. Пил не чаще раза в месяц, всегда в ночь на выходной и только задорого, — пускай придурки травятся, ему потом этих придурков спасать. Просчет каждый раз оказывался в том, что алкоголь сохранял свои свойства, каким бы качественным он ни был. Не зря за вождение в пьяном виде лишают прав, ты ведь абсолютно ни черта не контролируешь. Ни ситуацию на дороге, ни силу, с которой поворачиваешь руль, ни собственную голову. У Бакуго прав, естественно, не было, а вот голова была. И отказывала она неизменно.  Напившись в первый раз, он клялся Мине, что больше никогда, ни разу в чертовой жизни не притронется к этому дерьму. Мина гладила его по волосам, подавала стакан с водой в моменты, когда он не пытался её взорвать, и обещала, что на утро станет легче. Во второй раз он добрался до телефона. Изуку подорвался с кровати и попытался заткнуть телефон, орущий «I am here» на всю общагу. Ему потребовалось десять секунд, чтобы понять, что это не будильник, и еще две на то, чтобы ответить на звонок. Каччан точно попал в какую-то серьезную передрягу. Или на нем работала какая-то злодейская причуда. Или еще что-нибудь неправдоподобное, только не то, что происходит на самом деле. На самом деле на другом конце провода раздавалось хриплое «спишь?». Мягкое. Странное. Нереальное.  — Что случилось? Где ты? — В туалете бара. — Какого бара? Сколько сейчас времени? — Три? Четыре? Господи, блять, Деку… — Каччан, скажи мне, где ты. — Остановись, придурок, — рявкнул Кацуки. Шуршание на том конце резко прекратилось. — Не надо меня ниоткуда спасать.  — Тогда зачем ты позвонил? — Зачем?! Я— Я… Не знаю… Изуку был уверен, что это причуда, потому что Каччан никогда не звучал так. Мягко. Тихо. Не по-бакуговски. — Чем я могу тебе помочь? Кацуки от этого вопроса, кажется, немного протрезвел. Он уткнулся лбом в колени, холод от туалетной плитки пробирал до костей, но в груди от чего-то пылало красное марево. Он молчал, дышал как можно ровнее, как можно более не в унисон с дыханием на той стороне. Он чувствовал себя маленьким, глупым и потерянным. Отвратительным. — Поговори со мной. — Тебе точно не нуж— — Не нужна мне твоя ебаная помощь, ясно? Просто… Поговори со мной… — от собственного бессилия ему хотелось плакать и взрывать шаг за шагом каждый сантиметр вокруг себя. — Хорошо. Хорошо, давай поговорим. Я сегодня был в Синдзюку, там был злодей, который, помнишь, когда мы как-то… — Деку начал рассказывать о злодее, и Кацуки удивился, как быстро тот очнулся ото сна. Обычно так не происходит. Обычно по утрам он похож на ходячий труп. Сонный, с полосами от подушки на щеках (иногда они соединяли его веснушки), плохо соображающий и раскоординированный. И теплый. Кацуки был в этом уверен, хотя сам никогда не приближался даже на метр. Почему? — Эй, Деку? — Бакуго прервал его на середине предложения.  — Да? — Ты важен для меня. — Ч-что? Я… Я не услышал… То есть, я… Каччан, ты точно в порядке? — Все ты, блять, услышал, — отвратительно слабый Бакуго Кацуки швырнет телефон в унитаз через три-две— — Ты тоже важен. Ну, для меня… Важен… — тишина звучит так, будто оба из них не дышат. — Я бы пришел, если бы ты назвал адрес. — В четыре утра?  — В четыре утра, Каччан. — Ладно.  — Это значит «я понял» или «приходи»? — Я понял, — цедит Кацуки сквозь зубы, но звучит почему-то все равно мягко. Слабо. Отвратительно. — «Hero‘s soup». Черный выход. Не смей попасться на глаза хоть кому-нибудь из наших.  — Не попадусь. — Если я тебя не дождусь, это будет твоя ебаная проблема, ты понял? — Я понял. Во второй раз, когда Кацуки напивается, он целует Деку. Почти наотмашь впечатывает его в кирпичную стену и через секунду становится мягким, как карамель. Деку за ним не успевает, тратя все силы на то, чтобы оставаться в реальности. Выходит неловко, спутанно и жарко. Неловко, странно и, очевидно, желанно. Мидория обнимает его за талию так крепко, как может, и, убедившись, что Кацуки не способен или не хочет сломать ему руку, на черных путах уносит их в сторону Юэй.  — Это отвратительно, — шепчет Кацуки в напряженную шею. — Все это… Отвратительно. — Ты знаешь, что это не так, но очень хочешь себе соврать, Каччан, — спокойным тоном произносит Деку, не сбавляя темп. — Ты похож на Питера Паркера… Когда Изуку целует его в лоб перед сном, Кацуки почти не сопротивляется. Остатками сознания он пытается ответить себе или четртовому Деку, нежному и действительно (какая неожиданность) теплому, на вопрос. Он что, правда умеет себе врать?