двадцать пятый кадр дешевого спагетти-вестерна

Пробуждение происходит резко, словно нырок в ледяную воду. Вздох, вспышка боли — и вот, Соя уже распахивает глаза. Он растерянно смотрит на потолок. Потому что узнает — в поместье везде использовали одну и ту же чертову краску, не белую, но кремовую, и его это злило по глупой причине — почему нельзя было остановиться на каком-то конкретном варианте? Когда он поворачивает голову в сторону, то чувствует, как моментально все тело отдается тягучей болью, отчего он тут же замирает, стараясь заглушить неприятное ощущение, надеясь, что перестанет ломить кости. Стоит же боли затихнуть, он вновь предпринимает попытку оглядеться — и наконец видит подтверждение своей теории, что он действительно дома, только не в своей комнате — это, кажется, опочивальня отца. Он тут редко бывал, в основном в детстве, но с того времени ничего не изменилось — все то же вычурное место, в котором он смотрится дико. Некоторое время Соя просто моргает, пытаясь понять, что происходит. Закрывает глаза, хмурясь. Спина отдается болью при малейшем вздохе… Спина… Рана… Рокухира Тихиро… Хакури. Точно! Мелкий паршивец не только предал свой клан, но еще и помог ублюдку Рокухире пробраться к запасному выходу «Кладовки». Но это все, что Соя помнит — в тот момент он был слишком занят Хакури, а после стычки с ним… После того, как тот применил на нем «Погребение» впритык… Ладонь Сои ложится на грудь, он чувствует, как болью отдается более глубокий вздох, как под пальцами чувствуются бинты. Засранец переломал ему ребра. Не убил, конечно, с такого расстояния невозможно убить, да и опыта у него нет, но он потерял сознание. И что-то случилось потом… Но раз он жив, раз он в комнате отца, то, скорее всего, все в порядке? В смысле, иначе никому бы не было дела до его спасения, если аукцион пал — это будет конец. Хакури, мелкий крысеныш, жаждал мести, он никого в живых не оставит. Выродок клана… Ну ничего, как только Соя встанет на ноги, он его отыщет и убьет, и никакой Рокухира Тихиро уже его не спасет!.. Но так странно. Почему именно комната отца? Соя — часть «Тоу». Они часто отправляются на задания, где риск получить рану высок, не говоря уже о жестоких тренировках в детстве, которые оставляли его зачастую в состоянии, когда на следующее утро он даже подняться с постели не мог — мышцы протестовали. Везло, если в такие дни ему позволяли взять перерыв. Не везло, если пинком отправляли тренироваться дальше. Но никогда отец не волновался о нем настолько, что наказывал выхаживать от ран в собственной комнате, где будет наблюдать за процессом лично. Он поступал так лишь единожды — когда Хакури, тогда еще не разочарование клана, заболел, и отчего-то отец все возился с ним… Хотя теперь Соя знает, почему. Вероятно, тот чувствовал, что Хакури может обладать скрытым талантом, вот и носился с ним, только не дотерпел. Вероятно, что-то случилось. Может быть с Тэнри, потому отец решил проследить за наследником лично. Тэнри остался охранять вход, а туда наверняка направился Рокухира Тихиро и тот патлатый мужик, они опасные противники, особенно для младшего брата, который слишком много о себе мнит, и слишком мало порой думает. Надо все это выяснить… А потом обязательно найти и убить Хакури! Поганец. Предатель! Соя лично его руками придушит! Столько сил в него было вложено, а он!.. … сейчас это неважно. С трудом Соя садится на постели, чувствуя, как по лицу струится холодный пот. Ему крепко досталось, как никогда до этого. Так отвратительно он не чувствовал себя еще никогда. Рукой он проводит по волосам, чувствуя, как слиплись от пота пряди на виске, как спутались расплетенные косички. Однако проверить силы и попытаться встать на ноги он не успевает — дверь в комнату открывается, и туда входит сестра — одна из «Тоу». Тамаки. В руках у нее поднос, который она тут же ставит на тумбу рядом и спешит к его постели. — Черт возьми! Мы все боялись, что ты не очнешься. — Настолько все серьезно?.. Ее руки ложатся ему на плечи и толкают назад, и Соя послушно откидывается обратно на подушки, кривясь от боли в спине. Лежать намного проще. Он устало глядит на Тамаки, пока та нервно разглаживает складки на униформе. Намеренно избегает зрительного контакта? В душу Сои начинают закрадываться подозрения. Холодно он интересуется: — Где отец? Несколько мгновений сестра просто молчит, продолжая возиться с одеждой, будто это намного важнее, но потом все же поднимает на него взгляд и сглатывает. Осторожно, будто боясь спугнуть что-то, интересуется: — Что последнее ты помнишь? — К чему это хождение вокруг да около? — начинает злиться он. Хочется подняться еще раз, но Тамаки кладет ему руку на плечо, и сил одолеть ее сейчас у него нет. — Что с отцом?! — Соя. Ответь. Он кривится. — Мы подрались с Хакури. До того, как он спустился к вам. — Ага, понятно… — Тамаки барабанит пальцами по коленям, затем поднимает на него взгляд и выдыхает. — Папа мертв, Соя. Что? Что она сказала? — Он использовал «Истинный Удар»… Это была катастрофа. Я не видела всего, но рассказали другие стражи. Он не сумел контролировать его силу и поубивал половину присутствующих покупателей, потом кое-как совладал, но, видимо, ценой своей жизни. Потом случился обвал… Тебе повезло, ты был в той части завалов, где здание кое-как выстояло… Вот и все. Вот и все. Соя впервые ощущает себя настолько растерянным. Он просто смотрит на Тамаки, а та на него — в ответ, с таким видом, будто наконец высказала нечто тяжелое, что таилось у нее на душе. Отец… мертв? Ну, это было ожидаемо. На самом деле Соя примерно и ждал такого результата. Он думал, что скорее всего Рокухира Тихиро доберется до отца, убьет его, получит назад свой клинок, но тот самый шестой легендарный они все же продадут. На репутацию аукциона будет посажено пятно, но ничего страшного — несмотря на шепотки за спиной, клиенты все равно будут приходить сюда, потому что остальной товар был сохранен, а его ценность превыше всего. Но отец… решает использовать магический меч. Разве они не связаны пожизненным контрактом? Или сила «Истинного Удара» настолько страшна? Это неважно, впрочем. Он убивает покупателей. Обвал… Значит, здания тоже больше нет. Их семейная гробница разрушена, ничего не осталось — только прах. Соя во все глаза смотрит на Тамаки, когда та прекращает мяться окончательно и поднимает взгляд на него. В этот раз ее голос звучит холодно, отстраненно. — Теперь ты — глава клана, Соя. И вот так Соя становится наследником сущего ничего. Ему достается клан, большая часть бойцов которого была убита во время аукциона. Из пятидесяти сильных чародеев, кто не умер и не сбежал, чувствуя скорый развал семьи, осталось человек пятнадцать. Это настоящая катастрофа. Из «Тоу» выживают лишь трое — сам Соя, старший брат Эндзи и Тамаки. Тэнри мертв — его убивает врученный отцом камень, тот, что должен был возвести его на ранг Рокухиры Тихиро с магическим мечом, но не сделал, разорвав изнутри, словно куклу с песком, которую нечаянно порвал ребенок. Держать сильнейшую четверку смысла нет, аукционного дома и сцены больше не существует, и потому он официально распускает их, но оба они, Эндзи с Тамаки, остаются подле него. Наверное, это жалость. Эндзи говорит про то, что хочет помочь создать место, где дети, подобные Тэнри, не будут вынуждены умирать за пустые идеалы, но Соя не может поддержать его — просто потому, что именно он разрушает дверь, ведущую в «Кладовку». Именно он лишает гибель Тэнри какого-либо смысла. Скорее всего брат это знает. Они не говорят об этом из чистого уважения. Без сознания он пребывает около пяти дней — слишком много крови и духовной силы потерял, отчего организм словно впал в спячку. Все это время делами клана занимались бывшие «Тоу», и этих дел там невпроворот — когда ему в постель приносят толстую пачку писем от клиентов с требованием вернуть деньги за не отданный, но купленный товар (или от продавцов с требованием вернуть уже сами лоты), он хочет рассмеяться — настолько абсурдно это выглядит. Да, у семьи есть деньги на этот случай, но ему нужно не только расплачиваться со старыми долгами, но еще и обеспечить оставшимся молодым отпрыскам нормальную жизнь, понять принципы работы семейной бухгалтерии, все, что держал в своем кулаке отец. Но главный источник дохода исчез. Его не обучили и половине из всего, что должен знать патриарх, потому что отец принял свой статус ближе к пятидесяти, а ему самому сейчас лишь двадцать три. И его просто бросают на растерзание акулам подполья, которые понимают, что сейчас от загнивающей семьи Сазанами можно откусить кусочек. В таком бешеном расписании не остается даже времени на то, чтобы думать о Хакури. Соя отсекает от себя все лишнее, пытаясь сосредоточиться, но в голове у него так и вертится одна назойливая мысль — что если бы он не попытался убить Хакури в коридоре, если бы дал ему пройти к остальным «Тоу» с Рокухирой, то все закончилось бы иначе. У брата не было бы повода открыть в себе «Кладовку», он не сумел бы забросить в хранилище отца Рокухиру, все было бы замечательно. Но Соя решил его убить. И все пошло под откос. «Кладовка» не была передана. Главное сокровище клана Сазанами оказалось утраченным. Аукцион разрушен. Что ему делать дальше? Все детство его готовили стать бойцом, одним из «Тоу». После наступления двадцати отец начал постепенно вводить его в дела клана, но он знает слишком мало из того, что действительно нужно. Да, экономки помогают, да, служанки отца многое знают, и Эндзи с Тамаки тоже, но этого недостаточно. Он не может вечно полагаться на их помощь, это он новый патриарх, он должен разбираться со всем сам… (это все из-за Хакури, все из-за Хакури, все из-за…) Хакури… — Старший братец опять плачет? Воспоминания приходят расплывчатыми. Соя — тот фантомный Соя из памяти, что испытывает это прямо сейчас — прячется в дальнем углу сада, рядом с мелким садовым складом, пытаясь зализать раны. Это один из тех дней, когда отец дает приказ тренировать его жестче, когда он в итоге не выдерживает и трусливо сбегает, потому что Сое в тот момент всего десять, и его начинают тренировать на год раньше, чтобы научить всему, что должен уметь наследник, и этот год больше напоминает адские пытки. Он не знает точно, как именно Хакури находит его, может, интуиция, а может, все дело в зарождающейся «Кладовке» и связи с отцом. Это неважно. Но когда Соя прекращает хныкать и поднимает голову, то он видит рядом с собой младшего брата. Хакури тогда всего пять лет. В руках у него зажата большая плюшевая лягушка. В манере, свойственной детям, он отстраненно смотрит сначала на своего лягушонка, а потом — на Сою вновь, и хмурит тонкие брови. — Над тобой опять издевались? Соя ничему ему не отвечает, просто прячет лицо в коленях. В ту пору у него наступает период, когда он пытается казаться сильнее, чем есть на самом деле. Получается, конечно, плохо. Но последняя тренировка оказывается слишком сложной даже для него, старые синяки и раны болят… Это выше его желания казаться «сильным». Отец наверняка убьет его за подобный саботаж, но Сое наплевать — он прячется, словно крыса, и хнычет. А теперь не знает, что делать, потому что его находит Хакури. Когда руки касается теплая ладошка, Соя вздрагивает. От прикосновения по коже словно идет импульс, словно электрический разряд. Хакури же осматривает его сбитые костяшки с видом настолько серьезным, насколько может пятилетка. Затем он поглаживает его ладонь и бормочет себе под нос: — Это нехорошо. — Но так надо. — Глупость, глупость, глупость! — злится он, и это довольно забавно, потому что он просто пятилетка, который ничего о жизни не знает (не то, что Соя знает что-то сам). Он хватает ладонь Сои, сжимает ее крепче, потом быстренько целует сбитую костяшку и торопливо поясняет: — Я слышал от одной из служанок, что так уходит боль. Когда я разбивал коленку, они всегда так делали… Тебе же полегчало? Ничуть. — Да. Немного. — Это хорошо, — Хакури улыбается, облегченно, и от этой солнечной улыбки так хорошо и тепло на душе. Потому что таких улыбок Соя больше не видит. Такие улыбки остаются далеко в прошлом, до тренировок, когда он просто любимый старший сын, когда мама еще жива, когда… — Тогда, если тебе еще раз будет больно или плохо, ты всегда сможешь прийти ко мне. И я всегда помогу! Потому что я люблю тебя, старший братец Соя! Он подходит ближе, неуклюже вытирает слезы с лица, когда Соя начинает хныкать опять, а потом маленькими ручками обнимает его за шею. Приятное теплое объятие, в котором только искренность и любовь. Как хорошо, что они есть друг у друга. Соя аккуратно кладет руки ему на плечи, вжимает брата в объятиях, и думает о том, что эту крошечную маленькую частичку счастья он должен сохранить несмотря ни на что, он должен… … Соя резко распахивает глаза. Это сон. Глупость. Вот приснится же… Рядом он замечает Эндзи Тот смотрит на него с заметным неодобрением во взгляде, но это не осуждение, скорее озабоченность — потому что как только Соя отрывает голову от рабочего стола, за которым отключился, он накидывает на него сверху теплую накидку и кладет руки на плечи, после чего осторожно замечает: — Тебе нужно сменить повязки. И поесть. Когда ты в последний раз обедал? — Не знаю… вчера? — Отсутствие нормального рациона скажется на твоей способности рационально мыслить. Идем. Он протягивает Сое руку, и несколько секунд он просто на нее смотрит. Смотри, до чего ты докатился. Ты был сильнейшим «Тоу», а теперь твой старший брат напоминает тебе о самом банальном. Ты даже не можешь договориться со всеми клиентами без него. Это позор. Но он все равно хватает его за руку, пусть и медлит, поднимается. Бросив последний взгляд на оставшиеся на столе документы, так и не разобранные, Соя просто молча плетется за братом следом. На секунду его взгляд падает на зеркало. На свое отражение. Измученное, бледное, с неаккуратно лежащими волосами. Не один из «Тоу», а последний патриарх семьи Сазанами, который загонит клан в могилу окончательно. Словно чувствуя, как медленно в его голове рождается спираль, Эндзи хватает его за плечо и тащит за собой. Вдвоем они идут по энгаве прочь, мимо внутреннего сада, пока не проходят мимо тренировочной площадки, где сейчас один из оставшихся в клане старших родственников тренирует молодняк. От взгляда на это Сое становится тошно. В чем смысл?.. Теперь все это бесполезно. Словно почувствовав на себе взгляд, мужчина оборачивается в его сторону и отвешивает уважительный поклон, как и дети, и Соя лишь трясет головой — не стоит. Рука Эндзи сжимает его плечо крепче. — Не отказывайся. Теперь ты — патриарх. Так заведено. — Патриарх чего? — недобро улыбается Соя и отворачивается. Они продолжают свой путь. — Руин? — Даже из этой ситуации можно найти выход. — Нечего искать. Наш бизнес прогорел. — Мы все еще можем торговать. Просто не на аукционе. Или начать новый… — брат неожиданно медлит. — Хотя я бы не хотел. — Ты говоришь так только из-за Тэнри. — Разве это плохой повод? Они смотрят друг на друга. Эндзи хмурится, но без злобы. Он все еще беспокоится. — Давай скажем честно: от этого аукциона было только зло. Тэнри умер, отец тоже. Мы могли бы жить нормальной жизнью, но вместо этого пережили это дерьмо. Можно начать с нуля, войти в легальный бизнес. Торговать чем-то… я не знаю. Другим. Не людьми. Можно даже работать охраной, у нас столько талантливых людей осталось. Может, другие вернуться. Но нельзя все продолжать. От этого никому добра не будет. Даже тебе. Взгляни — ты весь истощен из-за стресса, теряешь сознание на ходу. Разве это нормально? — Выбора нет. Эндзи хмурится. — Выбор есть всегда. — Разве? Что-то меня оставили без выбора, когда посадили на роль патриарха. — Это сестра настояла, — брат качает головой. — Потому что ты сын от законной жены, в отличие от нас. Если тебе тяжело, я могу перенять статус. Да, будет сложно, в отличие от тебя меня вообще не готовили, но я как-нибудь справлюсь. Не утруждай себя, я знаю, как все это неожиданно. Он так легко обещает помощь. Не называет слабаком, не колотит за неправильные мысли. — Как я могу просто бросить все на тебя? — Я знаю, Соя. Потому я тебе помогаю. Соя мог бы огрызнуться. Мог бы сказать, что Эндзи говорит так только потому, что его пожалел тот сообщник Рокухиры Тихиро. Но сил даже ругаться нет. Да, это все бессмысленно. Злость редко приводит к хорошему результату. Прямо как его собственная. Он еще раз смотрит назад, на тренирующихся детей, и спонтанно хочет разогнать весь этот балаган к чертовой матери, но так и не решается что-то сказать. Он просто качает головой, чувствуя, как на глазах выступает противная влага, и брат притягивает его к себе, позволяя уткнуться носом в плечо. Жест слабости, недопустимый для нового патриарха, но столь желанный сейчас, потому Соя не вырывается. Он просто позволяет себе притвориться, что он — не глава семьи, а кто-то иной, что это нормально. — Это тяжело. Я знаю. Если будет слишком сложно, говори. Я тут ради тебя тоже. Всегда можно выбрать новый путь. Хакури же выбрал. Пальцы сжимаются в кулак. — Не упоминай его имени. Эндзи не произносит ничего. Просто помогает Сое устоять, когда тот пошатывается и хватается за болящий торс, и потом медленным шагом провожает его к личным покоям, не отпуская. — Идем. Тебе нужно сделать перерыв. Не подавай виду, что ты нервничаешь. Как только ты даже просто не так двинешься, тебя сожрут. Соя повторяет про себя это, как мантру. Напротив него в кресле (они в кабинете отца) сидит один из старых клиентов, тот, кто был с отцом в весьма хороших отношениях. Вальяжно он разваливается, явно чувствуя превосходство, улыбается криво. Соя сидит по другую сторону от журнального столика от него, в выглаженном костюме и с зализанными назад волосами. В этот раз он расплетает косы с левой стороны и заправляет прядь за ухо, пытаясь сымитировать отца. Позади стоит Эндзи — скорее как гарантия безопасности клиента, чем самого Сои. Приходится напрячься и сидеть всю встречу с выпрямленной спиной, хотя раны начинают болеть. Он надеется, что кровь не проступит сквозь бинты, потому что отстирывать ее от рубашки будет тяжело. Часы на столе идут. Тик. Ток. Клиент разводит руки в стороны с лисьей поганой улыбкой. — Видите ли, юный господин Сазанами, я хорошо работал с Вашим отцом, потому что он давал гарантии. Под его эгидой аукцион проходил спокойно в течение десяти лет, и ни разу не возникло ни единой заминки. Но последний… Вы и сами знаете, как он закончился, раз, как я верно помню, Вы раньше сидели на одном из углов сцены. Вам наверняка известно все, что произошло в тот день, — когда клиент наклоняет голову набок, лукаво смотря на Сою, тот крепче сжимает кулаки, но не дает лицу измениться, ничуть. Не видя реакции, мужчина разочарованно цокает языком. — Мой товар был утрачен. Несомненно, мне крайне повезло, что Ваш отец предупредил меня о возможном вторжении крайне проблемного гостя, отчего я не посетил мероприятие лично, что и спасло мне жизнь, но это не вернет мне потраченные средства и мой товар. Я и так простил Вам утрату, что уж, в ответ на предупреждение Вашего отца, но Вы просите меня еще об одной услуге? Позвольте мне побыть грубым — Вы не слишком-то много хотите? — К сожалению, сейчас семья находится в бедственном положении, — четко и сухо чеканит в ответ Соя. — Я обратился к Вам, как к надежному клиенту. Разумеется, позже вся помощь будет отплачена. Но в данный момент… — Молодой человек. Мужчина обрывает Сою на полуслове, хмурит брови, а потом тянется в карман. Он достает толстую сигару и вопросительно смотрит на молодого главу; Соя решает, что у него нет настроения выгонять потенциального помощника прочь за курение в комнате, тем более отец и сам иногда тут этим баловался, и просто кивает. Нос щекочет неприятный резкий запах табака. Вертя же сигару между пальцев, клиент задумчиво цокает языком, потом качает головой. — Бизнес работает на доверии. Сазанами Кьера доказал мне, что ему можно доверять. Несмотря на его кончину, до этого дела долгие годы шли превосходно. Но Вы?.. Да, не сомневаюсь, что Ваш отец хорошо научил Вас. Но я видел Вас только как бойца у сцены. Как бизнесмена в деле — еще нет, — клиент затягивается и указывает на Сою сигарой. — Потому я отказываюсь. Не стану обрывать все связи, но сначала докажите мне, что Вы достойны доверия, и тогда мы будем говорить иначе. Он поднимается на ноги, благодарственно кивая Эндзи, что подает ему пепельницу. Они с Соей жмут друг другу руки, тот извиняется за беспокойство, все по учебникам вежливых разговоров, клиент не хамит и улыбается в ответ, говоря, что ждет от него больших начинаний. Когда он уходит, Соя возвращается в кресло. Он ждет ровно столько времени, чтобы услышать звук заводящегося мотора машины, после чего со всей силы бьет по журнальному столику. Стекло мгновенно трескается, и ковер усеивается стеклянными осколками, а сам он рычит и хватает себя за волосы, так, что кожа головы начинает болеть: — Опять провал!.. — Уже двадцатый, — Эндзи не скрывает раздражения, неодобрительно смотря на сломанный столик. — Я позову прислугу. — Почему!.. Почему это происходит!.. Что он делает не так?! Почему отец не просто позволяет Рокухире Тихиро себя убить и забрать меч, а устраивает кошмар на аукционе, почему не передает ему «Кладовку»?! Все утрачено! Старые контакты раз за разом отказываются ему помочь, не соглашаются участвовать в устройстве нового бизнеса несмотря на все обещания! Он ни о чем не думал!.. Но Соя знает, что останься отец жив, он бы выкрутился. Он бы наверняка придумал. Клиенты бы взглянули на него неодобрительно, но вернулись бы, может, не сразу, но потянулись бы обратно. Но Соя не обладает харизмой Сазанами Кьеры, он не обладает его связями, для всех этих денежных мешков он не более, чем один из «Тоу». Он просто мусор. (он, а не Хакури) Рука кровоточит от удара по стеклу, но Соя не замечает этого, когда проводит ладонью по лицу. Он не чувствует кровавого следа, ничего, просто поднимает глаза к потолку, будто надеясь, что сейчас что-то прояснится, словно сейчас ему дадут ответ свыше. Но небеса всегда молчаливы, а боги — глухи к молитвам. А все потому, что они знают, кто на самом деле виновен в медленной агонии семьи Сазанами. Потому что они знают… Это все твоя вина, Соя. Только твоя. Если бы не ты… Он чувствует, как раненую руку отнимают от лица, видит старшего брата, как тот осматривает царапины на коже. Тот качает головой. Почему ему не все равно? Почему он продолжает носиться с ним, с никудышным главой? Лучше бы он бросил его, лучше бы все его бросили. Потому что так было бы правильно. (потому что так поступил Хакури) (я всегда помогу) Но Хакури ушел из дома. Это он оказался сильнее. Это Соя был слабаком. И совсем не милым. — Что я делаю не так?! — Не расстраивайся. В клиентской базе остались еще номера, — Эндзи берет из стола тряпку, которой отец обычно брал в руки ценные предмет, и обматывает ее вокруг руки Сои. Вот так предмет для сокровищ был использован ради какого-то мусора. Потом его ладонь крепче сжимают. — Я знаю, это тяжело, но не воспринимай это не свой счет. Ты все сказал правильно. Просто… вот такие они люди. — Просто это я неудачник. Их взгляды пересекаются, и Соя чувствует, как на губах у него вырастает кривая нервная ухмылка. — Соя. — Ты ведь тоже так думаешь, — бормочет он, чувствуя, как руки начинают дрожать. — Это у Хакури оказалась своя «Кладовка». Он и есть тот наследник с двумя способностями, которых так долго ждали. А у меня ни черта нет. Если бы я его не спровоцировал, то… — Соя. Он замолкает. Эндзи же потирает затылок. — Я всегда считал твои методы слегка… Ладно, не слегка, я считал их странными. — И ты мне говоришь это только сейчас?.. — А ты бы послушал тогда? — парирует брат. Соя не находится с ответом, и потому тот продолжает: — Но, если отец закрывал на это глаза, это было не мое дело. Тем более ты наследник. Это плохая тактика, знаю. Но нет. Я не считаю тебя виноватым или неудачником. Несомненно, если бы ты не лупил Хакури, то он бы не переметнулся. Но отец тоже закрывал на это глаза. Думаю, он сумел бы тебя переубедить. Тем более я знаю причину, по которой ты это делал. — Я хотел, чтобы он стал сильнее. — Чушь. Ты это и сам знаешь. — Но… — Ты ему завидовал. В кабинете повисает тишина. Соя чувствует, как теряется, не в силах вымолвить ни слова. Он просто во все глаза смотрит на старшего брата, что не улыбается, у которого жутко серьезный взгляд, а сам думает — в смысле? Да ну бред. Чушь. Но стоит этим словам оказаться произнесенными, стоит им добраться до подкорки сознания Сои, как тот вдруг понимает — да, это ведь так. Потому что отец всегда отдавал предпочтение не старшему сыну, а Хакури. Хакури, в котором он чувствовал ростки таланта. И на растерзание Сое младшего брата оставили только потому, что отец разочаровался в нем, но то, что Кьера отвернулся от Хакури, не возвело Сою в ранг любимого сына. Что он, что Тэнри — они бесконечно гнались за одобрением отца, чтобы он взглянул на них также, как на своего предполагаемого обожаемого наследника. И что в итоге? Свечка, которая догорала, которая была светом любви между братьями, была задута в день, когда Хакури перестали тренировать. (Хакури, в отличие от него, оказался свободен; без гнета ответственности; любимый даже слабаком) Это Хакури виноват, что отец не любит Сою сильнее. Это Хакури виноват, что оказался слабаком. Это Хакури виноват в том, что на Сою никогда так не взглянут. Эти мысли крутились в голове у Сои, когда он в первый раз взял в руки гаечный ключ. Любовь к младшему брат сменилась черной завистью. Но он задвигал это осознание на задворки мыслей. Говорил себе, что просто хочет сделать брата сильнее, что все еще сильно любит его. Что удушение скакалкой поможет пробудить в нем скрытые способности. Так он твердил себе раз за разом, наслаждаясь видом мучений Хакури, зная, что если он сам не получит отцовскую любовь — то никто точно. Он всегда это знал. Просто врал себе. Признался разве что в момент, когда Хакури пробудил в себе «Кладовку», и Соя осознал — он действительно ничего не стоит. Он растерянно смотрит на пораненную руку, где повязка пропитывается кровью, после чего поднимает усталый взгляд на Эндзи. Тот же смотрит в ответ с терпением, тем, с каким настоящий старший брат должен смотреть на младшего. Как Соя никогда не смотрел на Хакури, за что и поплатился. Он убьет Хакури. Он убьет его. Он… — Думаешь, лучше бы я умер в тот день, что и Тэнри? Голос немного хрипит. Эндзи же опускает глаза, после чего неожиданно качает головой. — Нет. Я рад, что выжил хотя бы ты. Когда Соя возвращается поздно ночью обратно в поместье, кровь в его венах кипит. Он чувствует необычайный прилив сил от того, что произошло; кто бы подумал, что одиночная вылазка на базу бывшего противника семьи обернется тем, что он наконец-то почувствует себя живым. Сложно скрыть даже румянец на лице от возбуждения, будто от аффекта; но это неважно, в самом деле. Словно гуляющий по ночам подросток, скрывающий это от родителей, он перемахивает через забор, окружающий поместье — барьер на него, конечно же, не реагирует, потому что все члены семьи могут входить и выходить, когда захотят. В униформе «Тоу» он чувствует себя намного комфортнее тесного костюма, словно открывается второе дыхание. Он крадется по направлению к главному корпусу особняка, но стоит ему ступить на порог и стянуть с себя сапоги, как позади он слышит покашливание, а когда оборачивается — то видит Эндзи и Тамаки, которые смотрят на него с неодобрением, будто бы действительно собираются устроить ему выволочку. Соя решает не сопротивляться. Он молча проходит с ними в кабинет отца (надо переучиться так его называть — теперь это его кабинет), а когда к нему вновь оборачиваются, он вздыхает. — Ну и где ты был? — недовольно интересуется брат. Тамаки хмурится. — У тебя кровь на лице. Твоя? — Нет. Не моя. Соя стягивает с плеча мешок и швыряет его на кое-как починенный журнальный столик. Оттуда выпадает несколько свежих пачек денег, и Эндзи с Тамаки в ужасе на это смотрят, а потом — вновь на Сою. Тот же опускается в кресло, чувствуя разливающуюся приятную слабость по конечностям, словно наконец-то он выполнил свой долг, словно наконец-то он сделал хоть что-то полезное, как новый патриарх. Он закидывает ногу на ногу, когда Эндзи перебирает деньги, а Тамаки просто продолжает в ужасе на них смотреть. Потом она резко переводит взгляд на него. — Что это?! — Помнишь группировку, что пыталась вторгнуться на аукцион в том году? — когда она кивает, Соя указывает на мешок. — Я их навестил. Настало время платить за старые долги, особенно тем, кто когда-то мешал аукциону. Когда-нибудь очередь дойдет до Рокухиры Тихиро и Хакури. — И ты что, просто украл все деньги?! — А зачем они им? — Соя лениво прикрывает глаза, расправляя плечи. — Там больше никого не осталось. Мертвецам такое ни к чему, а нам — пригодятся. — Ты хотя бы понимаешь, какие слухи поползут?! — шипит на него Тамаки. — У нас и так проблемы, а ты решил все усугубить?! — Не беспокойся. Я обеспечил нам алиби. — Какое?! — Скажем, посетил не только их. Создать видимость войны группировок легко. Соя вырезает полностью сначала одну базу, берет оттуда пару заметных вещей, а потом навещает вторую. С «Кладовкой» было бы проще перетаскивать трупы, но, к счастью, он чародей, а эти два офиса находились не так далеко — война была в стадии зародыша, он просто создал видимость, что пара наемников одной банды навестили другую, а потом наоборот. А все деньги забрал. Естественно, он позаботился, чтобы никто не ушел живым. Такой суммы им хватит на некоторое время, чтобы обеспечивать поместье. Но Соя планирует навестить старых врагов еще пару раз. Взбодрить кровь. Немного освежиться после неудачных попыток хоть что-то сделать с семьей. Если он не может обеспечить существование клана нормальными способами, то он возьмется за те, какие знает. К сожалению, Сое знакомо лишь насилие. Эндзи аккуратно собирает деньги в мешок. Затем он поднимает серьезный взгляд на Сою. — Глупо будет отказываться. Но больше так не поступай. — Почему? — хмыкает тот и разводит руки в стороны. — Какая разница, откуда я возьму деньги? — Какой пример ты подашь младшим? Соя мгновенно скалится, словно дикая собака. — Мы двести лет держали подпольный аукцион! Думаешь, им будет дело?! — Настало время меняться, — упрямо возражает брат. Когда он произносит это, Тамаки опасливо на него косится, но не встревает. Вдвоем они вновь смотрят на Сою, и это начинает его злить — злить по-настоящему, потому что наблюдать за этой попыткой втиснуть мораль в философию жизни клана Сазанами бессмысленно. Меняться!.. Нечему уже меняться! Им нужно выжить! Сое нужно вернуть клан в порядок! У него нет нормальных возможностей, его учили только насилию! Потому он использует это знание так, как умеет! Он хочет подняться и уйти, но Эндзи перехватывает его за руку и тянет на себя. Из-под рукава показывается неглубокий порез. — Это — еще одна причина. Ты себя убьешь. Соя рассеянно смотрит на пятно крови на рукаве. Потом искренне признается: — Я не заметил. — Ты под адреналином. Еще бы ты заметил, — Эндзи качает головой и смотрит на сестру, и та понимает все без слов, просто подходит ближе и закатывает рукав Сои, осматривая раны. Продолжает: — Я знаю, это тяжело принять. Но нам придется думать, как поставить семью на новые рельсы. Нам троим, а не только тебе. Не забывай об этом. Чушь, думает Соя. Только я — патриарх. Только мне это и решать. Он редко выпивал раньше, но в последнее время небольшое количество алкоголя помогает очистить мысли от ненужных размышлений. Сидя на энгаве, чувствуя, как холодный зимний ветер колет кожу, Соя устало смотрит на зимний сад и раскинувшуюся над ним луну. Несмотря ни на что, ему не холодно. В мороз хорошо думается, организм быстро приходит в тонус. Он помнит это, потому что зимой их, молодых бойцов клана, закаляли, обливая водой. Тогда он валился ног от простуды, а теперь может выдержать любой холод без особых проблем, в том числе и ледяное чародейство. Рядом стоит бутылка рисовой водки и чарочка, которую он, впрочем, все равно не использует. Хватая бутыль за горлышко, Соя жадно пьет, ощущая жжение на языке — нельзя пристращаться, но ему так сильно хочется забыться хотя бы немного. Раны медленно затягиваются, оставляя после себя уродливые шрамы. Когда Соя смотрит на них в зеркале, ему вспоминается, как сам он издевался над Хакури с помощью овощечистки. Эти следы останутся с ними вечно. Был ли он прав, когда издевался над братом из зависти? Рациональная его сторона хочет признать — нет. Это было глупо и бессмысленно, это ничего ему не дало, только подвело семью к краху. Но эмоции берут верх, эмоции шепчут ему — это было правильно, ты просто пытался показать отцу, что на тебя тоже стоит обратить внимание. Какая разница, что уже было? Хакури все равно раскрыл свой талант с твоей помощью. В итоге ты был прав — потому что ты любил его, жестоко, и это дало ему крылья. Что случилось? Они ведь были так близки. Неужели он чокнулся в какой-то момент, когда отец все требовал и требовал от него, а сам возлагал надежды на другого сына? Но был ли Хакури виноват в этом? Может, это была не только зависть. Хакури был единственным братом, кто приходил к нему раз за разом, был его светом и путеводной звездой в темноте, и в день, когда он окончательно был помечен как неудачник, Соя потерял тот свет, что позволял ему мыслить здраво. Тренировки убили в нем все человеческое, все эмоции, а один взгляд на Хакури их пробуждал — то уродливое скулящее нутро, что спит в нем и поныне. Соя страдал от забвения брата; и он хотел, чтобы брат страдал вместе с ним. Все безумные эмоции перемешались в один клубок. А потом он взял в руки гаечный ключ. Занес руку в первый раз. Соя ставит бутылку на пол. Какая разница? Этот самоанализ ни к чему не приведет. Сделанного не воротишь. Его руками оказался разрушен аукцион. Все потому, что он создал Хакури тем, кем тот стал сейчас… Стал одним из кирпичиков, причиной его предательства наравне с той умершей женщиной и Рокухирой Тихиро. У Хакури теперь новая жизнь. Такая, какую он и хотел. А Соя пирует на останках. Любил ли ты когда-нибудь брата? Он отвлекается от размышлений, когда слышит шаги рядом. Из-за угла медленно выходит один из младших братьев, ему едва исполняется шесть — сонный, потирающий глаза руками. Он видит Сою и робко замирает на месте, но потом делает несколько уверенных шагов к брату и осторожно останавливается рядом. Когда он смотрит Сое в глаза, того едва не передергивает от того, как сильно он напоминает Хакури. Жалобным тоном ребенок интересуется: — А где папа?.. Детям тяжело понять концепцию смерти. Сложно объяснить им, что отец больше никогда не вернется. Они не воспринимают Сою, как патриарха, и тот даже не старается их как-то переубедить. Все это напрасно, малыши поймут все сами, когда-нибудь. Но Соя все равно честно отвечает: — Папа не вернется. — Почему?.. Его убили. Он сам и стал причиной своей смерти. — Он умер. Младший брат куксится. — Совсем-совсем? — Да. Насовсем. Не стоит так говорить, конечно. Это еще ребенок. Но Соя не знает, какую ложь придумать лучше. Потому он просто позволяет младшему брату уткнуться ему носом в рубашку и заплакать, а сам неловко обнимает его в ответ, думая, спасло бы его от безумия подобное обращение от отца, если бы тот хотя бы раз взглянул на него не как глава клана Сазанами, а как просто папа. Но этого он не узнает уже никогда. — Соя!.. Голос доносится будто из-под толщи воды. Ему вновь видится эта сцена: как он берет в руки прыгалки, стащенные у кого-то из младших братьев, и как хватает брата за загривок. Хакури в ужасе кричит и пытается вырваться, но Соя не дает ему — он тащит его подальше от чужого внимания, в самый дальний угол двора. Когда Хакури пытается слинять, он бьет его в живот, а потом, пока тот не двигается, связывает руки скакалкой. Брат в ужасе смотрит на него — у него слезятся глаза, во взгляде только страх, и Соя склоняется над ним… Моргает. И понимает, что в глазах Хакури нет больше ничего — только ненависть. Потому что вместо скрюченной фигуры на полу младший брат стоит над ним, а на одном его глазу виднеется маска — символ настоящего главы клана, а не фальшивки, что пытается как-то выжить. — Соя!.. Он замирает сам, теперь настает его черед бояться. Хакури глядит на него, стоящего на коленях, сверху вниз, потом материализует в руке овощечистку и склоняется над ним. И все — с полным безразличием на лице. Руки касается лезвие, движется вперед, и… Одними губами Хакури произносит: ты жалок. — Соя! Очередной кошмар. Он раскрывает глаза, тяжело вздыхая, потом тут же заваливается назад, чувствуя невероятную боль по всему телу. Сложно понять, где верх, а где низ, где сон, а где реальность. Но когда он промаргивается, то понимает, что, кажется, в кабинете отца — лежит на полу, а над ним склонилась Тамаки. Она крепко держит его за лицо, ощупывая яремную вену, а потом, видя, что он смотрит в ответ, отворачивается к Эндзи — Он очнулся. — Хорошо. Я перенесу его. Позови прислугу. — Да, конечно. Угол зрения меняется — кажется, его поднимают с земли. Боль продолжает бить набатом, острая, глухая, сильная, слабая, и все, что Соя успевает различить перед тем, как его опять поглотит расплывчатая дымка полубессознательного состояния — лежащие на полу деньги, запачканные кровью (его кровью), целое множество. Ах да. Он же опять отправился на охоту. Потому что семье опять нужны были деньги, и никакая новая идея для бизнеса не была достаточно выгодной, чтобы прокормить столько голодных ртов. Теперь это его обязанность, как патриарха… Он закрывает глаза. Открывает — уже в отцовской (своей) комнате. Рядом снует служанка; она видит, что Соя наконец очнулся, выбегает из комнаты с криком. Он моргает еще раз, и в этот раз рядом с ним — Эндзи. Он выглядит очень уставшим: у него воспалены глаза, покраснели от лопнувших капилляров, одежда вся измята. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и затем Соя произносит лишь одно: — Прости. Пощечина не слишком портит картину — как было больно, так и осталось. Он просто принимает ее, как должное, а затем Эндзи хватает его за грудки и нависает сверху, кричит (он не должен; прислуга услышит; хотя надо распустить их к чертям собачьим, все равно нечем платить): — Ты совсем сдурел?! Я же говорил тебе так больше не делать! Как часто ты туда наведывался?! — Часто. — Идиот! Я же сказал тебе, что если нужна помощь — мы найдем путь! Сами! Без убийств! — он сжимает кулак так сильно, что ткань на халате Сои начинает трещать от напряжения. — Почему ты никогда никого не слушаешь, почему ты каждый раз во что-то вцепляешься и тупо повторяешь раз за разом! Неужели так сложно поверить нам, мы же обещали помочь!.. — Больно. Прекрати. Пальцы брата разжимаются, и Соя тяжело валится обратно на постель. Сил подняться вообще нет. Он переоценивает себя — с прошлой такой вылазки раны не затянулись, а он опять полез в бой. Повезло, что он просто очень силен — удалось убить всех до того, как его прикончат. Но добраться до дома было целым испытанием, потому-то он и не сумел спрятать рану и залатать ее сам, как делал обычно, просто отключился в отцовском кабинете. Ах, он, наверное, испортил столько купюр своей кровью… Как нехорошо… Постепенно Эндзи успокаивается. Он садится рядом у постели, поправляет одеяло. Потом барабанит пальцами по коленям. — Как часто ты так бегаешь? — Пару раз на неделе точно… — И как давно? — Несколько месяцев. Эндзи качает головой. — Ну и зачем? — Не знаю… Просто так ощущаю себя живым. И нужным. В конце концов, его ценят только за силу. Этим они теперь и торгуют — Сазанами прекращают быть торговцами, становятся наемниками. Никому больше не интересен их клан, как раньше, они просто деградируют до состояния, где их ценят лишь как боевые единицы. Все, кто может сражаться, идет в это дело. Соя тоже рвется, Соя тоже хочет — но его останавливают, говоря, что патриарх такого себе позволить не может, лишь в исключительном случае. Это его вина. Только его… Он так и не нашел новой стези лучше… Дерьмовый патриарх. Он станет последним — неудивительно. Отличный жалкий глава для жалкого завершения. Хакури и правда стоило убить его. Хакури… Им стоило поменяться местами в прошлом. Может, в какой-то альтернативной реальности так и случилось. Хакури — глава «Тоу». Соя — бесполезный брат. — Тебе надо это прекратить. Я серьезно. Это тебя прикончит. — А как иначе? — невесело смеется Соя, чувствуя, как истерика становится все ближе. — Откуда нам еще брать деньги? Я стараюсь делать все в своих силах, но… у меня просто не получается. Теперь ни у кого тут нет стимула продолжать сражаться. Я удивлен, что хоть кто-то остался, кроме детей. Даже ты. Почему ты все еще здесь? Почему не ушел? — Потому что я твой брат. — Но я ведь плохой человек. Разве я этого заслужил? Всепрощения не существует. Злодеи никогда не могут найти спасения — жизнь, к сожалению, не похожа на воскресные токусацу-шоу. Соя был взращен злодеем, всю свою жизнь он готовился встать на должность патриарха, но, как оказалось, он слишком плох даже в этой роли — был хорош только в мучениях брата. Должна же существовать карма, может, она и вынуждает его выжить и принять бразды правления кланом, но почему же старший брат все еще не плюнул на него и не ушел? Почему он все еще тут? Соя просто смотрит в ответ. Эндзи же пожимает плечами. — А кто из нас хорош? Повисает тишина. Хороших людей тут и правда нет. Все хорошее было давно уничтожено. Словно насекомые пестицидами. Несомненно, это просто субъективное мнение — кто хороший, а кто плохой. Сое всегда было наплевать, когда у тебя есть миссия, тебе не до подобной чуши. Может, потому он и чувствует себя сейчас словно вытащенная из воды рыба — потому что старый уклад сломан, а ничему иному его не научили. Понятно, почему Хакури было так легко изменить в себе все… Он был пуст, словно чаша, которую потом Рокухира Тихиро наполнил водой. Хакури… Хакури… — Я должен убить Хакури, — четко произносит Соя. Когда он пытается подняться на локте, Эндзи смотрит на него в ужасе. — О чем ты?! — Это все из-за него… Только из-за него… — При чем тут Хакури?! — Я убью его! И Рокухиру Тихиро! Соя пытается подняться, игнорируя выступившую на зубах кровь, но не может, потому что старший брат опускает ему руки на плечи и прижимает спиной к постели. Точно! Это все вина Хакури! Только его!.. Если бы не он!.. Если бы не он, все было бы в порядке!.. Ничего из этого бы не случилось, семья была бы в порядке!.. И отец был бы жив!.. Отец взглянул бы на него, он бы наконец посмотрел на него, а не на Хакури!.. Не на этого неудачника, от которого он постоянно что-то в тайне ждал!.. И просто отдал Сое на растерзание, как старую игрушку ненужной собаке!.. Хакури!.. — Хватит! Достаточно! Хакури ушел, отстань от него! — Мы не должны были его отпускать! Надо было убить его! Надо!.. — Хватит, — Эндзи сжимает пальцы на плечах Сои так сильно, что тот скулит от боли. — Забудь про него. Он ушел. Нельзя вечно на нем зацикливаться. — Ты так говоришь просто потому, что ты слабак! Потому что тебе надрал задницу тот мужик! Эндзи опускает взгляд на Сою и с усталым вздохом качает головой. — А тебя одолел Хакури. И что? И Соя давится словами. Он молча, не в силах выдавить из себя ни слова, наблюдает за тем, как старший брат с видом, будто больше не хочет иметь с этим дела, покидает комнату, потом сжимается в клубок, чувствуя, как после рывка начинают болеть свежие раны, и лежит так до тех пор, пока кровавые пятна на подушке не сливаются с темнотой сна, в который он проваливается — долгий, темный и пустой. Первая тренировка — первое использование духовной силы — обычно проходит так, что ребенок раскрывает в себе потенциал. Легко почувствовать ощущение проявившейся энергии, так происходит с Тенри, но сколько бы Хакури не пытался, кажется, будто вместо сильного потока течет крошечный ручеек. Это странно; наследники главной ветви обычно легко раскрывают в себе силы, а с Хакури так не выходит. Отца это тоже озадачивает, но он слишком занят только что принятым статусом патриарха клана, потому смотрит спустя рукава. Духовная сила — вещь слишком нестабильная для четкой оценки, может, получится потом. Но не получается. Ни на вторую, ни на третью, ни на десятую. Но это лишь первый год, потому никто не теряет энтузиазма; кроме, может быть, самого Хакури. Он очень горюет, что отстает от младшего брата Тэнри, который навязывается учиться с ним на год раньше, и, в итоге, демонстрирует умения куда более заметные, постоянно хнычет, за что его отчитывает отец. В той ситуации Соя не знает, что ему делать. Он был рожден первым от законной жены и имел больше прав на становление наследником, но он знает, что отец верит в потенциал Хакури — подслушал как-то раз его болтовню с кем-то из дядь. Сам он не знает, что об этом думать. Наверное, ему все равно? Какая разница, кто будет главным? Они все равно братья… У него нет времени об этом думать: ему уже тринадцать, тренировки идут в полную силу. После них у него не остается сил беспокоиться вообще ни о чем, кроме того, чтобы прийти и лечь в постель, забывшись во сне. Но этой ночью ему не дают спокойно выспаться: он слышит скрип открываемой двери, чьи-то босые шаги, а потом кровать рядом немного прогибается под легким весом. Соя чувствует, как одеяло приподнимается, и к нему под бок, под руку, пролезает кто-то мелкий. Он улыбается. — Хакури. Уже поздно. Иди спать к себе. — Не хочу. Там Тэнри. — Что не так с Тэнри? — Он надо мной смеется… Хакури прижимается к Сое, и тот опускает на него руку, заключая невольные объятия. Брат — теплый, льнется рядом, как кошка. После тяжелого дня это даже приятно ощущается. — Побей его. Ты пока сильнее. — Так нельзя! — Ну если он смеется, почему нет? — Так нельзя, — упрямо повторяет Хакури. Он поднимает голову на Сою, проводит ладошкой по его лицу, ощупывая свежий синяк. — Тебя опять поколотили? — Да. — Так тоже нельзя… Его прикосновения почти незаметны, приятны — как легкое дуновение ветерка. Соя прикрывает глаза и откидывается на подушку. Ладно, если Хакури захотел сегодня ночевать здесь — пусть. Он не станет возражать, все равно слишком устал. Некоторое время младший брат возится рядом, пытаясь найти удобное положение, потом замирает, дышит в шею… Но недолго. Скоро тишину прорезает тихий вопрос: — Ты думаешь, что я неудачник? — Я так не думаю… — сонно бормочет Соя. Он проводит пальцами по волосам Хакури, и тот громко шмыгает носом. — Но у меня ничего не получается. — Ничего страшного. Я тоже не везде хорош. Ты всему научишься… — А если я и правда плох? Вдруг… у меня нет таланта? Папа будет злиться. Отец… Соя чувствует, как хмурится. Отец всегда тщательно смотрит за Хакури. Это раздражает. Но Хакури же в этом не виноват, верно? Хакури еще маленький… Потому он просто зарывается брату носом в макушку и устало шепчет: — Плевать на папу. Я буду тебя вечно любить. — Правда? Обещаешь? — Обещаю. Он слышит едва уловимый смех, после чего Хакури прижимается к нему крепче. Он засыпает быстро, уставший, и Соя лежит рядом с ним, чувствуя его дыхание на коже, и думая о том, что неважно, что скажет отец. Все это совершенно глупо. Главное, что они есть друг у друга. С этой мыслью он закрывает глаза и, кажется, проваливается в сон следом. Лежать на энгаве, даже замотавшись в одеяло, неудобно. Она твердая, это же простая деревянная поверхность, просто пол по сути, но Соя продолжает это делать, пялится в пустоту перед собой (скорее на внутренний сад, покрытый снегом) — до тех пор, пока не слышит наконец сзади шагов. Какая-то часть его прекрасно понимает, что он намеренно это делает, какая-то — пытается оправдаться, что он просто устал, и пол выглядел ну так привлекательно… Тяжелая поступь останавливается рядом, потом доносится вздох. Эндзи опускается рядом, проводит рукой по волосам, отчего Соя морщится, потом бормочет: — Ну и чего ты тут разлегся? Решил заболеть? — Не знаю, — честно признается Соя. — Хорошо еще, что я об тебя не споткнулся. Вставай, бестолочь. Ты — патриарх клана, так веди себя соответствующе. — Я не хочу. Брат лишь фыркает. — Мы уже не в том возрасте, когда я мог бы спокойно таскать тебя на руках. — Да? А когда я был ранен, тебе это не мешало. — Это совершенно другое. Но Эндзи не хватает его за шкирку, не тащит в постель, он просто садится рядом и поджимает под себя ноги, хотя сидеть на деревянном полу вот так — тоже неудобно. Вдвоем они смотрят на то, как медленно снег заметает внутренний сад, и Соя думает — красиво. Деревья окончательно облетели. Вот так и выглядит смерть. Кончилась осень семьи Сазанами, наступила зима. Только вряд ли после нее что-то изменится. Скорее всего новой весны уже не наступит, потому что семье не везет — ее патриархом становится Сазанами Соя. У него нет «Кладовки», как у основателя, у него нет ничего. Безвыходное положение. Широкая ладонь брата останавливается, но палец продолжает гладить кожу лица. Соя прикрывает один глаз. — Тебе надо прекратить вести себя как самоубийца. — Я знаю. У меня больше ничего не выходит… Только это… — Соя, я знаю, что ты не дурак. То есть, дурак, но не такой. Прекрати. И перестать вспоминать Хакури тоже. — Я не могу. — Почему? — Эндзи неодобрительно смотрит на него. — Ты уже не ребенок. От тебя зависит вся семья. Оставь старые обиды. Хакури поступил подло по отношению к семье, но эта семья ничего ему не дала. У него теперь своя дорога. — Он — предатель. — А что мы ему дали, чтобы он нас не предал? — Любовь… Они оба молчат, потому что знают, насколько это большая чушь. — Ты его хотя бы любил в прошлом? — Да. Я думаю. А потом в голове что-то перемкнуло. Зависть и обида схлестнулись в одно чувство, и осталась только жестокость. Семья Сазанами вытравливает все человечное из людей. Его не оказалось и в Сое. А Хакури, игнорируемый семьей, сохранил в себе немного — вот и согласился помочь той женщине, потому и хныкал над ее мертвым телом. — Ты бы извинился? Соя щурит глаза, не поворачиваясь. — А смысл? — Для приличия. — Хакури наплевать. Он наверняка думает, что я сдох, и этому рад. Плюс, как ни крути, но если бы не я, то он бы ни за что не раскрыл в себе этот талант. Ирония, да? Если бы я не попытался убить предателя, то клан был бы цел… Все это только моя вина. Широкая ладонь брата проводит по волосам вновь. — Кажется, становление патриархом немного прочистило тебе дерьмо в голове. Шоковая терапия сработала. Ага, замечательно просто. Великолепно. — Ты думаешь, из меня хоть что-то выйдет? — Тебе сказать честно? — Эндзи смотрит на него устало. Потом пожимает плечами. — Никто не верил в Хакури, а он стал аномалией сродни нашему основателю. Чудеса случаются. Может и ты поднимешь клан с колен. А если нет, то мы всегда будем рядом, чтобы помочь. Ты, конечно, жутко виноват в том, что издевался над Хакури, что подтолкнуло его к бегству, но не ты закрывал на это глаза. В этом есть вина отца тоже. Мы что-нибудь придумаем. Не переживай. Но ты ведь злишься, думает про себя Соя. Ведь я разрушил дверь, ту, что вела в «Кладовку». Я стал причиной, по которой смерть Тэнри была напрасной. Но он боится этого произносить, потому просто закрывает глаза и сворачивается в клубок, надеясь, что когда проснется, то станет немного проще. Но он ведь знает, что так не случится. Он ведь прекрасно в курсе, что кровь жаждет новой охоты. Кровь и клан. И ради семьи Сазанами он готов сложить голову. Как отец, как Тэнри, как все. Искупление — фальшивый концепт. Соя прекрасно об этом знает. Никто и никогда не простит никого за обиды, лишь иногда люди закрывают на это глаза, чтобы жить дальше, но он не может. Осознание, что злодеем собственной истории оказался он сам, и жажда мести Хакури за порушенные надежды сплетается в единый клубок, который выливается в жажду действия и расплаты. Только расплачиваться некому — где сейчас Хакури? Кто знает. Потому Соя просто оставляет все дела на старшего брата, а сам раз за разом бросается в бой, просто пытаясь отыскать вновь тот самый вкус жизни, которого он так жаждет. Не жалеет себя, все бежит и бежит, забывая про всех, про себя, про клан, и только одно имя мелькает впереди, как недостижимый идеал, как полярная звезда, которую никогда не достать. Не спит, ни ест, живет от боя до боя, словно охотничья собака, которую натаскали только на убийства. Эндзи пытается отговорить его. Говорит, что он закончит плохо. Но Сое плевать. Он игнорирует все, включая раны, он просто стремится вперед… Но Эндзи прав. Это не заканчивается хорошо. В конце концов он заигрывается. Попадает в засаду, потому что его ждут — неизвестного сильного чародея, и нападают толпой. Соя вырывает победу… но какой ценой? Рана на спине настолько глубока, что он не может подняться с земли — ноги уже не слушаются. Весь пол изгажен кровью, его и чужой, и он просто садится посреди этой бойни, прислоняется спиной к стене и понимает, что это место станет окончательным местом его смерти. Отличная могила для дерьмового нового патриарха, который прикончил свой клан. Из Эндзи выйдет глава намного лучше, чем он. Ему хотя бы не наплевать на младших. Он хотя бы переживал за Тэнри. Он… А что Соя? Так. Пустяк. Маленькое звено в пару месяцев, пропажу которого никто не заметит. Он размышляет об этом, когда смотрит в потолок. Ничего. Скоро он умрет. Скоро все станет хорошо. Жаль, конечно, что из него вышел дерьмовый глава. Жаль, что он ничего так и не сумел сделать нормально. Хакури стоило убить его тогда в коридоре. Это было бы правильно. Это было бы… Доносятся шаги. Соя вскидывает голову и стирает рукавом кровь с губ. Убить еще одного человека сил у него еще хватит. Шаги легкие. Беззаботные. Это не кто-то, кто пришел убить его. Скорее всего случайный свидетель. Надо избавиться от него тоже. Соя поднимает руку… И неожиданный гость входит в коридор, застывая при виде побоища. Тот, кого Соя никак не ожидал тут увидеть. Но у судьбы жестокие шутки, да? … Хакури. Когда Соя смотрит на него — на своего брата, стоящего прямо тут, перед ним — его пробивает на истерику. От тихого смеха до громкого гогота. Сначала он просто недоверчиво на него смотрит, и в этом нелепом недоумении они оба похожи, потому что Хакури замирает тоже. Он помнит старые обиды, он помнит нанесенные раны, прекрасно может отыскать след каждого на коже, и тело замирает, приученное, что если Соя рядом, то надо ждать беды. Но они оба знают, что это не так. Что Хакури уже давно переступил эту границу, делавшую его милым и слабым, что он давно доказал то, насколько узок взгляд на мир самого Сои, сплетшего в единое целое почти позабытую семейную любовь, зависть из-за надежд отца, желание сделать клану (себе) лучше. Он смеется, смеется громко, и под конец эта истерика начинает напоминать всхлипы. Насилие — ключ ко всему. Сою учили насилием. Всех братьев и сестер учили также. Отца тоже. Насилие у них в крови, оно вплетено в родословную Сазанами. Только с Хакури не получилось. Только с Хакури… Путь к его таланту лежал в совершенно ином русле, которое полностью раскрыл Рокухира Тихиро. Он просто протянул тому руку, не сделал ничего большего, и Хакури схватился за нее. Он сделал это не только из ненависти к семье, не только из-за умершей женщины, все это культивировало его обиду, но ее финальным штрихом, поставивший самую жирную точку, стал сам Соя. Его руками была разорвана последняя ниточка. Если бы он не попытался убить Хакури во время аукциона, тот бы не раскрыл в себе возможность обуздать собственную «Кладовку». Не дал бы Рокухире Тихиро убить отца. Не уничтожил бы аукцион. Во всем этом виноват только он… С самого детства их учили быть безразличными к гибели братьев. Они — не столько семья, сколько надежная опора и защитники аукциона. Соя твердит себе эту мантру раз за разом, упрямо повторяет, когда разбивает запасной вход в «Кладовку» отца, не говоря никому, бормочет под нос, когда узнает про гибель Тэнри, который сдох, как собака, в общем-то ни за что. Это становится его молитвой. Его надеждой. Единственным якорем. Все они умирают ради аукциона, ради общего блага. Ради процветания семьи Сазанами. Все это навсегда утрачено. Соя станет последним патриархом клана. Буквально похоронит его своими руками. Вот и все. — Вот и все. У него даже нет сил подняться с пола, потому он просто откидывается назад, опираясь на стену, и смотрит из-под полуприкрытых глаз на Хакури, который продолжает стоять рядом, тяжело дышать. Наверное, сейчас он сложит пальцы и произнесет название техники. Голова Сои разлетится на маленькие кусочки, забрызгает тут кровью все, и на этом его история, как и последние дни клана Сазанами, наконец-то будут завершены. Да, так будет верно. Он просто поднимает взгляд, ожидая, что Хакури это сделает… Но тот вдруг скалится, будто дикая собака, и сквозь зубы шипит: — Что ты тут делаешь?! Поговорить решил перед убийством? Ладно. — Не знаю, — Соя пожимает плечами и разводит руки в стороны. — Наверное, умираю. — Что за херню ты несешь?! Хакури, кажется, не может переварить ответ. Он подходит ближе, нависает над Соей, и в полумраке его лицо причудливо искажается из-за черных резких теней — и в этом озлобленном выражении Соя видит себя. Ах, наверное, вот так Хакури его и помнил. Потешно, что напоследок судьба решила показать ему, каково это — когда тебе отплачивают твоей же монетой. Его хватают за грудки и поднимают, но совсем немного — потому что одно резкое движение вынуждает Сою вновь закашляться кровью, отчего Хакури от неожиданности разжимает пальцы. Они вновь смотрят друг на друга, когда Хакури вдруг пораженно бормочет: — Ты ранен… — Я же сказал тебе. — …чушь… Это все… Он замолкает, не договаривая. Никто тут не знает, что еще добавить. История подошла к своему логичному завершению. Кровь за кровь, вся эта чушь. Наконец-то ему воздастся за все злодеяния, верно? Может, наконец эта агония финальных дней клана подойдет к концу. Не будет больше Сазанами, не будет больше аукциона, не будет больше «Кладовки». Все подойдет к концу. Соя станет концом клана, его финальной точкой, омегой, когда как Хакури начнет новый путь И все из-за него. Нет, в самом деле, ну разве это не смешно? — Чего же ты ждешь? — наконец спрашивает Соя. От его голоса Хакури передергивает, и он скалится вновь, и вновь напоминает ему о прошлом — но в этот раз о Тэнри, что умер так бесславно. — А что, хочешь поскорее сдохнуть? — А ты не хочешь меня убить? — парирует Соя. — Признайся, ты только об этом и мечтаешь. — Мне наплевать. Голос Хакури звучит твердо, без единой дрожи. Он смотрит на Сою сверху вниз, и в полумраке его глаза кажутся почти светящимися, наносно-синими. Это красивый цвет яркого летнего неба, глубокого моря, горных вершин. Цвет, который Соя скорее всего больше не увидит. Даже если Хакури не убьет его, то это сделают раны. Отсюда он явно не уйдет, просто не поднимется. Горячая кровь продолжает струиться по спине, отчего одежда неприятно мокнет, и сейчас, в зиму, от этого становится лишь холоднее. Хакури упрямо поджимает губы, когда Соя смотрит на него с легким замешательством. — Тебе? Не ври. Я знаю, что ты меня ненавидишь. — Я ненавижу тебя, — соглашается Хакури. — Но убийство тебя — это последнее, что я буду делать. Ты и сам с этим прекрасно справишься. — Я так и думал. Не хочет марать руки. Нет, все в порядке, правда. Это ожидаемо. Хакури… Хакури, пожалуй, единственный, кто в этой семейке поступил мудро. Нашел себе сильного приятеля, слинял, уничтожил все, а потом клан начал поглощать сам себя, будто уроборос. Талант, совершенство, столь ожидаемый наследник с двумя техниками… И все это не про Сою. Завидует ли он?.. Тогда казалось — чушь, нет! Чему тут завидовать! Все это время, пока он пытался сделать с кланом хоть что-то, он уверял себя, что это не так, но теперь, сидя напротив Хакури, Соя знает — да, он завидовал. Отец назначил его наследником, отец обещал отдать ему «Кладовку», но ничего из этого не случилось. Сильные бойцы клана погибли, от «Тоу» осталось лишь одно имя. Аукциона больше нет, никто не хочет с ними сотрудничать. Старые обязательства не погашены, потому что «Кладовки» больше нет, а товар уничтожен вместе с ней. Но есть Хакури… Хакури, который слишком добр, чтобы даже сейчас убить его… С «Кладовкой»… — А что тут делаешь ты? Изо рта вырывается горячий пар. Хакури, смотрящий в сторону (он ждет Рокухиру Тихиро), резко переводит взгляд на него. Скалится. — Мы на миссии. Мы. Ну точно, он прав. — Понятно… — Ты так и не ответил, что тут забыл ты? — Я уже сказал тебе, — Соя кривит губы в насмешливом оскале, когда Хакури подходит к нему ближе и пинает в бок, небольно, просто как знак, что надо прекращать тратить его время. — Я сную туда-сюда по подполью, надеясь, что в какой-то момент все это завершится. Ты разве не слышал? Кто новый глава семьи? Хакури не моргает. — Тэнри говорил, что после смерти отца им станешь ты. — Тэнри… Тэнри был прав. Но он и сам сгинул. Ради чего! Уничтоженной двери. — Ну вот видишь. Тут я добиваю последние крупицы славы нашей семьи. Ищу тех, кто пошел против нас, и… — Это работа «Тоу». Не главы клана. Соя хмыкает. — «Тоу» больше нет. Ты и твой приятель должны об этом знать. Тэнри мертв. Остальные двое… И сам Соя… Новая четверка так и не была избрана. Но больше нет смысла. Взгляд у Хакури покрывается темной пленкой, словно ему не в радость это слышать. Странно. Но что с него взять? Хакури… Маленький глупый Хакури, он все еще слишком хорошо думает о людях. Он должен ненавидеть всю семью, и даже в принципе ненавидит, но когда слышит о несчастьях подобных этому, то моментально раскрывает свою мягкую сторону. Ту, которую Соя так и смог выбить из него. Может, потому с Хакури все в порядке. Потому что он сохранил в себе ту самую частичку человечности, которую силой, кровью и насилием выбивали из каждого члена клана. — Вот потому я и сам со всем разбираюсь. Не переживай, Хакури, — когда он произносит его имя, младшего брата передергивает. — Скоро это все завершится. Думаю, через пару часов. Я вряд ли отсюда уйду. — Почему ты так уверен? — Не чувствую ног. Взгляд Хакури приобретает болезненную жалость. Он — тоже дурак, нашел время для сочувствия. В идеальной вселенной Хакури должен был убить Сою на месте в первые же секунды, как увидел его, но почему-то он все медлит… Но вдруг брат подходит ближе. Делает несколько шагов и замирает сверху, после чего нависает тенью, и сейчас его лицо приобретает угрожающий облик из снов, которые иногда приходят. Медленно он хватает ворот Сои и тянет на себя, а потом заносит кулак. Тяжело дышит, будто не может решиться, а потом вдруг сжимает губы в тонкую линию. — Знаешь, может это и хорошо, — зло произносит он. — Наконец-то ты ощутил, каково это было. Одно Соя уясняет точно — техника удара у Хакури стала лучше. Он колошматит его лицо без разбора, бьет и бьет, пока из носа у Сои не начинает течь кровь, но тот даже не пытается сопротивляться. Наверное, это карма. Все равно. Он просто принимает гнев брата, чувствуя, как постепенно уходят все силы, все желание защищаться. Да, наверное, так правильно. Карма забирает у него, имевшего все, удачу и отдает ее Хакури, который получает наконец заслуженное. Это справедливо. Хотя бы перед смертью он найдет подобие искупления… — Хакури? Третий голос отвлекает их двоих; Хакури, сидя на нем с занесенным кулаком, с которого капает кровь, резко дергается, когда в коридоре появляется черная тень Рокухиры Тихиро. Взгляд его равнодушен, но когда он глядит на Хакури, то что-то в нем меняется, словно легкая нотка испуга появляется в глазах. Сначала Рокухира странно смотрит на Сою, потом — уже на Хакури. Тот опускает кулак. — Что ты делаешь? — Понятия не имею, — честно признается он, отпуская руку. Потом брезгливо смотрит на Сою. — Наверное, заканчиваю начатое. — Хакури… — Знаешь? — вдруг произносит он. — Оставь нас. Мне надо побыть наедине с этим ублюдком. — Ты уверен? Хакури так хмурится, что даже столь обычно угрюмый и бесстрастный Рокухира Тихиро наконец сдается и просто кивает. Он еще раз опасливо смотрит на них двоих, словно боясь оставить наедине, но потом все же уходит, и когда его шаги отдаляются достаточно, чтобы слиться с местным шумом, Хакури вновь разворачивается к Сое и вдруг скалится, отчего его обычно мягкие черты лица обезображиваются. Он сжимает кулак, но не опускает его. Кровь стекает с разбитых костяшек. — Я все надеялся, что мы никогда не встретимся. Что ты либо сдох, либо судьба нас больше не сведет. Но почему-то здесь оказался именно ты, — он качает головой и горько смеется. — Это издевательство, да? Ты опять меня преследуешь? Соя ничего не произносит. Просто щурит глаза, и Хакури понимает его без слов. Все это не более чем совпадение, просто злые шутки судьбы. Может, потому его злость так быстро испаряется. Он просто разочарованно вздыхает, поднимается на ноги, а потом отворачивается. — И правда издевательство. Вечно мне не везет. — Хакури. По плечам брата пробегается дрожь, когда это имя оказывается произнесенным. Вот он, взгляни. Столь желанный наследник клана, с возможностью вызывать «Кладовку», настоящий заслуженный патриарх, не ты, пятно на репутации клана Сазанами. Когда брат делает шаг вперед, явно не желая больше иметь с ним дела, Соя вдруг чувствует прилив сил — он подается вперед, пересиливает слабость, и падает на колени. Слыша плеск позади, Хакури оборачивается — и вид собственного старшего брата явно вводит его в ступор. Он просто напугано смотрит на Сою, когда тот встает на колени в низкий земной поклон и упирается лбом в пол, игнорируя, что волосы пропитываются кровью. Давай же. Сделай это. Выбора нет. Все равно ты сдохнешь собачьей смертью. Он тяжело дышит, стискивает зубы, после чего, преодолевая ненависть, обращаясь к здравому смыслу, бормочет: — Вернись в клан. — Что?.. — Хакури ошалело моргает. — Умоляю, вернись назад в семью. Мы… Я не справляюсь. Семья разваливается на куски. Они нуждаются в нормальном патриархе, у которого будет доступ к «Кладовке». Им нужен человек, который станет новым столпом после реорганизации. — Что ты сказал?.. — Пожалуйста, вернись обратно. Я уговорю братьев, они забудут смерть отца. Но клану нужен нормальный патриарх, и… — Да ты охренел?! Когда сильный пинок прилетает ему прямо под подбородок, Соя вовремя успевает сомкнуть зубы, чтобы не откусить себе язык. Он откидывается назад, падая спиной на пол, и та отдается острой болью, отчего он может только сдавленно дышать — точно так же, как Хакури, который настолько взбешен, что, кажется, сейчас взорвется изнутри. Он вновь крепко сжимает кулаки и подходит к нему, после чего садится сверху вновь. В этот раз его удары точнее. — Охерневший ублюдок! Ты что, думаешь, раз ты такой хреновый глава, то все можно исправить, просто попросив?! Ни за что в жизни я не вернусь в это змеиное логово! — когда хрустит нос, он на секунду останавливается, но потом продолжает колошматить лицо Сои еще более ожесточенно. — Пошел ты к черту! Сам разбирайся со своим дерьмом! Я больше не один из Сазанами! Я — это я! И мне насрать, что со всеми вами случится! Меня вообще тошнит от мысли, что мы с тобой опять можем видеться! — Я покину клан, — произносит Соя (пытается) между тем, как удары приземляются ему на лицо. — Заткнись! Мне плевать! Просто сдохни наконец и прекрати меня преследовать! Ублюдок! После всего что случилось ты еще смеешь просить меня о чем-то?! Да я только рад буду, если вы все сдохните! — Пожалуйста. — Сдохни! — Не ради меня. Удар. Удар. Удар. — Ради младших братьев. Удар. — Почти все старшие ушли. — То есть теперь ты заботишься о младших братьях?! Удар. Удар. — Я пытаюсь. Тонкие пальцы вцепляются ему в глотку, и Сое живо вспоминается момент, как он взял в руки прыгалки. Теперь их роли поменялись. Но, наверное, это справедливо. В этом нет ничего неправильного, каждый получает то, что заслуживает. Сое никогда не найти искупления, но он постарался хотя бы облегчить участь тех, кто еще не пал жертвой проклятья крови Сазанами. Старшему брату бы понравилось. Наверное, он бы похвалил Сою. Ах, может, поэтому он начал меняться… Потому что наконец-то появился человек, который показал ему, что ему не все равно… Которого Соя не отпугнул прочь своим варварским поведением… Но удушения не происходит. Хакури резко поднимается и идет прочь, бросив напоследок: — Мне наплевать. Никогда больше не появляйся в моей жизни. И лучше сдохни прямо тут. После чего его шаги эхом раздаются в коридоре. Стоило попытаться. Жаль, конечно, что не вышло. Старшему брату было бы проще работать с Хакури. Обида никуда бы не ушла, но они разумные люди, они справились. Может, еще случится. Он все равно этого не увидит, потому что скоро умрет. Слишком много крови потерял. Это конец. Когда Соя открывает глаза, то рядом видит человека, но, вопреки ожиданиям, это не брат. Рокухира Тихиро смотрит на него невыразительно, как обычно выглядит его лицо, и у Сои нет даже сил поиронизировать над этим. Он просто ждет, что тот сделает. Может, убьет его ради своего ненаглядного Хакури. Тихиро отводит взгляд в сторону, когда Соя с хрустом вправляет нос обратно. — Тебе стоило бы перед ним извиниться. — Он не примет этого. — Главное — попытаться, а не думать о том, что что-то бесполезно. — Может, ты и прав. Ничего. Все в порядке. Скоро я сдохну. Хакури будет попроще. После этого Соя просто закрывает глаза, потому что сил держать их открытыми больше нет. Мир медленно погружается в темноту, беспощадную, но равнодушную, и оттого — столь желанную. Когда Соя моргает, то видит над собой уже знакомый потолок с кремовой краской. По какой-то причине он все еще жив. Сил не то, что подняться, даже оторвать голову от подушки нет, потому лишь взглядом он осматривает комнату — ничего не изменилось, разве что к руке сейчас тянется тонкий провод капельницы. По ощущениям торс плотно перебинтован, каждый вдох отдается сдавленной болью, хорошо скрытой лекарствами. Но почему? Это не укладывается в голове у Сои. Разве он не должен был умереть? Разве Хакури не бросил его на вражеской базе, доживать последние секунды в одиночестве? Сомнения роятся в голове у Сои, но ответов нет. Но он знает, что скоро кто-нибудь подойдет. Так и случается. Довольно скоро приходит Эндзи. Видя, что Соя смотрит на него в ответ, он облегченно выдыхает и садится рядом, после чего назидательно трясет пальцем, как если бы он просто провинился в чем-то крошечном, вроде разбитой вазы. — Я бы тебе опять врезал пощечиной, но ты слишком слаб. Лучше отыграюсь попозже, когда сброшу на тебя все накопившиеся неважные документы. Будешь сам заниматься этой бюрократией. Он берет в руки графин с водой и наполняет стакан, а потом помогает Сое выпить, поддерживая голову. Каждое его движение осторожно, словно он боится, будто тот развалится на куски от неправильного обращения. В чем-то это забавно. Но Соя чувствует, что довел организм до того предела, когда тот буквально может перестать работать, потому решает не иронизировать над осторожностью брата. Он просто смотрит ему в глаза. — Почему я еще жив? — Тебя спас Хакури. Соя очень медленно поднимает бровь. — В каком плане?.. Эндзи заметно медлит, потирает руки, неуверенный в том, что можно что-то произнести, потому что Хакури — больная тема для клана и особенно для Сои, но решает, что скрывать правду смысла нет. Он потирает затылок. — Он пришел сам, заявился на пороге поместья. Сначала я не понял зачем, испугался, что он хочет мести и решил перебить всех, сейчас пригласит своего дружка, а мы сейчас не в том положении, чтобы противостоять ему, но потом он «вытащил» тебя из своей «Кладовки». Буквально швырнул тебя, полуживого, на порог и сказал разбираться. — Быстро же он добрался до дома… Если Соя не умер от кровопотери, пока был в его подпространстве… Но Эндзи жестом останавливает его, качает головой. Отчего-то он неожиданно бледен. — Это случилось спустя два дня после бойни. Он принес тебя с уже перевязанными ранами. … что? В смысле? Этого не может быть. Хакури ненавидит его — ненавидит всей душой, и этому есть причина, весомая. Он должен был оставить Сою умирать там, среди кучи трупов, это было бы разумно с его стороны. Рокухира Тихиро точно не стал бы убеждать его спасти Сою. Но Хакури все равно спас его?.. Зарегистрировал в своей «Кладовке», не дал умереть, принес сюда, в родной дом?.. Но почему? Может, лицо Сои выдает его растерянность, потому что Эндзи отвечает на его немой вопрос: — Ты должен поблагодарить его. Если ваша повторная встреча вообще когда-нибудь случится. Он лишь поджимает губы, когда Сою пробивает на истерику. Когда он начинает смеяться — долгим ломанным смехом, от которого болит рана на груди, когда на глаза проступают слезы, которые никак не останавливаются. Искупления не существует. Хакури никогда не простит Сою. Но вместо того, чтобы вечно держать обиду, как жил сам он все эти месяцы, он просто все отпустил. Не простил, но дал понять вновь, что он — совсем не Сазанами, не следует их истории крови и пишет свою. Под конец он уже не смеется, просто уродливо хнычет, и Эндзи поглаживает его по голове, проводит широкой ладонью, так, как когда-то в детстве, когда все еще было хорошо, когда мать была жива, когда их жизнь напоминала некое подобие существования нормальной семьи, делал отец. В итоге это случается вновь. Несмотря ни на что, люди, к которым он был несправедлив, протягивают ему руку. Что ему теперь делать?.. Все должно быть иначе. Он не понимает, как ему действовать. Ох, лучше бы он умер тогда, погребенный под завалами… Но это простой путь, самый легкий. А жизнь (и другие) показывают ему другие развилки, требующие усилий, но ведущие к другим результатам. Может, получится сделать все правильно? Начать все сначала, как сделал Хакури. Хотя бы сейчас. — Спи, — шепчет Эндзи, поправляя одеяло. — Тебе надо поскорее встать на ноги. Клан ждет.