незабудка

Каждый раз, когда он просыпается и смотрит в зеркало, Тихиро видит шрам на виске — вечное напоминание о том, что было. Он убивает, льется кровь, иногда — и его тоже. Его руки обретают все больше и больше следов прошедших сражений, они все меньше напоминают руки кузнеца — но становятся руками убийцы. Шрам на локте. След на пальце. Тонкая белая полоса на ладони. Мозоли, когда-то натертые усердными тренировками, теперь заменяются теми, что появились из-за сражений. Он не был в кузнице три года. Три долгих года, за которые яркое пламя и звук удара молота о сталь стали лишь эхом в воспоминаниях, призраком давно ушедшего времени, которое он уже никогда не вернет. Не взглянет вновь на отца. Не почувствует его руку на плече. Они не улыбнутся друг другу, он не приготовит ему завтрак. Все это уходит. Рубец на спине. Шрам на ключице. Паутинка молнии на плече. Следы, которые останутся с ним навсегда, напоминая о пройденном пути. Так думает Тихиро, а потом лишается правой руки в бою; спустя половину месяца, ему ее возвращает Шаль. И эта рука — его же собственная правая рука, которую отращивает ему Шаль из обрубка — кажется ему словно чужой, потому что на ней нет ни единого шрама, она чистая, на ней даже мозолей нет. Кожа гладкая и мягкая. Он смотрит на свои руки, сводя их вместе, и если на левой остаются следы пройденного пути, все шрамы, все мозоли, все ожоги, то на правой нет ничего. И это так… странно? Неправильно. Выходит, все же можно лишиться шрамов? Просто взять и стереть свое прошлое? Он задумывается об этом, сидя на постели. Просто взгляд падает на ладонь, а потом все, о чем он может думать — вот такой вот парадокс, когда правая рука у него словно от другого человека, его же, но чужая. Тихиро гадает, совпадают ли на них отпечатки пальцев. Он не один сегодня. Тот факт, что он так поздно встал, говорит лишь об одном — что он опять провел ночь не дома, а с человеком, от которого ему стоило бы уйти в ближайшее возможное время. Но с Содзе приятно иногда побыть вместе. Перед ним Тихиро не чувствует нужды вести себя правильно. Не то, что другие от него это требуют, но Содзе — злодей, он не осудит, а еще ему наплевать. Если Тихиро расскажет ему о каком-то довольно глупом несчастье, которое не касается самого Тихиро, он только посмеется. Над самим Тихиро тоже. Вот такие у них отношения. Хотя он знает, что если он серьезно попросит Содзе о чем-то, то тот всегда поможет, потому что он ценит то, что ему нравится, и Тихиро занимает в этом списке первое место. Он лежит рядом на постели на животе, сверху на нем одеяло, но Тихиро знает, что под ним ничего нет. В пальцах у него зажата сигарета, и он, подпирая голову рукой, лениво тянет: — Радоваться должен. — Чему? — Шрамы — это ж отвратительно. Всегда напоминают только о неприятном. Не мне тебе это говорить, а? Рубец на виске словно дергается, и Тихиро хмуро смотрит вниз, на ладони. Чистая и родная. Совсем новая и та, что пережила историю. Словно просто взять и забрать у него часть воспоминаний. Он сжимает кулаки, чувствуя, как левая рука делает это с силой, тогда как правая намного слабее. Она не закалялась тренировками, она не держала в руках молот. Шаль вернула саму плоть, но опыт так просто не восстановишь. Из-за этого ему приходится больше тренироваться… Хотя это дает ему повод помочь Хакури и заниматься вместе с ним. Он расслабляет кулаки. Пальцы на правой руке вдруг кажутся ему тоньше. — Да, но это напоминание — опыт. Вроде… Что не стоит делать. А так можно будет забыться и получать каждый раз одни и те же травмы. — Рокухира, такое тебя должно волновать только в том случае, если у тебя память, как у золотой рыбки, — Содзе коротко смеется, когда его в бок пихают ногой. Ему и так позволено слишком много, например, курить в постели сейчас, в другом случае Тихиро бы на него огрызнулся. — Опыт — он в голове… В шрамах нет никакого опыта. Только позор. Тихиро резко поднимает голову и угрожающе щурит глаза. — Только позор? Значит, твои шрамы тоже позорны? — Ну да, а ты че думал? — Содзе смотрит на него неодобрительно. Он закусывает сигарету в зубы, потом затягивается, и Тихиро хочется сказать ему, чтобы он не курил рядом, чтобы прекратил, но он не делает это по каким-то причинам. Может, ему просто нравится вид Содзе с сигаретой. Ему почти все к лицу. — Ты лишил меня руки. Это не просто след на коже, такое не спрячешь. Фантомное ощущение, что у меня была конечность, никуда не уйдет. Я каждый раз буду тянуться левой рукой к чему-то, а только потом вспоминать, что там пусто. И шрам поперек груди… Он болит, окей? С какой стати я не должен хотеть от него избавиться? — Потому что это история между нами. Содзе не скрывает, как закатывает глаза. Он подвигается ближе и вынимает сигарету изо рта, после чего тушит ее о пепельницу (их в квартире — десятки, на каждом углу), после чего внимательно смотрит ему в лицо. Иногда Тихиро видит в его глазах только непроглядную ночь, но порой, как сейчас, он словно прозревает. Сложно сказать, что именно он начинает различать, но он не может отвести взгляда, все смотрит и смотрит, и Содзе это льстит. Когда он доволен, он улыбается иначе. У него есть две таких улыбки — от одной у Тихиро по спине идут мурашки, а вторая, именно такая, как сейчас, вынуждает его смотреть еще и еще. И зная это, Содзе улыбается еще шире. Не как дикая собака, но кто-то, кто ему, Тихиро, дорог. — Увидел что-то красивое? — Не тебя, явно, — Тихиро фыркает, когда Содзе легонько пихает его в спину, пытаясь столкнуть с кровати. — Ой, шутник, тоже мне!.. — потом машет рукой, раздраженно. — Я не знал, что ты такой романтик. — Разве? — «Наша история»… — Содзе смеется и снисходительно на него смотрит. — Прямо по заветам дерьмовых любовных книжек. Нет, Рокухира. В смысле, я понимаю, о чем ты, но шрамы — это не наша история. Они напоминают только о плохом. Смотря на след у тебя на плече от молнии, ты не будешь вспоминать, как мы о чем-то говорили, или твой первый поцелуй, ты будешь помнишь разве что, как я тебя атаковал, и как ты потом удрал от меня, оставив разбираться с «Камунаби». Как и я буду помнить только боль, когда буду касаться шрама на груди. Он берет его за руку — ту самую, правую, и прижимает ее к лицу, позволяя пальцам провести по короткой брови, по шершавой коже, по веку, даже по следам под глазами, происхождение которых остается для него тайной (тату? следы чужого чародейства? что-то другое?), потом ниже. Когда он целует ладонь, Тихиро хочет отдернуть руку прочь, но Содзе не дает. Он знает, что правая рука слабее, и потому намеренно вцепляется в нее, лукаво смотря на Тихиро в ответ. Но ничего не говорит. Этот взгляд — самый многозначительный ответ. Тихиро видит шрамы как напоминание о прошлом, потому что он жил этой мыслью три долгих года, но для Содзе они просто помеха. У него их больше, он дрался намного дольше Тихиро, за ним десять лет охотились «Камунаби». Но лишь Тихиро удалось нанести два самых страшных шрама, самых заметных, тех, что будут напоминать октябрьской битве всю жизнь. Это напоминание о плохом. О прошлом. Содзе — из тех людей, что за него не держатся. — Ты ведь восстановил руку. Неужели после этого ты забудешь обо мне? Тихиро медлит. Он смотрит на ладонь вновь и сжимает кулак. — Нет. — Вот видишь… Ну все, закончили с унылыми разговорами, — Содзе хватает его за локоть и дергает на себя, а потом, когда Тихиро падает на постель, нависает сверху, словно хищник, что наконец догнал жертву. В этот момент его глаза становятся темными, приобретают именно ту непроницаемую черноту, но Тихиро все равно слишком хорошо понимает, что за ней скрывается. — Теперь мой черед поиграть. Потому что, в отличие от тебя, я предпочитаю помнить иначе. И следом, не дожидаясь ответа, он бросается на Тихиро с поцелуем, а тот, позволяя взять над собой контроль в эту минуту, в этот момент, думает, что не так уж и плохо — отбросить все, что было в прошлом, принять настоящее и будущее, столь страстное и наконец желанное, обретшее краски.