Давай

Вова хмурится и морщит нос на падающие сквозь стекло внедорожника весенние лучи. Зима отступила, ее место занимала прохладная ранняя весна, с ее температурными перепадами от минуса до нуля, хоть надевай толстенную куртку и спасайся от ледяного ветра, хоть легкую ветровку, черную, лоснящуюся новизной, такой не было еще никогда, теперь есть. Он ерзает затылком о чужие костюмные брюки, устраивается удобно, закрывает глаза, сквозь тонкую кожу алый-алый, еще чем-нибудь бы прикрыл. Спокойно. Эти пятнадцать минут спокойные и умиротворенные. Вадим говорит мало, коротко, по делу. Перебирает его волосы пальцами, касается лица. «Ты невообразимо красивый» Да, я знаю. Вова кивает. Губы трогает улыбка. Улыбка эта для него самого или для человека напротив? Кто бы знал. Завертелся в работе, утонул в новом деле с головой, не пытаясь выплыть. Забирался сильнее, закапывался в самую жопу, чтобы осилить и доказать нечто аморфное самому себе (или не себе вовсе, он знает ответ, но пока не признает), может тогда станет легче, что совсем теперь противоречит, этим воздухом дышать. — Тебе неприятно? — Голос у Вадима глубокий и гулкий, командный. Не с ним совсем. С ним тянется, как карамель, обволакивает. Вова невольно слегка втягивает голову к плечам, будто старается уйти от прикосновения. Не сам. Тело помнит. Тело дурное, думает, что сейчас он кого-то предает, хотя предавать ему уже (сколько?) некоторое время некого. И все равно. — Не, — он не открывает глаз, гладит кончиком пальца чужую теплую ладонь. Ладонь поддается, ладонь будто запоминает его прикосновения. — Мне тоже нужно к тебе привыкнуть. Говорить с ним сложно. Вова подбирает каждое слово, про себя матерится когда матерится вслух, не хочет выглядеть глупо. Мы всегда стараемся быть лучше, чем мы есть, когда нам кто-то нравится, а Вадим нравится. Вадим очень нравится. Вове очень хочется так думать. Он говорит себе о том, что он потрясающий, все его рубашки, его антураж и манера вести себя так, будто вокруг все всего лишь пыль. Это передается. Суворов сполна дышит этой пылью, не выгоняет из легких и головы, он тоже хочет, чтобы все вокруг обратилось тем, на что он даже внимание свое не обратит. Он считает, что Вадим ему в этом поможет. — Надо идти? — И хорошо здесь, и вроде по скулам и брови гладят, но тревога рядом с ним никуда не уходит, разрастается опухолью. — Ещё немного… — Тише говорит Вадим. Вова чувствует его взгляд на себе, муторный и тяжелый. Говорит себе что ему нравится. «Тебе надо ко мне привыкнуть» — многообещающе. Рядом с Вадимом Вову буквально трясет. Выбивает из тела весь кислород, ладони потеют, голова кругом, как на ебаной карусели. Он раньше за собой не замечал такой реакции ни на кого. Тело чувствует опасность. Тело против него. Глупое тело. Вадим не жестит, каждое его движение отточено и обдумано, пропитано уверенностью в себе и в том, что он делает все так. И это действительно не пустой звук. Он спокойный и самоуверенный. Может в чем-то даже ласковый (если есть с чем сравнить, то не особо, если уж сравнивать, никто и никогда не будет таким ласковым больше с ним) просто нужно привыкнуть, чтобы не отстраняться отвратительно от его рук и не бледнеть, когда он выразительно смотрит несколько долгих минут, не отрываясь. А смотрит он так, что трясет. И без того темные глаза становятся ещё темнее. Вове это льстит. Из Вовы это выбивает короткий удивленный вздох. Это не может не нравится. Он и сам тянет улыбку в ответ, он и сам не может в такие моменты держать тяпкой ебало. Вадим слишком интересный, чтобы от него отказываться. Разрешил бы ещё заглянуть чуть глубже, цены бы ему не было. И может не думалось бы о том другом, о котором Вова себе строго настрого думать каждую минуту запрещает. Он сделал свой выбор, и совсем не в его пользу. Сам своей рукой все смел дочиста. И о том, что он не заслуживает, чтобы о нем думали или скучали, Вова себе говорит тоже часто. А потом все равно воет раненым псом. Но тот другой ведь об этом не знает? Вадим мало говорит, мало слушает. Может и слушал бы, если бы Вова ему что-то рассказал. Но горький, как теплый коньяк, опыт на то и горький, что после него говорить начинаешь тоже очень мало. Слова подбираешь, лишнего бы не сболтнуть в приятной дреме. Чтобы ни о чем более не жалеть, потому что Вадим выглядит опаснее, чем затаенный в темноте зверь. И чувствуется тоже. Почему такие мысли, Вова не знает. Все как-то слишком быстро получилось, по-деловому. У него не так много времени на Вову, хотелось бы больше, хотелось бы понять наконец, что перед ним живой человек, потому что за это время живым он так и не стал. А спать с «мертвыми» так себе развлечение. Вова чувствует, что он его хочет. Хочет прямо-таки очень сильно. Как вжимает его ладонью грудью в мягкую кожаную обивку заднего, ох ебать его в рот, ещё, достаточно ощутимо, но не до боли, будто хорошо знает его тело. И так чего не коснись. Суворову это понятно, он и рад ответить тем же, надо ведь эту зияющую дыру в груди кем-то заткнуть. Понимает ли это Вадим — почти все равно. Мужичина прижимает его к себе ближе, и в каком-то только ему известном порыве сообщает: «ты — мой». Вова кивает. Чей же ещё?.. Самому смешно. Кольцо Вадима на безымянном сверкает в лучах солнца как ебаная Полярная звезда. — Когда она вернется, так не будет. Мы не сможем так часто видеться. — Говорит он, глядя куда-то на возвышающиеся ввысь трубы нового завода. — Так не будет… — Задумался о чем-то своем, продолжая гладить Вову в районе солнечного сплетения. Удивительный и, как жаль, совсем для него пустой, ни-че-го. Может, если бы общались чуть больше, доверили друг другу покрытые серой плесенью опасения и детские страхи, все будет лучше, чем было, все будет — если мы рядом, даже плевать на чужую семью и глаженые рубашки, наполнился бы человек жизненными историями, болтовне ни о чем, улыбками и ощущением присутствия, а так… Суворову даже не жаль, когда он уходит, когда он видит его издалека тоже не жаль, не хочется взаимодействовать. Они чужие абсолютно, и эта возня на заднем, моментами даже горячая и невозможная в своей силе, не значит ровно нихуя. Вова кивает. В целом, даже если это на один-два раза, он не особо обидится. Скорее, не обидится вообще. Он не любит пустой пиздеж, лучше уж по факту, даже если и слова не те, что хочется услышать. Ему не обещали золотые горы, но он и подумать не мог, что абсолютно сухое «привет-пока» это для кого-то отношения, в каком бы формате они ни были и чем бы не назывались. Будет видеть его тачку напротив из окна, и то, как он гуляет со своими двумя немецкими овчарками. С недавнего времени жили в домах напротив, Вадим палит кто заходит, кто выходит, чертов маньяк, Суворову это тоже льстит. Ему нравятся одержимые им люди, это волнительно. Стоит ли добавить, что никто не будет им так одержим, как… Чертов мозг и глупое тело. Вова ведет ладонью по приятной ткани чужой рубашки. Все будет хорошо — говорит себе. Все Будет Хорошо Как молитва, чтобы не отрицать начало новой, к слову, не такой уж плохой, жизни. И ключи от квартиры, звякнув друг о друга, оказались в его руке, нагретые чужим теплом. «Твоя служебная» — Вадим о нем думает. Возможно, не больше, чем о других. Возможно начинает думать чуть больше когда соскучится, хотя Вова не уверен, что этот человек вообще может по кому-то скучать. Он не подвержен лишним эмоциям, холоден в общении с людьми, хотя и искрится лаской, когда его видит — чертов актер, либо Вова его очень недооценивает. Не доверяет ничему от него. Ни эмоциям на лице, ни словам. — Когда-нибудь трахался на таком фоне? Вова поворачивает голову, сквозь лобовое возвышаются гиганты-трубы, прямо в небо, прямо пронизывая облака. — Не довелось. — Отворачивается обратно, греет щеку о чужое тепло. Внукам о таком не расскажешь наверняка. Вадим понятливо усмехается. Видимо, его жизнь была куда интереснее. Завод решили строить наобум, когда пришло время легализовать свои мутки и уже начать идти в ногу со временем. Пацаны побросали кастеты и взяли за пазуху калаши. Не все, разумеется. Кто поумнее. Некоторые так и остались сшибать с молодежи копейки. Вова теперь платил за стрижку, да и стричься стал по-другому, Диляра говорила — человеком стал. Отец наливал стопку коньяка за столом, и его глаза заговорчески поблескивали в свете люстры. Гордился. Не прибили, не посадили за кражу торта на рынке — и на том спасибо. Гордился бы отец, узнай, как он проводит свой перекур? Вова смеется мыслям, ощущая, как по рукам тонкой струйкой течет грязь. Хотел вылезти из нее, уйдя с улицы, теперь весь измазался, не выбраться. Ей и его одеколоном. Вова по-привычке тянет ноздрями чужой морской запах. Не так. Он не может не сравнивать. Возможно, если бы Вадим начал хотя бы курить, было бы чуть более похоже. Было так опрометчиво думать, что встреть он кого-то абсолютно другого, его вкусы изменятся. Его вкусы носили кожу, дымили чаще, чем дышали, может и сейчас, конечно, так же, но думать об этом, будто это случилось не с ним (не с ними) было проще. Из своего нынешнего мира Кащея он ни то что зачеркнул, он его выжег проклятой газовой зажигалкой. В следующий раз он тянется к чужим плечам сам, едва осмелев. Хочет дать Вадиму шанс поселиться в его мыслях (заменить собой того другого), скользит немного коленями по коже сидения, перекидывает ногу через его колени, нарочно медленно, он знает, что за ним наблюдают. Вадим достаточно широкий, осанка военного, и не хмурится сегодня как обычно, смотрит смело в глаза, выдыхает и ведет ладонями по его пояснице, пока Вова оплетает шею руками и прижимается на пробу. Сообщает: «я целоваться люблю». Потому что он должен же знать, люди не умеют читать мысли, а тем более такой, как он, вгруженный работой по кадык, Вова — чисто перетерпеть череду приевшейся семейной жизни. Вова — чисто трофейное издание толмута с секретной информацией, к которой доступ есть только у одного. Вадим целует его в ответ, не напирает и не перехватывает инициативу, позволяет делать так, как ему нравится. Может даже ластится, подобно коту, и наслаждается даже. Не ясно. По нему ничего не увидишь. Вове хочется думать хотя бы на минуту что он ему тоже нравится. Хотелось бы по-настоящему, чтобы его не то, чтобы волновало как его дела, но беспокоило, если дела хуёво. Вова ощущает себя глупо и сдается. Бросает идею. Кащей бы не вытерпел, перехватил бы за бока и уложил резко лопатками к коже. Кащей бы… Нахуя это Вадиму вообще — он не понимает. Ему приятно и даже хорошо с ним, но ощущения какого-то наебалова не оставляет. Хочется взбеситься и оставить затею, Вадим каменный как скала и холодный. Недостаточно человечный. Недостаточно увлеченный им. Это не решается. Это бесит. При таком раскладе ему вообще никто не нужен. Осознавать, что возможно Кащей был единственным, кто пробудил в нем такие эмоции, муторно и тревожно. Это жаль. Первое время даже писали друг другу письма, много писем, и ждать свою очередь на почте было почти невыносимо. Вова писал пассивно агрессивно, его злоба на мир доросла до гигантских масштабов. Он бы это все к хуям сжег. Вместе с собой. Просто он придал Кащею такой смысл в своей жизни, что теперь все стало пресным и несоленным, как после дозы героина, серым. И эта серость была затяжной и колючей, вынимала все силы. По началу серость казалась спокойствием. Он заметил, что утром, едва проснувшись, сощурившись от яркого солнечного света из окон, больше не думает о нем. Наверняка не начнет тонуть в вязком гудроне скорби, начав чистить зубы, не будет сыпать пеплом от сигареты только приготовленный завтрак. Боль осталась где-то глубоко, тонкой сверкающей иглой вместо ржавой арматуры. Вова понимает — боль навсегда. Вова понимает что нужно жить дальше. И живет, как в данное время вообще можно жить. Живет так, чтобы ебаный Кащей больше никогда на его жизнь не имел влияния. Но он имеет. Каждый день появляется в его мыслях, будит злобу и отчаяние, подбрасывает флешбеки, будто поленья в костер. Наверняка чертовски доволен собой, уебок. Вове хочется так думать. (Но на самом деле он думает, что тому другому тоже тяжко, тоже муторно и больно. И с этой болью Суворов его оставил один на один.) Вадим как-то хмурится при следующей встрече, нервозно и тяжело оглядывает его. Суворов перебирает в голове свои косяки, думая о том, какой из них он спалил. — Расскажи мне о том, другом. — Зачем? Я не буду обсуждать это с тобой. — Такие разговоры не к чему точно. Вова устраивается на диване, в глаза почти бьет обилие светлого. Мужчина садится рядом, на достаточном расстоянии. Смотрит внимательно. — Я все проебал? — Скорее да, чем нет. — Вова уклоняется. Ему не очень хочется смотрится с ним и тем более отказываться от него, но и свои мысли а эту голову он вложить не может. — Я так не привык. Не думаю, что мне вообще это подходит. — Ставит на кон вообще все, сгорел сарай — гори и хата. — А что подходит? — Не знаю, более человеческие отношения, что ли… Считаю, что даже в таких форматах есть место человечности. — Что ты имеешь ввиду? — Банально общение. Я не понимаю просто вот это все. Если бы ты тогда сказал что мы будем здороваться и иногда друг на друга смотреть, я бы и не стал начинать. Для меня это не имеет смысла. Я делаю это потому что мне скучно, потому что есть вещи, которых мне не достает. — Общения? — Не только. Меня бесит что ты со мной не разговариваешь даже. И я не поверю в то, что ты просто такой человек. Нихуя подобного. Я чувствую себя как-то не так. — Как не так? — Вадим. Мне нужен был любовник. Видимо, у нас разные на этот счет мнения. Как это должно быть. — Так. Вов. Чего ты хочешь? — Пиздец. — Суворову хочется хлопнуть себя по лицу ладонью, но он сдерживается. — Вадим. Ну серьезно? — Абсолютно. — Мне кажется, что человек, испытывающий к кому-то симпатию, сам знает, что ему делать. Как проявлять интерес. — Ты же знаешь, что я не могу это делать явно? — Тогда зачем вообще начал? Вопрос вводит Вадима в легкий ступор. Он виснет глазами на картине на стене, медленно возвращается обратно к нему. — Хотел. — Жмет плечами. — Так ты ответишь? Что в нем было такого? «Ну во-первых, я с ним ахуенно заканчивал» — Я не чувствовал себя куском мяса. Мы оба понимали что это нужно нам, ни кому-то одному. Обоим. И появились друг у друга тогда, когда это было очень нужно. Сполна отдавали то, что не хватает. Поддержку. Говорили долго и обо всем. Мне было с ним спокойно. Здесь Вадим усмехается, будто он в курсе. Будто он знает, кто это был. Или он действительно догадывается. — Ты сам спросил. — Тогда… почему я? — Мужчина возвращает ему его же вопрос. — Если по честному, то ты действительно очень горячий. — Вова произносит это слишком легко, будто это ничего не значит. Невольно вспоминает, что с Кащеем таких вопросов не возникало. Все просто шло. — Горячий. — Повторяет и снова о чем-то думает. Вову это раздражает. — Вообщем это все сложность какая-то. Я пойду. — Вов, — Вадим берет его за руку, — погоди, давай все обсудим. — Мне странно об этом говорить. Это похоже на деловую переписку, профдеформация у тебя, я не знаю. Ты сказал: «я не смогу дать тебе в полной мере то, что тебе нужно». По сути нужно было сказать: «я не смогу вообще ничего. Это на пару раз». Я бы не обиделся, правда. — Злишься. — Да не злюсь. Просто не понимаю — нахуя. Тяжелые крупные ладони тянут на себя. Вова хочет отвернуться, хочет съебаться, он будто в ебаной клетке каждый день, и от него ему никуда не скрыться. Да он-то и не против, просто… не так. — Иди сюда, говорю, — он смеется, — все… приехали, Вов, — Суворов виснет на его улыбке. — Если тебя что-то беспокоит, всегда говори мне об этом. Время и место найдется, главное, что есть к кому идти. Не дуйся. Я просто такой. И я бы хотел быть с тобой чаще, но не могу. Вове хочется его ударить, но всего пару секунд. Желание испаряется как и гнев, когда его мягко целуют, пальцами нежно ведут по волосам. Эти американские горки уже заебали. — Что ты сделаешь, когда он вернется? — Он не вернется. — Это звучит как приговор. Потому что так и есть. Он задает идиотские компрометирующие вопросы и, кажется, вообще не считает что они творят что-то плохое. Это внушает уверенность в безнаказанности. Вова знает, ему терять уже нечего, но въебывается ногами в жир, когда Вадик уезжает в командировку. Оказывается привык уже. Оказывается тяжело ощущать, что где-то поблизости его нет. Необоснованный страх о том, что он тоже решит, что Вова не такой уж ахуенный и важный, режет кожу. Суворову казалось, что его теперь хуй чем пробьешь. Но пробивает пьяным неосознанным: «Кащей»… когда он видит его машину прямо напротив лобового, когда возвращается с попойки в честь дня рождения. Снова ощущение присутствия. Он забывает об этом, когда валится мешком спать, когда спит сутки и пьет воду, ну его нахуй этот Джин. Осознание своей реакции заставляет замереть с кружкой в руке. Ему никогда из этого дерьма не выбраться. Вадима нет уже долго. Достаточно долго для того, чтобы усомниться, а был ли он. Зато перед глазами Кащеева тачка. Приплыли, блять. И когда ночью кто-то долбит по двери, он уже понимает, кто там. Кащей синий в труху. Смотрит зло и обреченно. Разглядывает. Что изменилось? Что такого, блять, могло в этом мире произойти, чтобы ты отказался от меня?.. Вова молча пропускает его в квартиру, абсолютно точно понимая, какие проблемы его ждут. — Пиздец, че, даже не обнимешь? Вова не хочет. Он ничего не может с этим сделать, пьяный Кащей — это локомотив, его не сдвинешь. Возникает мысль о том, что это блять так жестоко — приходить к нему только потому, что в его затуманенном мозге там что-то возникло, после того, как ахуенно он его одного здесь оставил. В пустом городе. В пустой хате. В этой яме. Вова вздыхает и идет навстречу. Обвивает руками шею, вдыхает запах, но внезапно ничего не ощущает. И от этого так радостно, что хочется послать его на хуй. Он абсолютно другой. Кажется, тысяча лет прошла с последней встречи. Кажется что и не было ничего. — Давай может мы поговорим уже, а? — А хули толку. — Вова пожимает плечами. — Если нихуя уже не поменять. — Пиздатая хата. — Откуда узнал? — Пацаны сказали. Спелся с Желтухиным? — Пришлось адаптироваться. — Аккуратнее с ним. А с тобой? Молчит. Не говорит ничего. Он не хочет, чтобы Кащей знал подробности. Это его больше не касается. Да и не было между ними никаких договоренностей. Не было никаких отношений. Не было ничего, за что можно предъявить. Никто никому ничего не обещал, но кажется, будто все и так было определено. И кончилось, когда Кащей съебался в лучшую жизнь, не позвав за собой. Бросил, как собаку на цепи. Собака выбрала себе другого хозяина. Не говорит и о том, что перебрал их уже добрую кучу, и все они мясо. Разные. По-своему интересные, но не стояли рядом с ним никогда. И не скажет. — Я же тебя звал. — Ахуенно ты меня звал. Спасибо на хуй! За приглашение. — А че не так? — Нельзя проебаться на несколько месяцев а потом вот так заявляться. Я живой человек, если ты забыл. Да и мне кажется, что мы видим все с разных сторон. Я хуй знает. Мне не изменить того, что я всегда хуй пойми на каком месте, Никит. Мне это не нравится. Я так не хочу и не буду. — А я на каком? — Сейчас? — Сейчас. — Да ни на каком уже. — Пиздец. — Пиздец. — Вова злится. Вова хочет вытолкать наглую морду в подъезд. Ему уже ничего не нужно. Это глупо и давно проебано. Образ, в котором он истерил и валятся в депрессии несколько месяцев, вызывает отвращение. Хочется помыть руки. Кащей тихо смеется. — Да не канает так, Вов. — Ебать, а как канает? Ты предложи хоть что-нибудь? Давай, конечно, вспомним все на один вечер, а завтра разойдемся, я, может, порадуюсь на то, как у тебя там все ахуенно. А потом я снова останусь здесь. Нет уж, нихуя. — Да не ахуенно у меня. — Ты сам это сделал. — Звучит зло и жестоко. Он бы никогда не хотел говорить такое. И видеть, как меняется выражение его лица в этот момент. — Я не мог навязывать тебе свою хуйню. — Не мог. Но откуда ты знаешь, что мне в тот момент нужно было? Я не иду туда, куда меня не зовут, а за тобой бы пошел. Сейчас уже нет. Сейчас не хочу. Кащей морщится, как от удара, неверяще мотает головой и вдруг улыбается, горько и грустно. — Ты мне пиздишь, Суворов, — возвращает насмешливый тон, — ты обо всем мне пиздишь, и я не понимаю почему. Вове хочется взвыть. Почему он такой? Ну, почему? Он невольно вспоминает, как яркую вспышку, ярчайшую и самую сильную в своей жизни. Залитую утренним светом гостиную, родители на работе, еле передвигающиеся ноги, смешки и молчание, такое красноречивое, что можно потрогать руками. Как опустился на пол плащ, Вова проследил глазами, услышал, как кожа столкнулась о паркет, и как рвано вздохнул Кащей. Поднял на него глаза. Пьяные и глубокие, раненые. Мол, приплыли, Вов, нихуя не поменяешь. И свои руки вспоминает тоже, воровато поплывшие по чужим крепким плечам под тонкой шерстяной тканью. Как оплел руками его шею, как обнял крепко и несдержанно, закрыл глаза. Вдохнул его запах и стал самым ебануто-счастливым человеком в этом мире. И в других тоже. Как его подхватили под бедра, подняли и унесли в комнату, плывущую волнами. «Знаешь… я так долго тебя ждал…» — осталось в памяти настолько надолго, что с каждым другим Вова это несчастно вспоминает, понимая, что это было тогда, и больше не будет. Как нашел потом на утро следующего дня за спинкой кровати его рубашку, надел на себя, укутался в его запах, до трясущихся пальцев. Было так страшно и так хорошо. Теперь всегда было только страшно. Когда он ушел, все вокруг ещё пахло им. Все вокруг ещё дышало им. Все о нем, все без него. Это было невыносимо. Хотелось вырезать все это из себя, наложить на себя руки. Невыносимо в каждом идущем вдалеке видеть его силуэт. И понимать — что это не он. Его здесь больше нет. Это была самая настоящая утрата, и Вова оплакивал ее как мог. И теперь Вова ощущал, как скорбь, самая натуральная и горькая, сползает с плеч. Он опустил голову. Вздохнул. Он так его ждал, блять, так долго и больно. Невыносимо. Ждал, когда не отвечал на письма, рвал трясущимися руками, курил, ломал фильтры, ломал себя и все вокруг себя. Сломал надвое всю свою жизнь, когда ушел с улицы, сбежал. Но, кажется, забыл, что Кащей всегда за спиной. Всегда рядом. Касается своим плечом его, кутает в запах сигарет, надежный и безопасный. Так хотелось домой. Ведь когда он ушел, Вова в один миг стал бездомным. Все рухнуло, и пришлось бродить по развалинам города, который некогда был самым лучшим местом для жизни. Жизней. Всех жизней, которые Вова мог бы прожить здесь. С ним. Кащей подходит ближе. — Ну… — говорит тихо, почти шепотом. — Чего? — Берет его лицо в свои руки, гладит большими пальцами по щекам. — Посмотри на меня, Вов… все хорошо. Теперь все хорошо, иди сюда. — И обнимает. И Вова идет ближе. Посылает все к черту, обхватывает руками его поперек груди, ладони знают его тело, ладони помнят, глупые ладони, ведут по ткани, ощущают тепло, под тканью его гладкая кожа и ровная спина. Суворов чувствует его дыхание на своей шее, он выше, он горячечный, как при болезни. И. Как. Же. Он. Блять. Пахнет… Они все мясо. — Вов? — Я боюсь что все повторится. — А все и повторится. — Жмет плечами, подталкивает его в комнату. — Ты опять меня кинешь? — Я тебя не кидал. Были причины. — Я знаю, ничего не могу с этим поделать. Я почти тебя ненавижу. Знаешь, что понял? — И что? — Что ты забрал у меня кое-что… когда уехал. И я не могу это вернуть никак. Будто оно теперь у тебя. — Дурной… — Шепчет и гладит по спине, обнимает крепко. Суворов ненавидит до черта, и любит. — Тебе скоро предложение поступит… хорошее. Не отказывайся. — Вова не хочет отказываться, его тянет за ним куда угодно. И хочется бросить все и всех, гребаную Казань оставить, без него ему нет места здесь. И Вадима. И квартиру. И все все все. Потому что это все — ничто. Касаться его так привычно, будто не было ничего. Ему понадобился почти год, чтобы перестать так сильно ненавидеть. Травить себя и все вокруг этой ненавистью. Он чувствовал себя брошенным ребенком без его рук. Без голоса. Стал в один миг единственным во всем мире. — Ты… только попробуй меня снова оставить, я клянусь, я тебя убью, Никит. Я, нахуй, тебя просто прибью молотком, или ещё чем, я хуй знает. — Меня давно никто по имени не называл. — И Кащей касается губами его губ. Мир замирает. Казань в ахуе. Вове хочется зарыдать. — Я, знаешь, никому не позволяю, потому что только ты меня по имени зовешь, Вов. — Я тебя ненавижу. — Я знаю. Все, все… — Целует снова. В этой темноте они медленно двигаются, на манер танца, грудь к груди, тесно, жарко, Вова еле переставляет ноги. Голова кругом, он здесь. Хочется верить в то, что он и будет здесь, или там, не важно, просто, ну пожалуйста, рядом. Вова думает что второго раза он просто не переживет. Он не думает, как будет объяснять это Вадиму, родителям, пацанам, как будет переезжать и где жить. Все хуйня, кроме пчел. Он не поехал тогда за ним, фыркнул на мысль, не побежит, как собачка, и когда в луже кровищи стало лежать уже прохладно, задумался. Можно же из этой лужи встать? Отряхнуться? И не ебать себе голову? Ведь если хуёво, надо что-то делать. Ведь если никто не виноват, не стоит винить себя? «Ведь если есть хоть малейший шанс снова оказаться с тобой рядом, я готов разъебать все в клочья, лишь бы попасть домой» — Я кажется… тебя люблю? — Я всегда тебя люблю.