Самый КАПРИЗНЫЙ учитель окажется у ВАШИХ ног, нужно просто…

В голове Тасянь-цзюня словно фарфоровую тарелку разбили: множество невесомых осколков, которые собирались в единый узор сна, но ему никак не удавалось их сопоставить. Кто-то даёт ему советы, и мамина рука гладит его по голове, а потом её улыбка превращается в почти неразличимую улыбку Чу Ваньнина. Он гонится за этой улыбкой и забегает в заросли бамбука. Там стоит домик, а в нём живут учитель и ученик, преступившие человеческие законы и сочетавшиеся браком, но это не они с Ваньнином. Бамбук шумит, и Тасянь-цзюня окутывает тёмная ци, такая властная, что он едва не опускается на колени. Чужая сильная рука пронзает его грудь и вырывает оттуда прекрасный цветок. Корни проросли в его вены и артерии, и Тасянь-цзюнь не может удержаться от слёз. Мама прижимает его к сердцу и гладит по спине. Бессмыслица, как и все сны, но почему-то Тасянь-цзюню он казался важным. Как будто если бы он вспомнил всё по порядку, что-то изменилось бы. Что-то вернулось. Он открыл глаза. Слёзы вырвались наружу и побежали по щекам. Кожу щипало. Глаза тоже. Ваньнин смотрел на него с нечитаемым выражением. Радовался ли он, что его враг страдал? — Мне снилась мама, — зачем-то признался Тасянь-цзюнь. Может, надеялся на чудо. Что Ваньнин превратится в неё, как во сне. И чудо всё-таки произошло: Ваньнин протянул руку и кончиками пальцев провёл по его лицу, утирая слёзы. Такие нежные касания… Ваньнин точно дарил их врагу? Тасянь-цзюнь издал почти удивлённый всхлип.  С каждым мгновением сердце Чу Ваньнина сжималось сильнее. Оно напоминало сухую горошину, в которую он пытался уместить весь императорский дворец разом. Мо Жань давно уже не вспоминал о матери при нём. И не плакал со времён смерти Ши Мэя. Тогда Чу Ваньнину не удалось его утешить. Он вообще не умел утешать. Но тогда Мо Жань разгневался на него и, преисполнившись ярости, уже не отпускал её. Сердце Тасянь-цзюня — вулкан. Оно извергало всё новые потоки жидкого огня, но выжженная пустошь вокруг злила Тасянь-цзюня сильнее. Чу Ваньнин мог лишь стать скалой, которая выдерживала бы бесконечные реки лавы. Плавилась бы, но стояла на прежнем месте. А теперь Тасянь-цзюнь проснулся в слезах, и Чу Ваньнин не знал, что делать. Камень, даже проведший годы среди невыносимого жара, не умел дарить тепло. Собственные пальцы казались Чу Ваньнину режущими осколками неподатливого гранита, но Тасянь-цзюнь нашёл в них какое-то утешение. По крайней мере, он не сбрасывал руки Ваньнина и не отворачивался. — Она что-то мне сказала, но я не помню что, — снова заговорил Тасянь-цзюнь. Дырявая его голова. Вечно он всё забывает. А мама велела ему помнить… помнить что? Тупая псина Мо Жань. Как ты мог забыть напутствие собственной матери? Нет, мама бы не стала его ругать. Мама бы ему всё простила и объяснила ещё раз. Столько, сколько потребуется. Она бы обучила его лучше, чем этот так называемый «бессмертный мастер»! Гнев раскалённой иглой прошил сердце Тасянь-цзюня: они, между прочим, женаты, а Чу Ваньнин даже приобнять его не может! Прикасается так осторожно, будто замараться боится. Рука Тасянь-цзюня взметнулась. Пальцы, как клыки кобры, впились в хрупкое запястье. Чу Ваньнин не испугался. Скорее, испытал облегчение. Что скрывалось за слезами жестокосердного тирана — он не ведал. А к унижению, следовавшему за подобными прикосновениями, уже привык, как бы низко это ни звучало. Скрыться, запечатать себя за каменными стенами гордости, лишёнными бойниц, — это он умел. Но утешать? Да и чем утешишь злое сердце? Достойно ли оно утешения? Чу Ваньнин отвёл взгляд. При виде дорожек слёз на лице Тасянь-цзюня его разум давал на эти вопросы совершенно неверные ответы. — Поможешь мне написать письмо, — произнёс вдруг Тасянь-цзюнь. Да, это было в его сне. Он писал маме, а учитель рядом давал наставления. Он был ребёнком и улыбнулся Чу Ваньнину, и уголки губ того дрогнули в ответ, а в карих глазах мелькнул отблеск тепла. Нелепица. — Я писал маме раньше? — спросил он вслух. — Ты не помнишь? — Чу Ваньнин будто бы удивился. А чему тут удивляться, если ты посидел с Мо Жанем один раз — это такое великое благо, что надо всю жизнь за него благодарить? «Это неважно», — хотел было ответить Тасянь-цзюнь, но пятна на осколках фарфора соединились в чернильную линию: не один раз. Конечно же нет. Когда он был младше, учитель часто возился с ним, обучая грамоте. В том числе письмам. Почему он забыл? Но эту мысль вытеснила другая: «Ваньнину нравятся дети?» Раз уж он готов терпеливо заниматься с ними. Тогда точно нужно завести пухленького малыша. Тасянь-цзюнь будет с ним играть, а Чу Ваньнин — учить. Каждому своё. «Он пошёл в учителя, потому что ему нравится наставлять. Нравится, когда ему внимают, и нравится, когда его слушаются». Это тоже было из сна. Кто рассказывал ему про Ваньнина? Мама? Тот, другой ученик? Впрочем, неважно. Тасянь-цзюнь выбрался наконец из постели с любимой наложницей в руках. Кожа Ваньнина была расцвечена синяками, но почему-то Тасянь-цзюнь не ощутил прилива гордости. Наоборот, подумалось: «Они не от удовольствия». «Зато мои. Всё это моё», — возразил он противному внутреннему голосу, и что-то в душе сыто заворчало: «Моё-о-о-о». Хотя бы на жадность он мог положиться. Его Ваньнин прошёл по его дворцу в его кабинет и встал подле его стола. Начал, конечно, с замечаний. Тасянь-цзюнь открыл письмо не той фразой, а ведь его учили! Неважно, бумаги хватало, первый листок без сожалений полетел в корзину. В его корзину, его листок со следами его чернил перед его Ваньнином. И сперва Тасянь-цзюню показалось, что жадность тоже предала. Отказалась нести прежнее удовлетворение. А потом он понял: это опять Чу Ваньнин. После первой рассердившей Тасянь-цзюня поправки тот заговорил как учитель, но не его. Будто великий мудрец ехал к своему ученику, а вздорный император потребовал его в свой дворец потешить самолюбие. И приходится развлекать самодура, поглядывая в окно: отпустит ли до заката? «У меня самая красивая жена на свете», — вывел Тасянь-цзюнь в пику Ваньнину. И спросил ещё: — Какая тут идёт классическая фраза? — «Птицы падают, рыбы тонут», — ответил Чу Ваньнин безразлично. Тасянь-цзюнь записал. Он уже сообщил маме, что стал первым императором мира совершенствующихся, что он сильнейший, что у него огромный дворец и несметные богатства. Чтобы та за него порадовалась. А про наложницу упоминать не будет! Не заслужил Чу Ваньнин! И вообще, чему радоваться в браке с ним? Старый мужик с вечно унылой рожей. Лучше расписать побольше про императрицу. Значит, она красивая… «Её лицо», — написала кисть и замерла. — Затмевает луну, — подсказал Чу Ваньнин. Тасянь-цзюнь покосился на него мрачно, но промолчал и снова макнул кисть в тушь. Неожиданно его рука застыла. На бумагу упала огромная чёрная капля. А потом маленькая прозрачная. — Я ведь и не знаю, что ещё про неё сказать, — Тасянь-цзюнь посмотрел на Чу Ваньнина потерянно. Его глаза снова были полны слёз. — Что в ней хорошего, кроме лица? Зачем я на ней женился? Чу Ваньнин знал ответ. Он видел императрицу лишь мельком, но сходство бросалось в глаза. Стоило ли назвать запретное имя? Возможно, оно бы остановило то, что происходило с Мо Жанем сейчас. Заставило бы привычно извергнуть потоки раскалённой ярости и клубы удушливой похоти. — Ши Мэй… — произнёс Тасянь-цзюнь первым, бессознательным жестом пытаясь утереть слёзы. — Если бы я написал ему, его бы от меня стошнило, — он признал это без возмущения, с одной только невыразимой тоской. — Тебя тоже от меня тошнит, да? — в его взгляде не было обвинения. Влажные ресницы словно почернели сильнее, и, несмотря на слёзы, глаза будто бы стали яснее. Чу Ваньнин не стеснялся называть Тасянь-цзюня отвратительным, низким и подлым, когда тот бахвалился своими императорскими свершениями. За это всегда следовала расплата, но Чу Ваньнин верил, что солгать значило бы подвергнуть себя унижению куда большему, чем те, которым Тасянь-цзюнь подвергал его за правду. К тому же недостатки, которым потакал Тасянь-цзюнь, когда издевался над Чу Ваньнином, были теми, которые не смог искоренить его учитель. Не сумевший очистить душу своего ученика, Чу Ваньнин заслуживал быть измаранным в его грязи. Но как ответить на эту неизбывную печаль? Тасянь-цзюнь не заслуживал утешений, а Чу Ваньнин не умел их дарить. И всё же ненавидеть своего ученика, когда в том словно бы очнулось что-то из детских чистых дней, он не мог. Тасянь-цзюнь считал иначе: — Я даже слов твоих недостоин? Ты ведь учил меня только что! — он хлопнул ладонью по столу, и чернила плеснули на дерево. — Ученик задал уважаемому наставнику вопрос, соблаговолите ответить! — яд пропитал его голос, но сменился вдруг задумчивостью: — Раньше… когда я только пришёл на Сышэн, у тебя ведь были ответы на все мои вопросы. Ты старался учить, я старался выучиться. Что же случилось? Этот вопрос постоянно зудел в голове Чу Ваньнина. Как будто пронырливое насекомое ужалило его прямо в мозг. Если расчесать — станет только хуже. Какой смысл думать, что ты мог бы сделать иначе? Пепел не срастётся. А императорский суд уже свершился, виновный найден, и каждый день его казнят. Всё равно каждый день он восставал из мёртвых. Гордость была страшнее проклятых техник. И работала лучше. Отгородился от Тасянь-цзюня молчанием, посмотрите на него! Может, Тасянь-цзюнь и был бы ласковым мужем и послушным учеником, если бы добился этим чего-то иного. Кисть треснула в руке. Сегодня… Чу Ваньнин разговаривал с ним немного и делал то, что Тасянь-цзюнь просил. Наверное, учителю действительно нравилось наставлять, даже когда ученик оказывался далёк от идеала. Но он ведь и сам не был образцом наставника! Ему недоставало ни долготерпения, ни умения сочувствовать. Когда Тасянь-цзюнь впервые провинился, Чу Ваньнин даже не попытался выяснить причины этого, а сразу перешёл к наказанию. Конечно, после такого Мо Жаню уже не хотелось радовать учителя! Да… его первый проступок — он ведь хотел подарить учителю что-то красивое. А потом всё пошло не так. Чем больше Чу Ваньнин отталкивал Мо Жаня, тем меньше тот слушал учителя. А чем сильнее Мо Жань отклонялся от правильного пути, тем суровее вёл себя с ним Чу Ваньнин. Зрение размылось, и Тасянь-цзюнь моргнул. Чу Ваньнин больше не выглядел спустившимся на землю бессмертным, но по-прежнему казался недоступным. В одеждах цвета вечерних сумерек его бледная кожа делала его похожим на дух, парящий в фиолетовом тумане. Лишь лиловевшие синяки выдавали в нём человека из плоти и крови. Как будто Тасянь-цзюнь не только приковывал его к земному миру, но и выпивал из него жизнь. Впервые император ощутил к своей наложнице жалость. Даже если это было воздаянием — сколько оно должно длиться, пока справедливость не будет восстановлена? И что считать справедливостью, если он не может даже определить, кто из них первым совершил ошибку? — Мы оба всё испортили, — Тасянь-цзюнь хотел усмехнуться, потому что их взаимное отторжение обернулось браком — разве не забавно? Но уголки губ дрогнули, и под конец из груди вырвался очередной всхлип. Как бы ни тянулись друг к другу их тела, души продолжали глядеть в разные стороны — что могло быть печальнее? Он больше не ожидал ответов от Ваньнина. В мёртвое тело можно вдохнуть жизнь, но не когда оно уже рассыпалось прахом. Два сильнейших человека в мире наносили своему будущему удар за ударом — пожалуй, от него и праха не осталось. И вдруг Чу Ваньнин опустился на колени. Сам себе он признавался, что поддался трусости. Ему представилось, что, если не подарить Мо Жаню утешения сейчас, тот уже никогда не найдёт облегчения своим страданиям. Может, такой вердикт и вынес бы беспристрастный суд: полная мучений жизнь в обмен на тысячи убитых невинных, но Чу Ваньнин дрогнул. Он был не в силах продолжать «всё портить». Надеялся ли он, что в Тасянь-цзюне проснулась совесть? Нет. Тасянь-цзюнь не упомянул никого из тех, кто сгинул по его вине. И занятый неправедно трон он по-прежнему считал чем-то, достойным похвалы. Сейчас он, вероятно, горевал о себе. О том, что некому больше отнестись к нему с тем подлинным теплом, которое дарила мама. О чувствах, связывающих родителей и детей, Чу Ваньнин знал только понаслышке. А что касалось чувств между супругами… Тасянь-цзюнь научил его худшему, так что оставалось использовать худшее. По крайней мере, такие прикосновения Тасянь-цзюню нравились. Стоило только лизнуть — и его орудие уже рвалось в бой. Оно с трудом помещалось в рот Чу Ваньнина: не удавалось ни шевельнуть языком, ни впустить его глубже, в горло. Обычно Тасянь-цзюнь всё равно входил глубоко, надавливая на затылок Ваньнина и яростно толкаясь бёдрами, но сейчас он застыл. Его рука легла привычно на голову Чу Ваньнина, но осталась недвижной. Он почувствовал неизвестно откуда взявшийся привкус сладости. Тасянь-цзюнь совершенно не представлял, что сподвигло Чу Ваньнина на тот вид ласк, который раньше из него можно было вытребовать только с помощью афродизиаков. И даже тогда Ваньнин просто открывал рот, предоставляя Тасянь-цзюню самому заботиться о своём удовольствии. Его техника выдавала неопытность: слишком однообразные движения, не задействует руки, не может взять глубоко, но это лишь возбудило Тасянь-цзюня сильнее. Чу Ваньнин даже представления не имел, как нужно делать приятно мужчинам, но всё равно старался. Ради него. Почему? «Он добрый, ему нравится защищать слабых. Не бойся вызвать жалость», — прозвучал в голове тот же голос, что советовал быть послушным учеником. Неужели во сне кто-то дал ему хороший совет? Нет, таким образом являются лишь небожители и предки, а кто из них согласится подсказать порочному императору, как наладить отношения с наложницей мужского пола? Скорее они начали бы ныть, что нужно уделить внимание императрице и привести в мир наследника. Может, маму волновало его счастье? Но в воспоминаниях голос был мужским… И тут Чу Ваньнин сообразил наконец, что с головкой во рту можно надрачивать ствол рукой, поэтому на несколько минут Тасянь-цзюнь совершенно позабыл про таинственное сновидение. Он не предупредил Ваньнина перед тем, как кончить, и тот закашлялся. — Попробуй проглотить, — попросил Тасянь-цзюнь, но Чу Ваньнин то ли не расслышал, то ли не обратил внимания. Его руки и подбородок были испачканы, и Тасянь-цзюню очень хотелось увидеть, как Чу Ваньнин слижет его семя, но тот зашарил взглядом в поисках чего-то. Пришлось протянуть платок. Чу Ваньнин утёрся и поднялся, но Тасянь-цзюнь тут же потянул его на себя, заставляя устроиться на своих коленях. Тасянь-цзюнь нырнул рукой под одежды Чу Ваньнина и с радостью обнаружил, что тот был наполовину возбуждён. Ему правда нравились маленькие, жалкие, плачущие создания? Вот, значит, каков Ваньнин… встречает сильных силой, но слаб к чужой слабости. И как Мо Жань раньше не заметил? Императорское достоинство, мужская честь… ха! Если это поможет добиться желаемого, он готов лить слёзы перед Ваньнином по три раза на дню. Да, если Чу Ваньнин поймёт — то есть подумает, — что единственный может утешить Тасянь-цзюня, то никуда от него не уйдёт. Его благородная душа ему не позволит. Хотя сейчас он окаменел в объятиях Тасянь-цзюня. «Вообще-то ты пристал ко мне первым!» — хотел воскликнуть тот, но придержал язык. Они оба всё испортили, но когда Мо Жань это признал, Чу Ваньнин шагнул ему навстречу, и между ними протянулась паутинка взаимопонимания. Любое неверное движение оборвало бы её. — Я позабочусь о тебе, — пообещал Мо Жань на ушко Чу Ваньнину. Большим пальцем он чувствовал вену на члене Ваньнина. Пульс стучал весенней капелью, но Тасянь-цзюню хотелось, чтобы в голове у Ваньнина шумели целые водопады. К счастью, у Тасянь-цзюня для этой цели были лучшие помощники: рука, язык и многолетний опыт. Вскоре Ваньнин… как это говорится? Взошёл на пик? Взошёл и был унесён потоком, вскрикнув в экстазе. Свою ладонь Тасянь-цзюнь облизал, показывая, как надо, но Ваньнин отвёл глаза. Тасянь-цзюнь втянул воздух, но вместо крика сказал: — Я не слишком утомил наставника? Мне хотелось бы продолжить обучение. Мимолётно взглянув на стол, он смахнул испорченное письмо в корзину. Он казался довольным собой, как после бурной ночи, хотя получил удовольствие всего единожды. Впрочем, Чу Ваньнин сдался ему сам. Гордость, должно быть, вознесла настроение императора в небесные дали быстрее похоти. Мо Жань больше не плакал. Наверное, Чу Ваньнин снова выбрал неверный путь. Очистительные слёзы могли бы послужить благотворным дождём для выжженной земли. А теперь Тасянь-цзюнь снова считает, что ему есть, чем похвастаться. И будет расхваливать императрицу, указывая наложнице Чу на её место. Чу Ваньнин здесь, только чтобы гасить императорский гнев и утолять его печаль своим телом. Если бы Чу Ваньнин мог, намотал бы собственные волосы на кулак и дёрнул вверх — куда злее, чем Тасянь-цзюнь когда-либо. Он сам поддался трусости, ему и нести последствия. — Возможно, стоит продумать содержание письма заранее. Так вероятность ошибки уменьшится, — предложил он. Голос звучал сухо, а язык еле ворочался. Тасянь-цзюнь подошёл к столику с напитками и закусками, наполнил одну из чашек и подал ему. Чу Ваньнин опустошил её одним махом. Вино. Конечно. Тасянь-цзюнь налил ещё, а потом подал Чу Ваньнину блюдо с финиками и полотенце — вытереть пальцы. Это было очередное представление? За ним ухаживали как за беспомощной наложницей, взращенной во внутренних покоях? Но Тасянь-цзюнь пока молчал, а мысль о том, чтобы оставить пальцы липкими, противела Чу Ваньнину. Они вернулись к письму. — Я не хочу писать ничего, что могло бы её расстроить, — пояснил Тасянь-цзюнь. — Я помню. — Я уже об этом говорил? — его брови приподнялись. — В самом деле, — Тасянь-цзюнь тряхнул головой, — может, вино и впрямь самый опасный яд для разума. Отнимает память… Кто мне это сказал? Это ведь ты, да? — в его глазах сверкнула радость. Как будто то, что он ещё помнит простейшие наставления, заслуживало ликования. А ведь если бы он не помнил, у него хотя бы было оправдание… Чу Ваньнин остановил себя. Опять он всё портит. Мо Жань снова воспылал желанием учиться — ради памяти о матери. Когда воспоминание развеется, сохранится ли желание? Может, стоило постараться его сохранить. — Да, с вином нужно проявлять умеренность, — кивнул Чу Ваньнин. — А у тебя в кабинете даже нет ни воды, ни чая. Ха, ну точь-в-точь как сказали Тасянь-цзюню во сне: дай только повод к поучениям, и Ваньнин за него ухватится, настолько он любит это дело. Что же, хорошо, наложница Чу сегодня весьма порадовала своего господина, поэтому он проявит снисхождение к её слабостям. — Я распоряжусь заменить кувшины, — пообещал Тасянь-цзюнь. Чу Ваньнин вновь кивнул. Вроде бы благосклонно, а не формально. Затем сказал: — Вернёмся к письму. Я думаю, с началом ты уже определился. Что касается добродетелей императрицы… — Я не хочу о ней писать, — перебил Тасянь-цзюнь. Не допустил ли он ошибку? В детстве за такое его бы как минимум отчитали. Но Ваньнин больше ему не учитель. Не только учитель. А наложница должна слушаться императора, не наоборот. Чу Ваньнин пока не настолько постарался, чтобы позволить ему забыть своё место! — Она заслуживает упоминания, — возразил Ваньнин. Вот! Уже смеет спорить! Ладно, он и раньше оставался одним из немногих, кто по-прежнему высказывал своё мнение в лицо Тасянь-цзюню. Лучше уж так, чем непробиваемое молчание. — Ты говорил, что императрица Сун помогала тебе с управлением страной. Нужно сказать об этом, подчеркнув её ум и добродетель. — Так дерьмово эта страна управляется, — вздохнул Тасянь-цзюнь. Это Чу Ваньнин оспаривать не стал. Они замерли, глядя друг на друга. От секса или от вина, но щёки Ваньнина раскраснелись. Хотелось схватить его и мять, целовать, кусать, пока всё тело не окрасится в свадебный цвет. Тасянь-цзюня остановила мысль, что, если он немного постарается, Ваньнин вполне может поцеловать его первым. Иначе с чего бы тот смотрел так пристально? — Мне стоило выбрать в помощники кого-то другого, — сказал Тасянь-цзюнь, не сводя взгляда с Чу Ваньнина. — Ещё не поздно это сделать, — тот неожиданно поджал на мгновение губы. Тасянь-цзюнь почти успел обидеться, но вовремя сообразил: нет, Ваньнин втянул губу, чтобы незаметно облизать её. Он не ошибся насчёт грядущего поцелуя! Тасянь-цзюнь решил намекнуть отчётливее и, задавая следующий вопрос, вперил взгляд в губы Ваньнина. — Есть ли кто-то достойный подле меня? Чу Ваньнин помедлил с ответом. Он не был близко знаком с окружением императора, но сказать об этом вслух — всё равно что заявить о своём нежелании помогать. По крайней мере, так мог это воспринять мнительный Тасянь-цзюнь. А Чу Ваньнин не желал спугнуть его, когда тот наконец задумался о своих поступках. Конечно, это могли быть пустые надежды, но слёзы должны были быть искренними. Тасянь-цзюню не пришло бы в голову манипулировать им плачем. Он был слишком горд. И слишком убеждён в безжалостности своего учителя. Впрочем, и Ваньнин считал, что совесть давным-давно покинула его ученика, а сейчас тот опускал глаза, думая о том, какие люди собрались вокруг него. — А кто кажется тебе наиболее заслуживающим доверия? — спросил Чу Ваньнин наконец. Тасянь-цзюня это не удовлетворило: на Чу Ваньнина он посмотрел хмуро. Ожидал, что у его учителя опять на всё найдутся готовые ответы? Да сколько ему лет?! — О твоём дворе я знаю лишь из обрывков слухов и твоих редких слов, — пояснил Чу Ваньнин так терпеливо, как только мог. Раздражение всё равно просочилось в голос. — Если ты не уверен, кому можно доверять, поведай мне побольше о своих чиновниках. — «Наши возлюбленные чиновники», — усмехнулся Тасянь-цзюнь. Чу Ваньнин был уверен, что император за своё недолгое правление не успел так обратиться ни к кому. — Этот достопочтенный верит лишь одному человеку в государственных делах. Он не раз доказывал, что прислушивается к стонам простого народа, что ставит общее благо выше собственного, что не берёт взяток, не падок на лесть и не склонен к ней сам. — Если такой человек существует, его стоит приблизить, — кивнул Чу Ваньнин, про себя поражаясь: как мог такой столп праведности продержаться здесь? Появился ли он недавно? Юный талант, полный надежд на будущее? Или умудренный годами старец, решивший, что стоит обменять оставшиеся лета на возможность помочь стране? — Хорошо, я буду усаживать его рядом на собраниях министров и прислушиваться к каждому совету, — пообещал Тасянь-цзюнь с улыбкой. Он нашёл способ держать Ваньнина рядом постоянно! И тот будет радоваться очередной возможности наставить своего послушного ученика. Нет, правда послушного. Если советы хороши, то отчего бы им не следовать? — Только письмо пока написать не получится, — Тасянь-цзюнь принял грустный вид. Он в самом деле хотел поскорее возобновить традицию, поэтому это нельзя было назвать притворством. Небольшим преувеличением? — Мы можем попрактиковаться с другими текстами?.. — предложил Ваньнин неуверенно. — А ты дашь мне награду за усердие? Взгляд Ваньнина вдруг охладел: — Какого рода награду? Ах, точно, вчера вечером Тасянь-цзюнь тоже объявил, что ему полагается награда, потому что он внимательно изучал книгу о «великой ученической почтительности». Книга была весенняя, поэтому почтительность выражалась в основном подаренными оргазмами. Потом он объявил, что Ваньнин проявляет недостаточно «истинной учительской заботы», которая в книге мало чем отличалась от ученической почтительности, и связал того в наказание. Прямо как на иллюстрации. Только в книге учитель предложил это первым и даже снабжал ученика полезными советами по завязыванию узлов. Ваньнин хранил гордое молчание, даже когда Тасянь-цзюнь интересовался, не туго ли ему. Его тело из-за этого определённо украсили лишние синяки… Да, зря Тасянь-цзюнь всколыхнул эти воспоминания. И самому неприятно стало, какой Ваньнин был стылый, когда мог быть таким жарким, как сегодня; и у Ваньнина настроение испортилось. Да ещё и не попросишь ничего погорячее: Ваньнин весь словно вздыбился в ожидании подвоха. Они едва-едва помирились, если уж и поссорятся, то пусть не по вине Тасянь-цзюня. — Вышей мне саше, — попросил тот. — Сун Цютун подарила мне уже три, а ты ни одного. Ты мне должен будешь… десять. — Почему десять? — В три раза больше, чем она, и один сверху, чтобы меня порадовать, — объяснил свои подсчёты Тасянь-цзюнь. Чу Ваньнин во всём превосходил прежнюю императрицу, поэтому и требований к нему было больше. Но требовать три тысячи саше было как-то чересчур. Да и когда бы у Тасянь-цзюня нашлось время носить их все? Поэтому для начала он остановился на десяти. — Это займёт время, — Ваньнин всё ещё смотрел недоверчиво. Как с ним было сложно! Ещё вчера за такие речи Тасянь-цзюнь уже бы нагнул его с задранным подолом над столом, но… Было бы не так сладко, как сегодня. И саше бы Тасянь-цзюнь точно не дождался. — Я понимаю, что они у тебя не лежат готовые. А вдруг?.. Тасянь-цзюню представились тонкие пальцы, сжимающие иглу, за которой тянется алая как кровь нить и стежок за стежком заполняет контур райской птицы. Палец очерчивает узор, и измождённое лицо озаряется надеждой, что подарок примут, пусть и не прочтут чувства. А годы спустя мешочек украшает пояс Мо Жаня, и при случайном взгляде Чу Ваньнину вспоминается лицо другого ученика. — Не лежат ведь? — сощурился Тасянь-цзюнь. — Я не благородная барышня, чтобы целыми днями готовить подарки суженому! В возмущении Ваньнина было что-то невинное. Сразу верилось: ничего не вышивал никому в подарок. На всякий случай Тасянь-цзюнь всё равно напомнил: — Да, ты уже замужем, поэтому все твои подарки — только для этого достопочтенного. Ваньнин хмыкнул недовольно. — Если с этим покончили, возьмёмся за учение. Возможно, он ожидал, что Тасянь-цзюнь попрактикуется в написании указов или копировании канонических текстов, но и то, и другое навевало на императора тоску ещё со времен юношества, несмотря на всю его прилежность. Поэтому он написал небольшую сказку о коте, который взялся воспитывать щенка. Ваньнин всё подсказывал ему слова посложнее, вроде «изгвазданный» и «кипенно-белый». А Мо Жань-то хотел потом читать это их детям! Хотя, может, пусть с ранних лет учат редкие иероглифы? И Ваньнин одобрит. Они, наверное, под его присмотром так и будут расти: в одной руке погремушка, в другой — кисть. Тасянь-цзюнь расплылся в мечтательной улыбке. Что же, раз незатейливое творчество доставляло ему такую радость, Чу Ваньнин решил воздержаться от замечаний. В конце концов, тягу к добру стоило поощрять, каким бы образом она ни была выражена. Он лишь надеялся, что новый советник Тасянь-цзюня разделит это мнение. — Мо Жань, — позвал Чу Ваньнин, и тот повернулся с той же тёплой улыбкой. Когда злорадство не кривило лицо Мо Жаня, его улыбка заставляла Чу Ваньнина почувствовать себя одной из тех глупых рыбин, что, лицезрея красоту, забывали, как плавать. Он постарался взять себя в руки. Он был гранитом, а не глиной. — Ты так и не назвал мне имя того человека, которому хочешь довериться в государственных делах. В улыбке Тасянь-цзюня скользнула хитреца: — В самом деле? Речь шла о моей новой императрице, конечно же. Чу Ваньнин не удержал удивлённый вздох. Тасянь-цзюнь заулыбался шире и продолжил: — Да, этот достопочтенный осознал, что Сун Цютун не соответствует уровню, на который я планирую поднять государство. К тому же… я хочу написать маме, что моя жена не просто красива, но и умна, образована и добра к народу. Если добавить то, что сказал Тасянь-цзюнь раньше, выходило, что его новая избранница ещё и честна, неподкупна и не ищет власти. Где же он нашёл такую женщину? Император женился всего дважды, хотя у него были любовницы, которыми он хвастал перед Чу Ваньнином. Но те женщины — и мужчины — жаждали богатства или статуса. Или просто боялись отказать Тасянь-цзюню. А столь выдающаяся личность скорее пожертвовала бы жизнью, чем честью. Может, Тасянь-цзюнь ошибся в оценке своей будущей жены? Однако он не казался ослеплённым любовью раньше. О своих чувствах к Ши Мэю он никогда не стеснялся напомнить, так с чего бы ему таить от Чу Ваньнина новую привязанность? Неужели она была столь важна для Мо Жаня, что он скрывал её до последнего? Может, это она сподвигла его на сегодняшние перемены? Чу Ваньнину следовало бы беспокоиться, что избранница — или избранник — Тасянь-цзюня не разделяет чувств императора, и это может привести к ещё одной пленнице — или пленнику — во дворце. А вместо этого он ощутил, как по венам к сердцу подползает жгучая ревность. Кажется, Тасянь-цзюнь заразил его душу чем-то невыразимо мерзким. Нет, Чу Ваньнин мог ещё сдержаться. Над ним пока главенствовал разум. — К такой императрице ты должен будешь проявлять всевозможное почтение, — сказал он Тасянь-цзюню. — Ну, она тоже кое-что будет мне должна. Любить меня, становиться на мою сторону, никогда не бросать, осыпать поцелуями каждый день и как следует воспитывать наших наследников. — Если хочешь этого добиться, начни с того, чтобы хранить ей верность. — Я готов, — его глаза коварно блеснули. — Если она справится с моими нуждами. — Твои «нужды» чрезмерны! Это тебе следует сдерживаться, — не вытерпев, Чу Ваньнин вновь прибег к поучениям, которых Тасянь-цзюнь никогда не выносил. Однако тот не разозлился, хоть и принял угрюмый вид. — Мы договоримся, — заключил Тасянь-цзюнь. — Увеличим количество поцелуев. — Если это поможет тебе удержаться от распутства, — дёрнул плечом Чу Ваньнин. Обязательно ему было корчить такую рожу каждый раз, когда речь заходила о постельных играх? Сам-то каждый раз с Тасянь-цзюнем кончал. Или… он ещё не догадался, о ком шла речь? — Я буду верным, — пообещал Тасянь-цзюнь, внимательно наблюдая за Ваньнином. — Последнее время я всё равно вижу лицо своей императрицы, даже когда ласкаю других. Зрачки Ваньнина расширились, а морщины в уголках глаз углубились. Обида. Ревнивая обида. На мгновение у Тасянь-цзюня закружилась голова, будто он залпом прикончил три кувшина вина. А потом в один миг его словно нагнало похмелье — так муторно стало внутри от боли, отразившиейся на лице Ваньнина. Раньше её вид наполнял Тасянь-цзюня ликованием, но сегодня… Наверное, все эти злые и печальные выражения лица ему приелись. Спокойный Ваньнин, сосредоточенный Ваньнин и увещевающий Ваньнин нравились ему больше. А уж улыбающийся Ваньнин… Конечно, Тасянь-цзюнь заставит его улыбаться! Он единственный император мира совершенствующихся, ему всё под силу. Он может выжать из камня воду, а из Ваньнина — нежность. И улыбку тоже. — Иди ко мне, — распахнул Тасянь-цзюнь объятия. Чу Ваньнин посмотрел на него оторопело. — Ну, ты же пообещал. Я тебе — верность, ты мне — поцелуи, императрица Чу. А Ваньнин застыл. На его лице отразилась обречённость. Что за херня? Сам же только что ревновал! Или Тасянь-цзюнь себе всё надумал, а Ваньнин хотел от него избавиться и лишь жалел, что ещё какому-то несчастному выпадет оказаться рядом с худшим из людей? Он дёрнул Ваньнина за воротник к себе. — А если быть императрицей тебе так претит — можешь оставаться наложницей, — он хотел припомнить все унизительные вещи, которые заставлял делать Чу Ваньнина, и изобрести парочку новых: пусть вылижет жопу Сун Цютун, раз считает, что та достойна оставаться на своём месте, а?! Но тело Ваньнина казалось совсем хрупким. Краска с щёк ушла, и он снова выглядел готовым раствориться в тумане прежде, чем Мо Жань его поймает. Хотя тело его оставалось здесь, какая-то часть будто собиралась вот-вот развеяться. Что же, Тасянь-цзюнь в самом деле такой тупой и ничему не научился? — Я думал, учитель мне поможет, — сказал он жалобно. — Кому ещё я могу довериться? Сверкающая путеводная звезда в самом глубоком мраке — разве это не должен быть ты? Или ты ненавидишь меня так сильно, что готов сам страдать, лишь бы страдал и я? Тасянь-цзюнь даже не успел испугаться, что переборщил. Ваньнин неловко клюнул его губами в щёку. Так смазанно, что едва ли можно было назвать это поцелуем. Тасянь-цзюнь состроил непонимающее лицо. Ваньнин столь же неуклюже ткнулся ему в губы, и, когда тот приоткрыл рот, запустил свой язык неожиданно глубоко. «Это я его научил», — понял Тасянь-цзюнь с гордостью. Ваньнин двигал языком медленно, будто перекатывал конфету, которой желал насладиться подольше. У Тасянь-цзюня в голове зашумел прибой. Пока неспешный. Ваньнин мог бы превратить его в настоящий ураган, но предпочёл отстраниться. — Значит, ты всё-таки согласен? Хочешь быть императрицей? — зашептал Тасянь-цзюнь, наклонившись к порозовевшему уху. — Я согласен помогать тебе. — Для этого нужен соответствующий статус. Он лгал, конечно. Тасянь-цзюнь мог хоть шелудивого пса назначить министром ритуалов — кто осмелился бы ему перечить? Чу Ваньнин не представлял, почему Тасянь-цзюню вдруг захотелось назначить его императрицей. Сначала он решил, что распознал издёвку. Будто Тасянь-цзюнь вот-вот скажет: «Ты такой же, как я. Похотлив, ревнив и жаден до власти». Он всё ещё этого опасался, но лучше подвергнуться пыткам, чем вновь затоптать едва проклюнувшийся росточек добра. Да и добра ли? Тасянь-цзюнь всё ещё просил учителя помочь ему, а не исстрадавшемуся народу. И всё же он демонстрировал желание измениться. Чтобы не было стыдно перед матерью? Даже так, это ведь можно было посчитать зачатками, казалось бы, навеки загубленной совести. Сколь бы мал ни был шанс на то, что впредь император отвернётся от порока, Чу Ваньнин не простил бы себя, если бы его упустил. Подбирать слова было сложно. — Ты вправе подарить мне любой титул, но…что случится с нынешней императрицей? Он видел, как нехорошо блеснули глаза Тасянь-цзюня. Да, императоры простых смертных в подобных ситуациях обычно становились вдовцами, но Тасянь-цзюнь устанавливал собственные законы. Тем более что за Сун Цютун не стояло влиятельной семьи. — В Холодный дворец? — спросил Тасянь-цзюнь. Его неуверенность поразила Чу Ваньнина, но затем он осознал, что Тасянь-цзюнь сомневался не в своих решениях: подбирал ответ, который понравился бы Чу Ваньнину. Нашёл, в чьи нравственные ориентиры верить! Сейчас Ваньнина так и тянуло отослать Сун Цютун из дворца. Не на все четыре стороны, а в какую-нибудь удалённую усадьбу. Потому что, оставшись здесь, она не бросит бороться за императорскую благосклонность. Неважно, сподвигнет её любовь или корыстные побуждения, — в гаремных интригах часто страдали непричастные: евнухи и служанки. Однако отправить за пределы досягаемости прекрасную костяную бабочку… даже если приставить к ней охрану, кто поручится, что сами охранники удержатся от искушения? — Так можно отправить марионеток, — повёл плечом Тасянь-цзюнь, услышав эти соображения, а потом всмотрелся в лицо Ваньнина и поспешно добавил: — Я не стану делать новых, у меня пока хватает. Это «пока» совершенно не улучшило ситуацию, но Чу Ваньнин кое-как сдержался, напомнив себе, что при работе с деликатными материалами очень важно соизмерять силу. «Не передави, не сломай», — твердил он мысленно. — А слуги? — Да пусть сама себе подберёт кого. Мне не жалко. Пусть даже мужика возьмёт. Марионетки присмотрят, чтобы он её не сожрал, а трахаться она любит. Но ты лучше! — поспешно добавил Тасянь-цзюнь, будто Чу Ваньнина волновало… будто для Тасянь-цзюня вообще имелась разница, в какую дырку… будто… — В общем, с Сун Цютун мы впредь разведены. У этого достопочтенного теперь есть только ты, — последняя фраза, наверное, должна была прозвучать обнадёживающе, но вышла почти умоляющей. Действительно, из всех живущих Тасянь-цзюнь сохранил привязанность только к тому, кого ненавидел, — что за трагичная судьба. Даже если сейчас в его сердце бушевала не одна лишь ненависть — иначе с чего бы он так отчаянно пытался Чу Ваньнина привязать? Чу Ваньнин коснулся губами щеки Мо Жаня. Он… на самом деле не обещал никого осыпать поцелуями, но сомневался, что сумеет убедить в этом Тасянь-цзюня. Тем более что тот уже опустил руку на поясницу Ваньнина и принялся поглаживать. Очевидно, император считал все вопросы, связанные со своим супружеством, закрытыми. — А если императрица родит мне наследника — никто и слова против не скажет, — проворковал Тасянь-цзюнь, скользя ладонью ниже. Ваньнин тут же напрягся в его объятиях. Ну вот. Может, намекнуть посильнее? «С ребёночком мне будет не так одиноко»? Нет, перебор. Кто бы мог подумать, что «чистый белый лотос, расцветший средь грязи» на деле окажется таким капризным? Чуть что — сворачивается в бутон, и вот как бы и нет никаких цветов, одна шишка зелёная, проходите мимо. Тасянь-цзюнь ослабил хватку, позволяя своей шишечке сбежать. Чу Ваньнин, однако, не стал отходить. Просто проворчал: — Ты сказал, что поцелуи помогут тебе сдержаться. — Императрица несправедлива! Я сдерживаюсь изо всех сил. Мы оба всё ещё в одежде, верно? Тасянь-цзюнь рассчитывал, что за это получит ещё один поцелуй, но Ваньнин его разочаровал, заговорив вместо этого о какой-то ерунде. Нужно ему знать, кто там министры, что на предыдущих их собраниях обсуждалось, какие прошения подавались… Хотя, если подумать, это был хороший знак. Раз Ваньнин вникает в государственные дела так глубоко, то не собирается сбегать при первой же возможности. Если только это не коварный план. Ваньнин посмотрел ему в глаза и сказал вдруг негромко: — Я тебя не оставлю. До тех пор, пока ты стараешься стать лучше. Сработало! Он приручил Чу Ваньнина. Так вот просто, за один короткий день, потому что прочитал книгу… Да, теперь всё встало на свои места: он прочитал книгу, и она натолкнула его на нужную мысль, а во сне его внутренний голос сформулировал верное решение. И, возможно, мама всё-таки помогла ему, ведь если бы он не проснулся с мокрыми глазами, то позабыл бы своё великое открытие слабости Чу Ваньнина. Ну и несколько лет их совместной жизни тоже помогли. Ваньнин помнил, каким мог быть Тасянь-цзюнь, и не хотел к этому возвращаться. Тасянь-цзюня, впрочем, тоже не тянуло к прежнему поведению, когда он делал несчастным Ваньнина за то, что тот делал несчастным его, а Ваньнин в ответ делал его ещё несчастнее… Зачем, если можно вместо этого войти в новый круг счастья? — Я буду хорошим учеником, пока ты будешь хорошим учителем. И я буду хорошим мужем, пока ты им будешь, — пообещал Тасянь-цзюнь. — Я поверю тебе всего однажды, — предупредил Чу Ваньнин и коварно закрыл Тасянь-цзюню рот новым поцелуем. Тот как раз собирался напомнить, что у этого достопочтенного нет привычки лгать. А ещё через пару мгновений Тасянь-цзюнь вынужден был мысленно признать, что всё-таки покривил душой: поцелуи Ваньнина действительно совсем не помогали справляться с желанием! *** Отходя ко сну, Тасянь-цзюнь был странно задумчив. Вопреки обыкновению, он не пожирал глазами разоблачающегося Чу Ваньнина, а скользил взглядом мимо. А теперь они уже легли в постель, и Тасянь-цзюнь опустился рядом, накрывшись одеялом, словно собрался сразу заснуть. Неужели семейная жизнь уже наскучила ему? Расположения императора добивались многие, куда моложе и красивее Чу Ваньнина. К тому же, Мо Жань отчаянно хотел детей. Даже обращался в Гуюэе за помощью, но там ему сказали, что без двух золотых ядер это невозможно. Теперь Чу Ваньнин получал лекарства, помогающие с восстановлением совершенствования, но что если Тасянь-цзюнь, никогда не отличавшийся терпением, устал ждать? Впрочем, все замечания от Ваньнина за эти месяцы Тасянь-цзюнь принимал почти без жалоб. Ворчал иногда — и только. Хотя с остальными его темперамент оставался таким же пламенным. Чу Ваньнину приходилось уже останавливать казни. Тасянь-цзюнь и это ему позволял. А может, Чу Ваньнин делал недостаточно. Приступы гнева Тасянь-цзюня стали реже, но их сменили приступы меланхолии, которую Ваньнин по-прежнему не умел прогонять. Его хватало только на то, чтобы использовать своё старое тело. Неудивительно, что оно уже приелось Тасянь-цзюню. Должно быть, тому хотелось чего-то кроме поцелуев и редких ласк, но Чу Ваньнин не знал, как прикоснуться и что сказать, чтобы помочь ему. Каждую ночь Тасянь-цзюню приходилось брать всё в свои руки, а Ваньнин лишь отвечал. Очевидно неравноценный обмен. В эти месяцы Тасянь-цзюнь по-настоящему старался освоить то, чему его учил Чу Ваньнин, не брал в рот ни капли вина, а развратничал только с… со своей «императрицей». Он заслуживал награды, и если он хотел привести в гарем кого-то ещё — Ваньнин обязан был отступить. В конце концов, Мо Жань никогда не клялся ему в любви, только в неостывающем вожделении. И часто доставал ту самую отвратительную книжицу, с которой, по его заверениям, началось его исправление. А потом зачитывал вслух отрывки и пытался показать Чу Ваньнину иллюстрации. По какой-то причине Тасянь-цзюнь возомнил, будто в этом плоде извращённой фантазии погрязшего в пороке распутника содержится зерно мудрости. А вдруг Тасянь-цзюнь просто хотел, чтобы Чу Ваньнин проявил инициативу? В его любимом произведении учитель не стеснялся первым приглашать ученика в свою постель. Как бы возмутительно это ни было, если уж речь шла о награде… Чу Ваньнин кончиками пальцев провёл по бедру Тасянь-цзюня, а потом, отвернув голову, чтобы не выказать стыда, погладил и всей ладонью. Тасянь-цзюнь тут же поймал его руку. — Ты хочешь?.. — спросил Тасянь-цзюнь с нескрываемой радостью. «Я угадал», — подумал Чу Ваньнин, и уголки его губ слегка дрогнули. Он кивнул, но потом понял, что Тасянь-цзюнь мог этого не увидеть. Пришлось прошептать: — Да. И почти неразличимое движение головы, и едва слышно прошелестевшие слова — Тасянь-цзюнь уловил всё. Одной рукой он притянул Ваньнина ближе, а второй нащупал флакон со смазкой, который всегда стоял у кровати. В конце концов, им пользовались каждую ночь. Ваньнин был уже такой растянутый, что мог бы принять Тасянь-цзюня и без подготовки, но тот не желал рисковать. Он знал, что если бы мама могла ответить на его письма, то посоветовала бы бережно обращаться с императрицей. Собственно, поэтому Тасянь-цзюнь сегодня и собрал всю силу воли, чтобы не трогать Ваньнина. Один из министров высказал императору, что страной фактически управляет императрица. Тасянь-цзюнь немедля сместил глупца. Во-первых, даже если бы тот оказался прав: государство принадлежало Тасянь-цзюню. Ваньнин тоже. Его императрица правит его страной — что может быть естественнее? А во-вторых, тот заблуждался, и Ваньнин делал то, что хотелось Тасянь-цзюню. Стоило Ваньнину предложить какую-либо идею, как Тасянь-цзюнь тут же видел: она давно зрела в его собственной голове, а Ваньнин помог как следует её сформулировать. Вот такой чудесной, понимающей друг друга без слов парой они стали! Пусть все обзавидуются! И Тасянь-цзюнь намеревался так же, без слов, дать своему золотцу отдохнуть ночью, а то очень уж большой груз тот нёс на своих хрупких плечах: страну целую. А, оказывается, не стоило воспринимать всерьёз слова всяких идиотов. Ваньнин был прямо как Тасянь-цзюнь — от ночных забав совершенно не уставал. Конечно, основная работа тут лежала не на нём, но они, можно сказать, поделили обязанности. Днём больше старался Чу Ваньнин, а ночью — Тасянь-цзюнь. И всё к обоюдному удовольствию. Вот и сейчас Ваньнин целовал шею Тасянь-цзюня. Шумно, пылко, оставляя следы, — ровно как и нравилось тому, хотя вслух Тасянь-цзюнь об этом не говорил. А Ваньнин не говорил, что пора уже вытащить пальцы и перейти к самому интересному, но Тасянь-цзюнь всё равно это знал. Семейная гармония — она такая. Тасянь-цзюнь раздвинул ягодицы Ваньнина, чтобы разглядеть то место, где они становились единым целым. Маленькая, лоснящаяся от обильной смазки дырочка казалась растянутой до предела, и Тасянь-цзюнь сожалел лишь о том, что не может нагнуться и поцеловать её прямо сейчас. — Мо Жань! Хватит смотреть туда! — возмутился Ваньнин. — Я просто хотел сделать тебе небольшой массаж, — соврал Тасянь-цзюнь и демонстративно помял пальцами упругую попку Ваньнина. — Хватит! Просто… — он запнулся, но Тасянь-цзюнь, разумеется, понял, чего тот жаждал. — А? Мне начать двигаться? — на секунду у Ваньнина явно перехватило дыхание. Тасянь-цзюнь, словно не заметив, продолжил: — Или ты всё-таки не в настроении? Мне вытащить? Ваньнин молчал. Что же, отлично. Тасянь-цзюнь никогда не отказывался поговорить: — Я вполне могу один раз обойтись рукой. Если она твоя. И если ты дашь мне кончить внутрь. Мы должны думать о… — Я сам предложил, значит, хочу, — выпалил Ваньнин куда-то в подушку. Тасянь-цзюню было видно только порозовевшие кончики его ушей. Пока не алые. Ну, это было поправимо. — Чего хочешь? — Чтобы ты... двигался. — Прочь из тебя? — Мо Жань! — снова воскликнул Ваньнин почти обиженно. — Да. Да, прочь, раз ты так настаиваешь. Тасянь-цзюнь перегнул палку. Ничего, как раз на случаи, когда гармония подводила, у него оставалось секретное оружие. Причина, по которой настоящая власть хранилась в его руках. — Разве я настаиваю? — спросил он мягко. — Золотце, я ведь не сдвинулся ни на цунь. В тебе так хорошо, как я могу от этого отказаться? Просто, знаешь… — Тасянь-цзюнь подпустил в голос задумчивости, — я не всегда уверен, что тебе этого хочется. Правда ли ты принимаешь своего ученика или лишь терпишь мои низменные порывы? Я был так счастлив, когда сегодня ты потянулся ко мне, и я хотел услышать… больше. Я хотел убедиться. Ты ведь сдержал обещание быть хорошим учителем, и я хочу сдержать своё и стать заботливым мужем, — вот так. Тасянь-цзюнь ощутил себя алхимиком, подбирающим рецепт чудотворной пилюли. Откровенная печаль испортила бы дело, но щепоточка сожалений и крохотная капля напоминаний о прошлом — и готово. — В такой момент… Ты просто хочешь услышать похвалу, — возмущение пропало из голоса Ваньнина. — Я всегда хвалю тебя в такие моменты. Твою кругленькую попку, — Тасянь-цзюнь снова стиснул обе половинки, и Ваньнин слегка сжался вокруг него, — и твою узень… — Мне тоже!.. — перебил тот. — Мне тоже нравится… твой… императорский жезл, — закончил он совсем тихо. — Да ты видел этот жуи? Он же тонюсенький. Как можно сравнивать его с моим толстенным… Ваньнин попытался его лягнуть и совершил ошибку: от резкого движения хер Тасянь-цзюня как следует проехался внутри него. Ваньнин шумно хватанул воздух ртом. Не давая ему опомниться, Тасянь-цзюнь совершил ещё серию долгих толчков, перемежая их словами: — Доверюсь… императрице. Власть… в её руках. Ей лучше знать… как обращаться… с этим символом. В заключение он легонько шлёпнул Ваньнина по ягодицам. Тот не протестовал, а вновь качнул бёдрами навстречу Мо Жаню. Жадный — под стать своему супругу. Они оба ускорились. Мо Жань обхватил ладонью член Ваньнина и, не удержавшись, заметил: — А вот твой жуи размером как раз под мой кулак. Так удобно ложится в него… Впрочем, всё верно. Я император, и я управляю всем. В том числе моей дорогой императрицей. Твой жезл такой тоненький, но тебе нравится, когда его сжимают покрепче. А мне приходится сжимать, из него сочится столько смазки, что того и гляди — выскользнет. — Мо Жань! — кажется, Ваньнин пытался его упрекнуть. Или поощрить? Сейчас сложно было разобрать. — Обожаю. Обожаю, что ты весь течёшь, и не надо на ладонь ни слюны, ни масла, надо только засадить тебе как следует. — М-молчи, — из-за сдерживаемых стонов получилась скорее мольба, чем приказ. Тасянь-цзюнь не подчинялся ничьим приказам, но в хорошем настроении прислушивался к мольбам. А сейчас настроение у него было великолепное. Он нагнулся и втянул в рот мочку уха Ваньнина, вновь и вновь обводя контур серёжки языком. Ваньнин глухо застонал, изливаясь ему в ладонь. Сегодня это случилось довольно быстро. Неплохое начало. Подумать только, меньше полугода назад любой ответ приходилось вырывать из него силой! Тогда Ваньнин ни за что бы не позволил себе так размякнуть в его объятиях. Даже после нескольких оргазмов его мышцы тут же каменели в напряжении от каждого прикосновения. Как Тасянь-цзюнь выжил с таким Ваньнином? Как не умер от сердечной боли? Тасянь-цзюнь прикоснулся губами к шее Ваньнина, зарываясь лицом в водопад чёрных волос. Он надеялся, что Ваньнин знал, чего ему стоило сейчас замереть, давая тому отдых. Кожа Ваньнина была тёплой. Тасянь-цзюнь будто с головой погрузился в горячий источник, и все его печали растворялись одна за другой. Он медленно толкнулся бёдрами. — М-м-м, — отозвался Ваньнин почти задумчиво. — Мгм, — согласно хмыкнул Тасянь-цзюнь, понемногу наращивая темп. Самоконтроль ему отказывал. Но Ваньнин ведь простит его в любом случае? *** Чу Ваньнин чувствовал себя демоном. Вулканический жар, способный испепелить плоть могущественного заклинателя, ему дарил лишь блаженство. А Тасянь-цзюнь не сводил с него пылающего взора. Вместо того, чтобы отвернуться, хотелось продолжать растворяться в нём, как в тягучей магме. Словно его настигло помрачение рассудка. Должно быть, Тасянь-цзюнь передал ему часть своего безумия. Или Чу Ваньнин сошёл с ума годы назад, когда впервые посмотрел на своего юного и тогда ещё невинного — доброго, сострадательного, почтительного — ученика с вожделением. Такой, каким он был тогда, Мо Жань ни за что бы не разделил с ним постель. Возможно, душевная болезнь началась с Ваньнина, а затем уже перекинулась на его ученика и поглотила неспособный сопротивляться разум. Не без остатка. Что-то, тянущееся к свету, сохранилось в Тасянь-цзюне даже сейчас. Это было благословение свыше, которого Чу Ваньнин не заслуживал. Тасянь-цзюнь коснулся его щеки тыльной стороной ладони. — Ты уже засыпаешь? — Да, — ответил Чу Ваньнин, но приоткрыл глаза. Тасянь-цзюнь надул губы. — Ты ничего не забыл? Ах, точно. Какое-то время назад Тасянь-цзюнь принялся уверять, что ему снятся кошмары, если перед сном он не услышит «Спокойной ночи, сладких снов». Очевидно, что он выдумал это прямо на месте. Но Тасянь-цзюнь так жалобно канючил: «Учитель, позаботьтесь о своём ученике», — что Чу Ваньнин сдался. Хлопание ресницами, умоляющий тон голоса и несчастную мордашку он всегда считал приёмами из арсенала наложниц. Возможно, Тасянь-цзюнь почерпнул их у своей первой жены. В любом случае, не зря женщины в гаремах вели себя так. Разобиженный вид работал прекрасно, даже когда Чу Ваньнин распознавал притворство. Настоящая печаль Тасянь-цзюня совсем не походила на это кокетство. И всё же Чу Ваньнин потакал ему. Возможно, из тщеславия. То, как император мира совершенствующихся пытался что-то у него выпросить, льстило до крайности. — Спокойной ночи. Сладких снов, — послушно произнёс Чу Ваньнин. Однако сегодня Тасянь-цзюня это не удовлетворило. — А поцелуй? Хорошие учителя дарят послушным ученикам поцелуй на ночь! — Не надо выдумывать всякие глупости! — целовались они только что более чем достаточно. — Это было в книге. Если и было, то лишь как прелюдия к… тому, чем они занимались совсем недавно. — Не выдумывай, — повторил Чу Ваньнин. — Как учитель может обвинять меня во лжи, если даже не читал книгу? Там всё было, — возразил Тасянь-цзюнь. — Хочешь посмотреть? Так вот к чему были его капризы! Сначала книга, потом «так мы ещё не пробовали»… Нет, хватит на сегодня. Чу Ваньнин решительно приподнялся и запечатлел поцелуй ровно между бровями Тасянь-цзюня, где располагалась бы киноварная точка. А потом лёг так, чтобы быть выше него на кровати, почти уперевшись макушкой в изголовье, и прижал Тасянь-цзюня лицом к своей груди. — Ты… очень хорошая жена, — пробормотал Тасянь-цзюнь. Мерный стук сердца Ваньнина убаюкивал, прямо как лёгкий дождь за окном. Мо Жань знал: приснится ли ему мама, или учитель, или императрица — сон будет самым лучшим.