«Romeo & Juliet»

Как бы странно это ни звучало, но пятничное утро Феликса начинается с мелодичных звуков гитары, просочившихся через приоткрытую на ночь форточку. Сначала несмелых, абсолютно ненавязчивых; а потом очень даже виртуозных и настойчивых. Лениво разлепляя один глаз, Феликс фокусируется им на настенных часах и тихонечко, жалобно стонет вслух. Шесть, мать его, утра. И вот кому, спрашивается, могло приспичить бренчать по струнам в такую рань, причем прямо под окнами его спальни?! Пусть даже так красиво и гармонично?! Укрывшись с головой под одеялом и сжавшись калачиком, Феликс пытается поймать ускользающий сон хотя бы на ещё один часик, но музыкант как назло играет только громче, а через несколько секунд и вовсе начинает петь бархатным, чересчур знакомым голосом одного заносчивого засранца. «If you were to leave me baby Say you won’t be back That would be the end of me 'Cause I’d have a heart attack You better get some insurance on me, baby Take out some insurance on me, baby 'Cause if you ever, ever, said goodbye I’m gonna haul right off and die...» От пропетых строк желанного сна больше нет и в помине. Кубарем скатываясь с кровати, Феликс, спотыкаясь на ровном месте, несётся к окну, параллельно выпутываясь из одеяла, и за пару движений распахивает створки настежь. Прохладный воздух, пользуясь случаем, забирается под его ночную рубашку и с удовольствием начинает исследовать стройное тело, щедро осыпая кожу неприятными мурашками. Но даже они не помогают справиться с искренним потрясением от увиденного. — Ты что тут забыл?! — хриплым, не проснувшимся голосом вопрошает Феликс у незваного гостя. Незваный гость в лице самоуверенного Хван Хёнджина вместо ответа широко улыбается. И продолжает как ни в чем ни бывало петь, скользя своими длинными пальцами по грифу гитары. «Darlin' how I love you Long as I got breath If we part I know sweetheart It would worry me to death.» Феликсовы щёки против воли покрываются плотным, спелым румянцем. Он старается злиться, старается хмуриться, выглядеть очень рассерженным. Только несмотря на все усилия — у него это едва ли получается. Тёплый, приятный тембр Хёнджина очаровывает. И противостоять ему — буквально выше человеческих сил. Феликсовых так уж точно. —  А, ну, прекращай, — с трудом сохраняя на лице маску негодования, шипит он однокласснику, для убедительности стукнув кулаком по подоконнику. — Ты весь район разбудишь! Хёнджин, словно назло, сперва делает фееричный проигрыш, за ним — финальный аккорд, и только после этого убирает гитару за спину. — С добрым утром, красавица! — улыбается он Феликсу лучезарно. На привычный, ставший уже родным снобизм нет ни малейшего намека. Будто и не было никогда. — Оно перестало быть добрым ровно в тот момент, как ты явился и разбудил меня до будильника, — хмуро признаётся Феликс. Мысленно прикидывает, чем можно запульнуть в Хвана, чтобы тот поскорее свалил. Не хватало, чтобы соседи проснулись и увидели эту нелепую сцену. Разговоров же будет, ужас... — Хм, а я всегда думал, что ты жаворонок, — задумчиво тянет старший, медленно, шаг за шагом подходя к двухэтажному дому. — Мало ли, что ты там думал... — недовольно под нос себе ворчит Феликс. — Индюк тоже думал, да в суп попал. Хёнджин его, к счастью, не слышит. Он осторожно подбирается всё ближе, не сводя глаз с чужой хрупкой фигуры в окне второго этажа. Взъерошенный ото сна, со съехавшей до середины левого плеча ночной рубашкой, нынешний Феликс не идёт ни в какое сравнение с собранным и опрятным Феликсом-школьным. Эти его светлые волосы, спутанные на затылке. Острая ключица в шёлковом вырезе. Глубокий, немного грубый голос после пробуждения... Всё это невероятно завораживает. Отчего-то хочется протянуть руку, провести по медового цвета коже. Ощутить её гладкость или же шероховатость. Нырнуть пальцами под рубашку, как это делает утренний ветер. Запустить мелкую дрожь, желательно до самых коленей. Чтобы те дрожали под весом чужого тела. Чтобы подкашивались, чтобы гнулись, тянулись к полу. Хочется увидеть, как на веснушчатом лице будут сменяться эмоции, одна за другой. Это будет одна из самых удивительных картин в жизни Хёнджина. И самая прекрасная. Запечатлевая в голове чужой образ, смешанный с яркими фантазиями, Хёнджину с трудом верится, что у Феликса в школе нет поклонников. Как общество могло пропустить такой экспонат? Уж он-то исправит это недоразумение. Приметив прямо возле стены дома толстое, прочное дерево, Хёнджин долго не думает. Аккуратно сняв с себя и положив гитару на землю, он под протестующее громкое шипение Феликса взбирается по стволу наверх, перелезает на ветку, так удачно расположившуюся между первым и вторым этажами, и вцепляется пальцами в металлический карниз подоконника, глядя на в конец растерянного Феликса снизу вверх. Слегка прокашлявшись, начинает цитировать Ромео: — Но что за блеск я вижу на балконе? — полные губы с каждым словом расползаются в широкую улыбку. — Там брезжит свет. Джульетта, ты как день! Стань у окна, убей луну соседством; она и так от зависти больна, что ты её затмила белизною... Феликс показательно закатывает глаза, надеясь, что дьявольский жар на кончиках ушей снизу не так уж и заметен. Иначе... это будет полное фиаско. Поэтому... — Ты выглядишь глупо, — роняет он, обводя чересчур довольного собственной выходкой Хёнджина взглядом. — А ты — изумительно, — слишком откровенно выдыхает Хван. Наверное, впервые в жизни он не лукавит перед младшим. Говорит честно и открыто, не прикрываясь излюбленной иронией, прилипшей к нему с начала старшей школы. — Думается мне, — продолжает уже шёпотом, — что раньше за столь твой откровенный вид мне бы пришлось на тебе жениться. — Я бы предпочел, чтобы ты выколол себе глаза, — фыркает Феликс саркастично, нарочно поправляя съехавшую ночную рубашку очень медленно. А в глубине души сгорает со стыда и желает, чтобы Хёнджин как можно скорее забыл это утро. Как много он успел увидеть? И как много уже успел рассмотреть? — Ты такой забавный, когда смущаешься, — безошибочно считывая одноклассника между строк, усмехается Хван по-доброму. Естественно, он не собирается забывать сегодняшнее утро. Их почти что соприкасающиеся пальцы, взгляд глаза в глаза с расстояния полуметра. Чужую трепетно вздымающуюся грудь, с проступающими сквозь шелковую ткань сосками... — Прелестнейшее зрелище, — отмечает Хёнджин своё последнее наблюдение, о чем Феликс, к счастью, не догадывается. — Хочу ещё. — О Боже, заткнись, — шипит младший. — Только если ты меня поцелуешь, — блестящие глаза сужаются в лисьем прищуре, вызывая в Феликсе острое желание стукнуть старшего по голове. Какой же он... агрх, надоедливый. Неужели, такие подкаты до сих пор используют в прогрессивном обществе? Их срочно необходимо запретить. — Мечтать не вредно, Хёнджин, — парирует Феликс, наконец. — То есть, целоваться мы не будем? — чужой вопрос звучит с неподдельным удивлением. — А как же ты тогда почувствуешь всю силу моей любви? Или ты забыл, что я твой Ромео на целую неделю? В этот момент Феликс не знает, плакать ему или смеяться. — Ты только поэтому припёрся ко мне в такую рань? — интересуется, сжимая в кулаках края длинных рукавов. — Как ты вообще узнал, где я живу? И, судя по реакции, Хёнджин ждал этих слов. Глаза озаряет лукавая вспышка, губы мелко подрагивают в улыбке. Коротко прокашлявшись, он с энтузиазмом начинает: — Меня перенесла сюда любовь, её не останавливают стены. В нужде она решается на-... Незаконченная фраза обрывочно повисает в воздухе, потому что со стороны двери в комнату Феликса неожиданно слышится отчетливый шорох шагов. Словно кто-то целенаправленно направлялся к нему. В целом, это было даже не удивительно. Раз Феликс проснулся от игры на гитаре под окнами, то точно так же могла проснуться и мама. Или вообще — младшая сестра. Вот Феликсу будет весело объясняться перед родными, почему его одноклассник, о котором он всегда отзывался не в самом лицеприятном контексте, вдруг оказывается у него в комнате, тайком пробравшись по дереву через окно, как какой-нибудь герой-любовник слезливого подросткового романа. Хотя, почему как...? Хёнджин сейчас действительно отыгрывал роль героя-любовника, о чём сам любезно напомнил минутой ранее. И, испугавшись, что в комнату взаправду кто-то может зайти, Феликс рефлекторно тянет ладонь вперёд, дабы поскорее заткнуть болтливый рот одноклассника. Только вот... он забывает, что гравитация — весьма коварная штука. Потеряв от неожиданности равновесие, Хёнджин пытается восстановить его, активно размахивая руками. Но тщетно. Ветка под его весом начинает опасно качаться, подошва ботинок как назло скользит по гладкому дереву. Приходится принять неизбежное. Коротко пискнув, Хван валится спиной назад с высоты трех метров, чудом успев сгруппироваться у земли в самый последний момент. У Феликса же чуть не случается сердечный приступ. Он чувствует, как от лица отливает кровь, как леденеют ладони и по позвоночнику стекает первая капля холодного пота. — Ты жив?! — осипшим от страха голосом, спрашивает он, наполовину высунувшись из окна. Плевать на приличия. Плевать на внешний вид. Если он сейчас убил Хёнджина своими собственными руками — он этого не переживёт. Снизу доносится жалобное кряхтение и приглушенные стоны. И тем не менее, через минуту (для бедного Феликса она казалась целой вечностью) Хёнджин встает на ноги и принимается отряхиваться от пожухлой травы и прилипших комочков земли к форменным брюкам. — Теперь ты точно должен мне поцелуй, — задирая голову наверх, улыбается не скромно. Словно минуту назад совсем не он был на волосок от глупой, дурацкой смерти. Словно не он чуть ли не распрощался с жизнью, так бездарно отыгрывая чужую роль. Сковывающий Феликса ужас от услышанного мгновенно сменяется кипящим раздражением. — Дурак, — выпаливает он с некоторым облегчением. Раз Хёнджин продолжает шутить, значит с ним точно всё в порядке. — Что ж, до встречи в школе, прекрасная Джульетта! — Хван подхватывает из-под дерева гитару и с мелодичным свистом удаляется от дома. Феликс же, глядя ему вслед, неизменно хочет, чтобы тот провалился к чёрту и сгорел в адском пламени. Желательно дотла, чтобы его собственное сердце больше не сжимало так от страха. И чтобы ему больше никогда, никогда в жизни не мерещились чужие развратные губы, так бесстыдно требующие от него поцелуя. Ведь Феликс ужасно, безрассудно, невозможно и по-человечески слабый. Он может и согласиться на требование. Когда-нибудь.