Ну, поздравил, получается...

      В здании, где находится студия, уже давно никого нет, кроме них. Чан откатывается на стуле от стола с аппаратурой, потягиваясь. Зевает, разминая плечи и затёкшую шею. Он их почти не чувствует из-за сидения долгое время в одной позе. Трёт ладонями лицо, пытаясь отогнать усталость и хоть немного успокоить воспалённые глаза. На часах почти два ночи.       На диване за перегородкой, которую они сделали совсем недавно, дремлет Чанбин, накрыв лицо кепкой и укутавшись курткой. К ночи, вернее, уже почти к утру, в студии стало прохладно. Но Чан, как обычно погрузившись с головой в работу, этого даже не заметил. И только сейчас понимает, как замёрзли у него ноги и руки.       Он растирает ладони, согревает их теплым дыханием изо рта, а потом засовывает их туда, где, как говорят, самое теплое место. И оно действительно довольно быстро согревает его руки.       Чан откидывается на стул, блаженно прикрывая тяжелые веки. Рука накрывает член. Сжимает его, и тот откликается. Чан рвано выдыхает.       Откатывается от спящего Чанбина подальше в угол и отворачивается к нему спиной.       В связи с усиленной подготовкой к предстоящему камбэку, Чан давно не то что не трахался, он даже забыл, когда просто дрочил. Парни уже грустно шутят, что у него начался сперматоксикоз, потому что срывается на них дело не по делу.       Но им совсем необязательно знать, что у несуществующего диагноза, которым его наградили, есть вполне себе реальное человеческое имя. То, которое с недавних пор не дает ему морального права спать ни с кем другим, хотя между ними даже не было разговора на эту тему.       Он отодвигает резинку штанов и сплевывает прямо на еще мягкий член, растирает по всей длине, по головке и протяжно выдыхает.       И без того теплая мягкая плоть нагревается под его пальцами, когда он, обхватив ее в кольцо, проходится из раза в раз, снизу вверх, туда и обратно, чувствуя, как приливает кровь, и член набухает.       Под закрытыми веками всплывает картина двухнедельной давности, заставляя сердце учащенно забиться и подскочить до самой глотки.

***

      Он стоит один на сцене, и на него со всех сторон направлены десятки софитов, ослепляя до жуткой боли в глазах. Они будто хотят выжечь его самого — настолько сильный жар чувствуется от них. Чан делает козырек из ладоней, прикрываясь от слепящего света, чтобы увидеть зрителей, но перед ним лишь пустой зрительный зал и темнота. Вокруг него стоит зловещая тишина. Такая, от которой одновременно шумит в ушах и закладывает их. Звенящая тишина, так, кажется, говорят? Чан оборачивается в поисках мемберов, но позади видит такой же безлюдный зал. Он словно в воронке, окруженный пустотой.       Чан хочет что-то выкрикнуть, позвать парней, но изо рта не вылетает ни звука, как бы он ни драл горло. Он находится словно в вакууме. Здесь замер даже воздух.       Его окутывает паника. Ощущение безнадежной тревоги выжигает сердце. Чан присаживается на корточки, а потом и вовсе оседает на пол, не прекращая осматриваться. Обхватывает руками голову, опираясь локтями на колени. Впивается узловатыми пальцами в волосы, будто пытаясь выдернуть их и, причинив себе боль, проснуться и понять, что это сон.       Вдруг Бан слышит шорох, частый и густой. Будто кто-то рассыпает бумагу. Первый звук в этой вакуумной, почти космически-аномальной тишине.        Он поднимает голову, и на него начинают сверху сыпаться листовки. Много-много, бесчисленное количество листовок. Он протягивает руки, схватывая несколько сразу. На них его имя и разные надписи. «Ты урод, Бан Чан!», «Твоя музыка дерьмо — никому не нужна и неинтересна», «Ты исписался, дай дорогу молодым», «Ты лишний в группе!», «Ты самый худший лидер!».       Они сыплются и сыплются не переставая, словно их зарядили в тучу вместо воды, и вскоре всё вокруг превращается в белое покрывало, окутывая его будто в саван.       Чан сидит уже засыпанный почти по пояс, а дождь из бумажных тяжелых и горьких слов всё не прекращается.       Его лицо, мокрое от слёз, искажается гримасой боли. Он кричит беззвучно, раскрывая рот до появления кровавых прожилок в уголках, разрывая жилистыми руками пачки листовок, рвёт их зубами, вгрызаясь в них.       «Как же так? Почему? Ведь я столько отдал группе, стэй…» — его мысли тяжелы и оседают в голове тонким слоем песка, присыпанные злыми обидными словами, которые смотрят на него отовсюду. Он будто слышит их в голове, произносимые разными голосами стэй. Проклинающими и злобно смеющимися, брезгливо сплевывающими на него и тыкающими пальцами.       Слёзы застилают глаза, и невозможно больше держаться. Обида, разрывающие его изнутри чувства ненужности и самоуничижения из-за того, что он разочаровал тех людей, которые в него верили, накрывает Чана с головой. Он падает лицом вниз на ковёр из своих страхов и комплексов. Сминает в руках проклятые листовки, вдыхая запах бумаги и чьих-то жестоко сказанных слов.       Бан лежит вечность, пока не ощущает на своей голове приятной тяжестью чью-то тёплую ладонь. Она гладит его, взъерошивает волосы, массирует кожу. Ему кажется, что чьи-то сухие губы утыкаются на какое-то время ему в затылок. Ощущает легкое касание щеки чем-то тёплым и влажным одновременно.       Сквозь мёртвую тишину прорывается мягкий обволакивающий шёпот. Он убаюкивает, успокаивает. Теплые руки опоясывают тело. Белая пелена начинает потихоньку растворяться перед его глазами, когда поглаживания переходят на влажные от выступившей испарины плечи и руки.       Чан постепенно выползает из того ужаса, который опутал его во сне. Дыхание выравнивается. Тело еще подрагивает, и он понимает, что щеки мокры от слез. Горло дерёт, когда он пытается сказать. Но теперь он хотя бы слышит скрежещущие звуки, которые воспроизводит. — Пить… — чья-то рука подносит стакан прямо к его губам, наклоняет, вливая осторожно так необходимую сейчас влагу. — Проснулся, хён?       Минхо.       Чан открывает, наконец, глаза, обнаруживая себя в студии, на диване. Его голова покоится на коленях Минхо. Тот озабоченно вглядывается в его лицо, не прекращая гладить по голове. — Ты напугал меня, хён! — Минхо действительно выглядит расстроенным. — Ты так сильно кричал, звал нас, что я подумал, у тебя что-то случилось.       Чану бы встать с коленей Минхо, но ему не хочется. Он вытирает губы тыльной стороной ладони. Смотрит снизу вверх. Его наконец отпускает. Тело, только что испытавшее стресс, выдает странные желания. Будто этим хочет его успокоить после тяжелого сна. — А ты как здесь оказался, Минхо? Ночь уже, — почему его рука тянется к щеке Минхо, который не смотрит на него, отводя глаза? — Я в зале задержался, хотел зайти к тебе, может, домой вместе пойти, — почему Минхо не отталкивает его, льнет к раскрытой ладони, прикрывая глаза? Чан чувствует, как его дыхание становится прерывистым. А под своей головой чувствует напряжение в паху Минхо.       Что происходит?       Внизу приятно тянет. Он до сих пор спит? Почему ему хочется, чтобы… — Минхо, поцелуй меня, — фраза сама вылетает изо рта. Он облизывает вечно сухие и потрескавшиеся губы. Взгляд устремлен в стену.       Рука, перебирающая его волосы, замирает, но лишь на мгновение. Минхо приподнимает его голову, перекладывая на подушку, а сам встает. Медлит лишь секунду. Опускается перед диваном на колени. Они оказываются почти на одном уровне.       Минхо.       На коленях.       Блять.       Это точно сон, потому что Чан никогда не думал об этом. Никогда не смотрел на своих парней под таким углом. Его всегда интересовали девушки. Почему же сейчас от вида такого Минхо, сердце подскочило до самой глотки и стало так тяжело дышать?       Чужая рука гладит влажные, после тяжелого, беспокойного сна, волосы; спускаясь по щеке, обводит скулу; трогает кончиками пальцев губы. Щекотно. Чан берёт их в свою руку и целует, прижимая к губам.       Минхо проводит языком по своим и наклоняется. Низко. Так низко, что между ними совсем нет расстояния. Только горячий, раскаленный, потрескивающий воздух. — Ты правда этого хочешь? —шепчет тихо, в губы; трется носом о щеку. Чан кивает, слегка ударяясь своим лбом о чужой. Потому, что очень близко. Потому, что смущен. Улыбается своей неловкости. — Закрой глаза, — просит Минхо, потому что Чан пялится на него и сейчас, когда они так близко, это немного сбивает.       Тот пытается перевести в шутку, улыбается, показывая свои ямочки. Но Минхо накрывает его губы своими, и Чан несдержанно стонет, целуясь в первый раз с мужчиной. С Минхо. Внутри всё сжимается, когда никто не спешит углублять.       Минхо целует нежно, но одновременно с тем влажно и горячо. Мажет по скуле, слегка прикусывает кожу на шее, гладит ладошкой щеку, трогает мочку уха.       Чан подается вверх. Хочется уже большего. Любопытство, сопряженное с накатывающим возбуждением, заставляет его прижать голову Минхо к себе, а второй рукой скользнуть ему под толстовку, оглаживая сквозь майку теплое тело.       Минхо медлит, но все же его язык вновь проникает в рот Чана, пробегаясь по кромке зубов и, сплетаясь с чужим. Чан натурально стонет и сводит ноги, скрещивая их. Член предательски упирается в ширинку.       Ему приятно? Да, ему приятно заниматься этим с Минхо. Ему нравится, как тот пахнет гелем для душа. Ему нравятся его губы. Немного потрескавшиеся, почти как у самого Чана, но все-таки такие мягкие и неожиданно нежные.       Они лениво целуются, не раскачивая себя. Пока Чан не берёт руку Минхо и не кладет ее на свой возбужденный член. Ему мучительно хочется, чтобы тот сжал его или уже хоть что-нибудь сделал, потому что это становится невыносимым. Неизвестность и пугает, и одновременно с тем будоражит воображение. — Я не знаю, что… — Чан шепчет в поцелуй, пока Минхо тяжело дышит и смотрит на него, — что будет дальше, но хочу… — Ты же понимаешь, что это твой ночной кошмар на тебя так подействовал, Чан? И переутомление, — Минхо моргает часто-часто, облизывает губы, пока рука сжимает чужую выпуклость под штанами. — И завтра ты, скорее всего, пожалеешь об этом. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — Чан смотрит так, будто видит его в первый раз. Вплетает пальцы в тёмные волосы, чуть оттягивая. — Мне нравится тебя целовать, хотя это мой первый поцелуй с мужчиной, — он говорит это, приподнимаясь и чмокая Минхо в нос, но при этом остается вполне серьезным. — Хочу помочь тебе, но только сегодня, — Минхо игнорирует все, кроме первого вопроса. — И потом мы об этом забудем, — Минхо отодвигается и стягивает с Чана штаны и нижнее белье. Тот чувствует себя немного неловко, несмотря на то, что парни частенько видят его раздетым. Но только сейчас его нагота ощущается по-другому. Будто интимнее. Будто только для одного конкретного человека.       Минхо тянет Чана за руки, поднимая того и отталкивая немного на спинку дивана; расставляет его ноги пошире. Его член уже стоит, слегка покачиваясь от собственной тяжести. — Минхо… Не надо, — Чан пытается сдвинуть ноги, — я не был в душе, — ему не хочется, чтобы его такого грязного трогали.       Резко всплывают обрывки из сна, в котором проходились и по его внешности, и по чистоплотности. Он чувствует подступающую тошноту. Его опять накрывает страх и тяжесть эмоций из сна. Тело неконтролируемо покрывается мелкими бисеринками пота. Он цепляется негнущимися пальцами за обивку дивана, впиваясь в неё. — Тише, тише, хён! Всё хорошо! — Минхо чутко улавливает перемену в состоянии Чана и подсаживается рядом. Обнимает, опуская чужую голову себе на грудь. Гладит по мягким волосам, целует в затылок. — Что случилось? Если не хочешь, мы можем не продолжать.       Они сидят рядом, запутавшись своими конечностями. Наполовину раздетый Чан и полностью одетый Минхо. Это смотрится странно, но их сейчас это не смущает. — Нет, только не уходи, Минхо, — Чан напоминает себе жалкого мокрого брошенного котенка, которого только взяли на руки и тут же хотят отпустить. — Я не ухожу, всё хорошо, — Минхо целует его в волосы, в подрагивающие веки, щеки, нос. Поцелуи не выглядят интимно до тех пор, пока чужие губы не приоткрываются с тяжелым выдохом под его собственными.       Чан хочет.       Очень.       И в подтверждение этого его язык скользит по губам Минхо, спускаясь ниже. Мажет по скуле, проходится кончиком по кадыку. Минхо откидывает голову на спинку дивана, наслаждаясь прикосновениями, пока Чан лижет его шею широкими мазками, прикусывает кожу возле ключицы, оставляет красноватый след возле соска, пока пытается стянуть немного неуклюже его штаны. — Может, всё же я? — Минхо ни в чем уже не уверен. Он хотел просто успокоить Чана своеобразным способом. Помочь тому снять напряжение, облегчить состояние после кошмарного сна, но всё заходит намного дальше, чем планировалось, но Минхо не то, чтобы очень против.       У него уже всё на самом деле давно зашло намного дальше с Чаном. Вернее, с его чувствами к хёну. Только раньше он не видел выхода для них, а теперь, когда вроде вот оно — бери, — ему страшно, потому что понимает, что после этого погрузится еще глубже. Только тонуть будет опять один и на этот раз, вкусив запретный плод, еще тяжелее.       Чан не отвечает, увлеченно лаская его соски. Минхо прикрывает глаза, вплетая пальцы в чуть вьющиеся волосы. Сердцебиение под теплыми сухими руками ускоряется, когда Чан добавляет зубы, чуть прикусывая набухшую бусину. — Сильнее, хён. Пожалуйста, — Минхо выгибается, прижимая голову Чана сильнее к себе. Тот мычит, прихватывая зубами так, как просит Минхо. Он чувствует, как ему в живот упирается возбужденный член. Рука несмело тянется туда, накрывая сверху.       Минхо стонет.       Он хотел помочь Чану, но сейчас, похоже, они поменялись местами, хотя с тотальным желанием Чана контролировать всё, по-другому это просто не могло быть.       Мокрая дорожка стелется от заласканных, с покрасневшей вокруг кожей, сосков ниже, пересекает мягкий подрагивающий живот с едва заметным прессом. Чан замирает над небольшим шрамом на светлой коже. Проводит почти невесомо подушечкой пальца вдоль него. — Знаешь, почему-то мне всегда хотелось это сделать, Минхо-я, — тихо проговаривает и, наклоняясь, зацеловывает, зализывает, будто его слюна может растворить этот зашитый кусочек кожи, совсем не портящий красивое тело под ним, но доставляющий неудобство и дискомфорт Минхо. — Ахх, хён, боже… не надо… — У каждого из них свои заморочки со словом «нет». У Минхо это шрам, которого он стесняется. Его тело подрагивает и ёрзает. Чан видит, как на чужом члене выступает прозрачная смазка. — Минхо… Я никогда не делал… ну, сам понимаешь… — Чан не сводит глаз, видя, как прозрачная капля стекает на живот Минхо. В голове совсем пусто, когда он наклоняется, слизывая её. Горько. Солоно. Минхо громко шипит, когда чувствует лёгкие поцелуи по всей длине. — Чан, не нужно… — Почему-то после этих слов Чан слышит его тихий смех. Удивлённо поднимает голову. Он что-то делает не так? Что вызвало смех Минхо? — Мы, как девственники в первый раз, — Минхо объясняет. — «Не надо», «Не нужно» — Чан тоже улыбается. — Иди ко мне, — Минхо тянет руки, подтягивая того к себе.       Сажает его на диван, забираясь на колени. Обхватывает за шею руками, трётся носом и затягивает в поцелуй, чувствуя свой вкус на пухлых губах. Его ведёт от этого, и он проскальзывает языком внутрь, пробегаясь по зубам, по небу, подсасывая чужой язык. Чан стонет, когда рука Минхо обхватывает их члены. Его ладони не хватает, и Чан кладёт сверху свою. — Подожди, — Минхо тянется к своим штанам, выуживая оттуда одноразовый пакетик смазки. Чан удивлённо приподнимает брови. — Не спрашивай. Это совпадение, — Чан смеётся, пока покрасневший ушами Минхо вскрывает упаковку. — Ты так мило смущаешься, — Чан наклоняется, затягивая губами порозовевший кончик чужого уха.       Прохладная смазка, выдавленная сразу на разгоряченную плоть, вызывает шипение сквозь стиснутые зубы. Отомстил, называется. Улыбается и растирает по всей длине. Запах вишни щекочет ноздри.       Минхо елозит на чужих бедрах, двигаясь ближе. Чан ласкает свободной рукой его чуть влажные уже волосы на затылке, пока вторая рука работает в паре с рукой Минхо, растирая смазку и подстраиваясь под единый ритм. Они любят в разном, но сейчас им и так хорошо. Чан целует чужую шею, лижет ее, тычется носом, вдыхая запах разгоряченной кожи. «Это ничего не значит, ведь, правда? — в голове бьется мысль, ускользая, когда губы Минхо терзают его шею, оставляя краснеющие пятна, жгут своими прикосновениями. — Парни ведь многие так расслабляются. И ничего».       Когда его рука спускается на чужую ягодицу, сжимая ее, Минхо издает громкий стон и, кажется, на секунду теряет умение дышать. Когда пальцы Чана аккуратно касаются запретного места, Минхо думает, что кончит прямо сейчас, потому что это «пальцы Чана». Он сбивается с ритма, укладываясь на его грудь, и выпячивает зад, подставляясь под ласку. Чан обводит сжатое колечко по кругу, прихватив немного оставшейся в пакетике смазки. Минхо кусает его за шею, когда тот слегка давит на вход. — Хён, блять, не сейчас… охх… — Чан делает всё по-своему. Уткнувшись ему в волосы, чуть прикусывает их, тут же немного проталкивает кончик пальца внутрь. Минхо громко стонет, даже сквозь стиснутые зубы. Впивается короткими ногтями в спину Чана, насаживаясь на то крошечное, что сейчас ему предлагают. — Ты любишь принимать, Минхо? — горячий шепот отдает тянущим скручивающим возбуждением внизу живота. — Н-нет… Не всегда… Но… Сейчас я хотел хотя бы один твой палец внутри… Чан, охх! Хён…— Палец входит до конца, и Минхо опираясь руками на плечи Чана, выгибается дугой, когда Чан случайно давит на простату.       Хорошая звукоизоляция студии спасает Минхо быть случайно услышанным. Его громкий стон разрушает Чана. Его обдает жаром, и он внезапно осознает, что кончил, пока смотрел на такого же содрогающегося в его руках Минхо.       Несколько минут они просто тяжело дышат, уткнувшись друг в друга. Чан понимает, что его палец все еще в Минхо. Он вытаскивает его под оханье Ли, берёт лежащее рядом полотенце и насколько это возможно, обтирает их испачканные животы.       В голове пусто, и наконец, Чан чувствует действительно легкость во всем теле. Он улыбается и почему-то шепчет Минхо на ухо: — Спасибо, Минхо. Мне и правда легче стало.       «Обращайся», — чуть было не вырывается изо рта Минхо. Но он просто улыбается и кивает в ответ, убирая влажные волосы со своего лба.       Они больше не говорят об этом. Ни по дороге домой, ни на следующий день, ни через неделю. Но все замечают, что Чан изменился и стал легче в общении.       Но на самом деле эта ночь не выходит из головы ни у Чана, ни у Минхо. Частые залипающие взгляды, когда другой не видит. Влажные сны, дрочка в душе — всё это то, что остаётся с каждым из них, остаётся тайной друг от друга.       Чан старается не загоняться, но когда они оказываются рядом, его будто жаром обдает, и чем дальше, тем сложнее становится сдерживать себя. Минхо тоже никак не показывает своих эмоций. Чан по-прежнему дурачится с ним, обнимая и смеясь на его закатанные глаза, а сам украдкой вдыхает запах волос, запах кожи. И понимает с каждым днем, что ему уже не хочется трогать мягкое податливое тело постоянной партнерши, с которой раньше он общался довольно часто. Теперь он отказывается от встреч, избегая её и прикрываясь работой. Ему снится упругое мужское тело с руками, увитыми венами, мягкий подрагивающий живот с небольшим шрамом, блестящие глаза, приоткрытый рот с чуть вздернутой губой и стоны… Громкие, сквозь зубы, но предназначенные только ему.       И вот сейчас, стоит прикрыть веки, и лицо Минхо, распалённое страстью, и его стон, когда палец Чана скользнул в него, встает перед глазами. Рука сама сжимает член и начинает двигаться. Слишком жестко — сказывается отсутствие смазки. Чан прикусывает губы, размазывая по головке выделившееся предсемя.       Легкий скрип позади заставляет вздрогнуть, неловко прикрывшись. В отражении стекла он видит не проснувшегося Чанбина, а… Минхо. — Ты опять задержался в зале? — Чан чуть склоняет голову. Минхо обходит его и опускает взгляд вниз. Шумно вдыхает. Бросает взгляд за спину Чана, на спящего Со. — Поможешь? — вопрос на грани просьбы и утверждения. Минхо сглатывает и коротко кивает. Он протягивает Чану руку и уводит его в помещение, где они записываются, закрывая за собой дверь.       Неловкие поцелуи, сначала нежные, перерастающие в жадное поедание друг друга. Словно оголодавшие по ласке, они, как обезумевшие, впиваются друг в друга, до стука зубов при неловком столкновении, до слегка расцарапанной губы, до расцветающих краснеющими пятнами открытых участков кожи, до громких, пусть и не очень красивых, но естественных звуков причмокиваний, рваного дыхания и невнятного бормотания. — Я хочу тебя, — Чан шепчет сбивчиво, то ли в ухо, то ли в шею, прикусывая ее, когда слышит стон Минхо в ответ. — Как же сильно, я хочу тебя, Минхо-я, — Стягивает худи, потом майку с него, в нетерпении целуя куда придется. Минхо помогает ему раздеться.       Кожа к коже.       Горячо до помутнения.       Они ласкаются, оглаживая друг друга, словно дорвались до чего-то запретного.       Поцелуи перемежаются с тихим невнятным шепотом. Губы уже горят от поцелуев, а тела от желания.       Минхо тянется к карману и выуживает оттуда уже знакомый Чану пакетик, только теперь их два — один из них в фольгированной упаковке.       Он приближается к Чану и шепчет ему на ухо так горячо, что того внутри всего скручивает от слов, которые он слышит: — Всегда мечтал, чтобы ты трахнул меня здесь, хён, — Чан почти скулит от того, как это звучит. Он подтягивает Минхо к себе за штаны, потираясь о его пах своим. У них обоих крепко стоит. Рывком стягивает спортивки вниз, а следом и боксеры. Минхо переступает через них, не отрываясь от поцелуя в который Чан его уже втянул. — И как давно, Минхо-я? — сквозь поцелуй. — Давно, хён, давно, — губы скользят по накаченной груди, оставляя влажные дорожки. Соски напряжены и не остаются не обласканными. Минхо более резок, нежели Чан, но тому это нравится. Это совсем не похоже на девичьи ласки, нежные и поверхностные, будто порхающие по телу бабочки. Минхо сжимает сосок сначала в пальцах, перекатывает его, а потом впивается зубами. Чана выворачивает от того, насколько ему хорошо. Он не знает, куда себя деть. Мнет руками ягодицы Минхо, сжимает их побелевшими пальцами, шипит от того, как правильно ощущается в его ладонях упругие мышцы чужой задницы. Что-то ухает вниз, когда он касается случайно сжатого входа. — Не сдерживайся, хён, я не очень люблю сопливые нежности, — Минхо кусает его за мочку уха, пока рука проходится по спине, оставляя царапающий след, от которого горит кожа, но также сильно горит все внутри. Потому что Чан понимает, как ему мало. Ему хочется раствориться в этом моменте. Он снимает с себя штаны, откидывая их в общую кучу. Берёт из рук Минхо пакетик со смазкой, разрывает. Чужая рука накрывает его пальцы. Глаза Минхо блестят, когда Чан смотрит в них. — Я готовился, хён. Разорви лучше другой пакетик. — Чан слушается. Трясущимися от желания руками он разрывает пакетик с презервативом. — Можно я? — Минхо забирает у него из рук шуршащий квадратик, и опускается перед Чаном на колени. Смотрит снизу вверх так, что того пробивает дрожь. Проводит рукой по подрагивающему члену, слегка размазав по нему смазку, что скопилась на головке. — Я не знаю, что было в том кошмаре, — легкий поцелуй в чувствительную головку, — я не знаю, что тебя так расстроило, — губы захватывают ее, создавая вакуум, втягивая в себя чуть меньше половины длины. Чан протяжно мычит. Его бедра, напряженные и без того, подрагивают сокращающимися мышцами под теплыми ладонями. Минхо опускается почти до конца, выдыхая через нос и утыкается в пах. Замирает. Чан ахает и непроизвольно дергается вперед, когда чувствует, как головка коснулась горячей глотки. — Сука… ахх… Ми… — он буквально впивается пальцами в чужую кожу головы, притягивая к себе. Тело всё, от кончиков пальцев до кончиков волос будто вибрирует, резонирует с тем удовольствием, которое он сейчас испытывает. Глаза открыты — он хочет это видеть, не хочет упустить ни секунды. Во рту сухо, будто единственный источник влаги — это тот, что сейчас стоит перед ним на коленях, отдавая все свое внимание только ему, Чану. Тому, кто считает, что не заслуживает и толики того, что сейчас получает. И дело не только в действиях. Дело в том, что Чан чувствует сейчас даже без сказанных слов — для Минхо сейчас нет никого важнее. Ли выпускает обласканный орган из плена своего горячего рта, проводя по всей длине широким мазком. — Так вот, хён, чтобы это ни было, я просто хочу сказать, чтобы ты запомнил навсегда, — одно умелое движение — и латекс обтягивает венистый, уже влажный орган с большой головкой, — у тебя всегда есть мы. У тебя есть я, — дорожка из поцелуев устилает натянутый как струна живот, с будто нарисованными четкими прямоугольниками пресса, чуть влажными от испарины. Минхо довольно мычит, когда его язык проходится по солоноватым мышечным выпуклостям, собирая влагу. — Блять, хён, ты такой вкусный везде, — его руки обхватывают бока, сжимая кожу под пальцами. Чан не выдерживает. Член уже болит от напряжения. Он поднимает Минхо вверх, притягивая его к себе. — И для нас всех ты самый лучший, — губы скользят по чужим. — А для меня, — он слегка кусает за нижнюю губу, оттягивая ее, — ты всегда был и остаешься самым лучшим. И самым важным, — Чан выдыхает, сжимая Минхо так, будто хочет его вдавить в себя, растворить под кожей.       Слова, что произнесены сейчас, горячей волной обдают его, отпечатываясь в памяти, в сердце. Хотелось бы, чтобы навсегда. Он целует Минхо так глубоко, с оттенком ускользающей горечи, со вкусом благодарности и охватившего желания принадлежать только этому человеку.       Как он смог проникнуть в его страхи, в его сон, чтобы так точно пройтись своими словами, будто пластырем заклеивая все те невысказанные и так тщательно скрываемые Чаном собственные комплексы? Минхо просто внимательный. И был таким всегда. Просто Чан, наверное, не замечал этого, увлеченный либо работой, либо самокопанием и самобичеванием.       Перед окном, которое выходит как раз на стол Чана с аппаратурой в первом зале, есть небольшой подиум, заменяющий им иногда лавочку. Он закидан подушками и, может, не очень пригоден для того, чем они сейчас собираются заниматься, но ничего другого под рукой нет.       Минхо сам подходит к нему, ведя за собой Чана. Опирается руками, раздвигая шире ноги. Чан выдыхает. Видел ли он зрелище красивее? Он гладит сухими ладонями чуть прогнувшуюся спину, касаясь губами в нескольких местах. Сжимает бока, шипит от удовольствия, когда они слегка краснеют после этого. — Красивый. Блять, какой же ты красивый, — второй пакетик раскрывается и смазка льётся на член и немного между ягодиц. Минхо вздрагивает. — Черт, хён, холодно вообще-то, — Чан смеётся, пытаясь исправить то, что натворил. Согревает, растирая у входа. Минхо закусывает губу, мычит, когда сразу два пальца все-таки ныряют внутрь, замирая на половине. Чан хочет вновь увидеть ту самую эмоцию на лице Минхо, которая запечатлелась у него под веками. — Минхо, я хочу видеть тебя, твои эмоции, когда буду находиться в тебе, — шепчет на ухо, прикусывая зубами покрасневший тут же хрящик, втягивает губами мочку, засасывая ее. Минхо пробирает словно током от этой ласки. Уши — это его одна из чувствительных зон, и Чан уже это понял.       Опираясь спиной на стекло и широко расставив ноги, Минхо принимает Чана, который сдерживает себя, от того, чтобы не войти одним движением, ибо сил терпеть все меньше и меньше. Он толкается неспеша, выхватывая взглядом и собирая в свой личный фотоальбом, сохраненный под веками, каждую эмоцию, каждый излом брови и малейшее движение его ресниц.       Как давно он так упал в Минхо? Как давно он стал для него так много значить? Минхо стонет, насаживаясь глубже, до конца, и Чана разрывает от нежности и желания сделать ему так хорошо, чтобы увидеть, как стекают слезинки с уголков глаз. Минхо почти никогда не плачет, и Чан хочет, чтобы если он это делал, то только от того, насколько ему хорошо. С ним. С его единственным хёном.       Он толкается до конца, врезаясь пахом в чужой. — Ты такой узкий, Минхо… Так хорошо, черт, — жар совсем не спадает, будто бы разгораясь еще сильнее, когда Чан разгоняется, испытывая совсем новые ощущения от проникновения. Его пальцы сдавливают бока, гладят ребра, играют с напряженными сосками. Их стоны хорошо глушатся звукоизоляцией, но есть риск засветиться перед проснувшимся Чанбином. Это впрыскивает в кровь адреналина.       Чан почти выходит, дразня головкой чувствительную точку, нажимая на неё, пока Минхо скулит, выгибается и ругается матом так отборно, что многих слов Чан даже не слышал. — Блять… хён… нет… ну… пожалуйста… — он хнычет, елозит задницей по подиуму, опираясь позади на руки. Стекло холодит влажную кожу спины, когда Чан прижимает Минхо к нему, входя, наконец, полностью, заполняя до конца. — Ахх…да… да… — облизывает сухие губы, шумно выдыхая.       Минхо обвивает его за шею руками, впивается в пухлые, влажные от заливающего пота, губы и обхватывает ногами сзади. Его собственный член бьется между их телами, пока Чан таранит его, напоминая в этот момент зверя всем своим видом. Взлохмаченные влажные волосы, мокрое от пота лицо, вздутые на шее вены, оскал и закатанные от страсти глаза. Он великолепен в своем животном проявлении.       В один момент Минхо понимает, что под ним нет никакой опоры, кроме рук, которые держат его снизу под зад. Чан рычит, вбиваясь в него на весу. Держит крепко, прижимая к себе. Жилистые руки, кажется, совсем не напрягаются под весом нелегкого тела, лишь вздувшиеся вены намекают об этом.       Минхо скулит в шею, и непроизвольно кусает, потому что так невозможно хорошо его пронзают раз за разом разряды удовольствия, из-за часто раздражаемой членом простаты. Слишком поздно чувствует, что разрядка близка, когда, даже не коснувшись себя рукой, изливается на их животы, пачкая теплой спермой. Стонет громко, не сдерживаясь, содрогаясь в руках Чана. Пальцы царапают чужую мускулистую спину, будто пытаясь зацепиться, спастись от нахлынувшего удовольствия. В голове шумит, и тело будто пронзают тысячи тонких иголок. Его то ли знобит, то ли бросает в жар. — Хён…хён… — по красным щекам, пересекая их и собираясь у крыльев носа, сбегают слезинки. Минхо настолько хорошо, что он будто проваливается сознанием куда-то между реальностью и сном. Чан замечает мокрые дорожки и приостанавливается, чтобы слизать их. — Маленький… Тебе хорошо? — Чан шепчет, гладя по щеке. Минхо заторможенно кивает, находясь в каком-то затуманенном сознании. Самого Чана разносит от этого вида. Он спускает Минхо с рук, разворачивает задом. Тот послушный, скользит по его рукам, словно растекаясь по пространству, опирается дрожащими руками о подиум. Чан раздвигает ягодицы, поглаживая пальцами воспаленно-красный пульсирующий мокрый вход, слегка надавливая. Минхо хнычет, и тянется назад. Чан входит, шипит от удовольствия, когда узкие стеночки плотно обхватывают его. — Потерпи… сейчас.— Он толкается, слыша выдохи и всхлипы. Гладит, чуть пощипывает влажную кожу ягодиц, загоняя до шлепка. Входит с оттяжкой, стонет громко, с рычанием, когда наконец разряжается внутрь. Быстро выходит, снимает презерватив, и спускает остатки на спину, на ягодицы Минхо. — Блять… Это так красиво, — наклоняется, проезжаясь грудью, животом по испачканной спине, смешивая их жидкости. У него опять сводит низ от этой картины. — Минхо, ты меня слышишь? — В ответ тихое мычание. — Спасибо тебе, — Чан целует в шею, в мокрые волосы на затылке. Подбирает с пола свою футболку, обтирает их. Укладывает Минхо на широкий подиум, смачивает вторую футболку водой из кулера и обтирает ему лицо.       Спустя несколько минут, Минхо, наконец, приходит в себя. Потирает глаза, поднимается. Чан обвивает его спереди, утыкаясь в шею, целует. — Вот это «помог», — Минхо устало улыбается. — Кто кому только? — Ты часто впадаешь в такое состояние? — Чан никогда и ни с кем не видел такого. — Нет, хён, впервые, но, если честно, мне очень понравилось. У тебя какой-то волшебный член? — Чан улыбается, кивает, прикрывая ладонью смеющиеся глаза. — Так что, Минхо, в каком-то смысле у нас с тобой сегодня у обоих что-то в первый раз случилось, — они хихикают, пока одеваются. Убирают всё за собой, и выходят из комнаты.       Чанбин ворочается на диване и что-то бормочет. Минхо, останавливаясь совсем недалеко, хитро улыбаясь, обвивает Чана руками, утягивая во влажный поцелуй, трется о его пах. — Ненасытный, — шепчет Чан, сжимая его ягодицу. — Да ну на хуй! — громкий голос Чанбина заставляет их замереть в этой позе. Чан медленно оборачивается, затаив дыхание. Уши мгновенно краснеют от понимания, что их застукали. — Чтобы я и не справился с этой женской хорягой? — Чанбин спит, бормоча уже чуть тише и переворачиваясь на другой бок.       Они прыскают со смеху и почти выбегают из студии, выключая свет.

***

— Расскажешь, что тебе тогда снилось? — Минхо говорит это между прочим, пока они идут в общежитие.Чан пожимает плечами. — Возможно, но там ничего интересного. Просто кошмар. — Надеюсь, меня в нём не было? — Минхо толкает его плечом. — Нет, ты мне снишься в других снах, — Чан смущённо улыбается, обнимая за талию. — Спасибо за твои слова, — шепотом прямо в ухо, заставляя Минхо сжаться от набежавших мурашек. Поцелуй посреди пустой ночной улицы согревает их изнутри посреди по-октябрьски холодного Сеула. — С днём рождения, хён! — Минхо трётся своим носом о чужой, замечая удивлённый взгляд. — Я так и знал, что ты забыл. Зашёл тебя поздравить… — Ну, поздравил, получается, — Чан стискивает его в объятиях, утягивая в своё сердце.