Не влезай убьёт

      Глеб сидел на дереве и грыз яблоко, делая вид, что читает книжку. После обеда он всегда уходил в сад, чтобы не слушать бесконечные разглагольствования дяди Карла на одну из трёх тем: как всё подорожало, о чём думает правительство и куда катится этот мир. Тётя Эмма воспринимала политические и экономические эскапады мужа иронически, чисто по-женски полагая, что всё это – просто игры больших мальчиков в солдатиков и машинки. Как образованные интеллигентные люди, они не могли обойтись без пустого спора на ровном месте, который плавно перетекал в раздражённое выяснение отношений. Затем следовало взаимные обвинения и напряжённое молчание, которое заканчивалось бурным примирением с объятьями и поцелуями. Первый раз Глеб не знал, куда деваться, потому что весь дом заполнял голос диктора центрального радио, едва заглушающий скрип старой кровати и томные стоны… «Они там что, ещё и трахаются?» – брезгливо подумал он, живо представив себе дядюшку, лысого толстячка с бородкой эспаньолкой, в позе наездника над располневшей тётушкой с её крашеными кудрями и отвисшими сиськами. Его чуть не стошнило, и он сбежал от этой вакханалии в старый запущенный сад, который рос вокруг их дома.       Точнее, дом был ещё прадедушкин: старый, кирпичный, довоенной постройки, с ладным отштукатуренным фасадом и белёным полукруглым балкончиком с балюстрадой на втором этаже. Пара двускатных черепичных крыш по бокам делала его похожим на маленький замок, а выкопанный перед домом небольшой пруд, окружённый яблонями, вишней и высоким решётчатым забором, и вовсе создавал ощущение затерянного сказочного королевства.       За домом располагались куда более прозаические теплицы, парники и сарай для садовых инструментов. А также росла могучая высоченная сосна, крона которой едва не накрывала дом своей зелёной шапкой. К толстой нижней ветке сосны до сих пор была привязана витыми побелевшими верёвками потёртая деревянная дощечка. На ней Глеб, говорят, очень любил качаться, пока был маленький, но он этого не помнил. Сейчас его длинные ноги сразу упирались в землю, а тощая задница еле-еле помещалась между размочаленных верёвок. Детство закончилось.       Глеб перелистнул страницу и выкинул огрызок за забор. С тех пор, как родители развелись год назад и разъехались по разным городам, он предпочитал жить здесь, у дяди с тётей, в маленьком посёлке под названием Колин. Они сами предложили такой вариант «исключительно в интересах ребёнка». Пускай, мол, спокойно хотя бы окончит школу, а дальше видно будет.       Пока между его мамой и папой тянулась бесконечная судебная тяжба за их квартиру в центре огромного Борца, Глеб категорически отказывался даже встречаться с ними обоими. Мать, впрочем, звонила несколько раз в неделю из своего Бровина, где родилась и выросла, и каждый раз спрашивала, что он забыл в этой дыре. Отец пару-тройку раз приезжал, чтобы «поговорить с сыном по-мужски», но все эти разговоры сводились к тому, чтобы переманить Глеба на свою сторону и отжать побольше долю при разделе имущества.       В конце концов, Глебу всё это надоело, и он попросил их обоих либо помириться, либо больше его не трогать. Тётя Эмма продолжала исправно выходить во двор и звать его, когда звонила её сестра:       – Глеб! Возьми трубку! Это всё-таки твоя мать!       Но он качал головой и лез на свою любимую сосну, не отвечая ни слова. Он уже сказал всё, что хотел. И не его вина, что они этого не услышали.       Для особо одарённых, кто не понимал с первого раза, что с ними не хотят разговаривать, на стволе была прибита табличка, снятая со старого поваленного электрического столба. На ней белым по чёрному был нарисован череп и кости, молния и сделана надпись: «Не влезай, убьёт!».       Последний раз отец в сердцах пнул дерево, под которым простоял полчаса, пытаясь уговорить сына спуститься и пообщаться с ним «как взрослый человек», но Глеб только покрепче ухватился за ветку и даже не повернул головы. Тогда отец разразился нецензурной бранью и заткнулся только тогда, когда дядя Карл вышел на двор и весьма вежливо, но недвусмысленно потребовал у своего бывшего шурина «либо выбирать выражения, либо убираться отсюда».       – Потому как здесь женщины и дети! – изрёк дядя Карл, ткнув указательным пальцем в сторону своей жены и племянника.       Отец пообещал приехать с полицией и забрать «маленького ублюдка, чтобы надрать ему как следует задницу». Но тут уже вышла из себя тётушка Эмма:       – Отлично! – подбоченившись, заявила она. – Мне тоже есть, что рассказать полиции! Второй год мальчик живёт у нас, и за всё это время ни ты, Борис, ни моя милая сестрица ни одной монетки не дали на его содержание или образование! Вы даже не были у него на выпускном и не поинтересовались, как парень окончил школу! Мало того, ни один из вас ни разу не привёз своему ребёнку даже конфетки на день рождения или на Рождество!       Отец хмуро ответил, что у него трудные времена, что она должна всё понимать и вообще, во всём виноват не он, а её сестра – именно она подала на развод.       – Никому я ничего не должна! – взвилась тётушка Эмма. – Я делаю то, что считаю нужным! И буду делать дальше столько, сколько смогу. А вот вы оба в долгу перед этим ребёнком, раз уж дали ему появиться на свет!       Дядя Карл укоризненно проговорил:       – Тише, Эмма… – и махнул рукой в сторону отца Глеба, как на бродячего пса: «убирайся отсюда!»       Но тётушка вдруг сама успокоилась и отчётливо произнесла:       – Ноги вашей не будет больше в моей доме! Ни твоей, Борис, ни моей драгоценной сестрички! А если кто из вас ещё раз откроет ротик, то, клянусь Богом, я сама пойду в полицию и потребую лишить вас обоих родительских прав и передать опеку над ребёнком мне с мужем!       – Ты этого не сделаешь, Эмма! – ошарашенно проговорил отец и растерянно посмотрел наверх, где среди пушистых веток спрятался его сын.       Дядя Карл иронически хмыкнул, мельком глянув на табличку, прибитую к дереву, и сообщил:       – Ещё как сделает! Уж я-то её знаю!       Отец сглотнул и растерянно спросил:       – Вы что, решили отобрать у меня сына?       – Ты сам его бросил, – отрезала тётя Эмма. – Уходи, Борис. Не доводи до греха.       Когда отец уехал на своей шикарной красной «Феррари», она подошла к дереву, на котором сидел Глеб, и хлопнула ладонью по стволу: «слезай!»       Глеб осторожно спустился вниз, невзирая на затёкшие руки и ноги, и обнял её. Она погладила его по голове, вздохнула и поинтересовалась:       – Ну, и что ты намерен делать дальше? Всю жизнь на дереве не просидишь!       – Не знаю, – честно ответил Глеб и заплакал.