Она сама сюда пришла

И ни следа от неё. Ни номера, записаного на той рваной салфетке, ни одной, даже мелкой вещи, которую она могла бы случайно забыть. И даже воспоминаний о ней было мало, но какими же мучительными они были. Только и виднелся её образ перед глазами, что не давал покоя. Мужчина метался по комнате со стороны в сторону, тяжелые шаги словно эхом отдавались в помещении. Он пытался найти хоть что то от неё: будь то потеряная сережка, ненароком оставленная перчатка или случайно слетевший с запьястья браслет. Ковбой не мог вспомнить куда она поделась, и судорожно кусая свои губы, пытался вспомнить хотя бы первую часть её имени. Но всё напрасно, в памяти засел только этот взор изумрудных глаз, что пробирал насквозь, и заставил даже ходячую груду металла почувствовать где то там, в душе, тепло. Он помнил как высказывал ей свои мысли. Помнил как крепко сжимал край кровати, помнил как, почти что кричал, рассказывая, как он ругался с голосами в радиоэфире. Как он расхаживал по комнате и рассуждал, что всё в этом мире построено на вере. Как он судорожно дергал ногой, жалуясь ей на то, что не чувствует в своей металлической коробке, которую принято называть сердцем, ничего, а может ему и хотелось бы. И темы метались постоянно, даже иногда без логического, плавного перехода, и от изливания чувств всё неожиданно могло перейти к эмоциональному рассказу того, как киборг ненавидел что либо, будь то определенный человек или бедный кактус. А она стояла рядом в горячей пустоте, не перебивая, лишь изредка поддакивая. Как она стояла средь красных лепестков и разбитого стекла—тоже не покидало голову ковбоя, что так отчаяно пытался вспомнить что-то кроме этого. Что так отчаянно пытался вспомнить её номер, что так отчаянно пытался вспомнить хотя бы первую букву её имени, которая, вроде как, уже крутилась у него на языке, но никогда не подходила. Единственное, в чем он был уверен—что она сама сюда пришла. Её никто не звал, она появилась тут словно из ниоткуда, не сказав ни слова, и так же тихо ушла, словно всё это время была лишь тенью, что молчаливо ходила по чужим шагам. С того вечера он помнил лишь её одну, помнил их историю, пусть она и была мутной и частично забытой. Помнил лишь её изумрудные глаза и светлые перья, которые она оставила по себе на помятой, кажется, даже треснутой кровати, в сторону которой ковбой даже не смотрел. Знал, что там лежат лишь глупые пару перьев, что всякий раз лезли ему в рот на протяжении вечера, и ничего там больше не было. И никого там больше не было. Она вела себя тихо. Даже лишнего слова не взболтнула, да и не лишнего тоже. Склоняла голову на слова Бутхилла, соглашалась на его предложения одним простым жестом—кивком. Лишь пару слов, сказаные ею, что он запомнил, были произнесены тогда, когда его разум был полностью затуманен. В глазах плыло, в голове творился хаос, а её тонкие пальцы путались в его светлых волосах, когда она сидела совсем рядом. И тогда с уст пташки сорвалось тихое: «Спи, тебе еще завтра воскресать.»