Сияние

      Искра. Первая, вторая, третья… Сотни и тысячи мириадов вспыхивают и гаснут каждый миг. Проскакивают в скорлупу Кросмоза… Вечно спящее дитя, что так уже и не проснётся. Слишком поторопились некогда, слишком много ему разом дали, чтобы он сумел с этим справиться. Прискорбно. Тот танец, первый, был великолепен. Столько надежд и желания в нём. Постепенно ушедших далеко за грань времён, куда не проникнуть даже его взору.       И первый из его детей давно уже стал всем и ничем.       Как и исчезла ныне, предпочла сдаться та, с кем некогда танцевал.       Причудливо было наблюдать, как верят и пытаются поверить некоторые, что она не желала уходить. Что у неё не было выбора либо же что она позволила идти самим. Бред. Она не умела отпускать.       Зато так легко могла сдаться.       Удалось некогда поддержать, затем отступить, когда пришло время — и самому попасться в столь притягательные сети. Ныне же вряд ли рискнёт завлечь.       Ведь не рискует даже разрушить оковы.       Он мог бы их снять за тот срок, что вспыхивает новая искра. Но она сама выбрала свой рок. Какой резон ему вмешиваться?       Самолично.       Кое-что по старой памяти сделать можно. И стоит. В помощь их первому ребёнку, что, даже навечно уснув, однажды уже не выдержит…              Ко второму танцу они стали мудрее. Вновь искры страсти, желания, круговорот первородного огня. Уже меньше, бережней вручены дары. Костёр разбит на шесть частей.       И дети смогли проснуться. Похожие и на него, и на неё. Ходящие по самой грани, от чьего танца в начале времён гасли и вспыхивали звёзды. Выбравшие людской удел.       Их право — их рок.       Его личные творения оказались мудрее. Впрочем, и не столь привязаны к другим созданиям.       В какой-то мере — не настолько смелы. Не рискнули бы выступить против своих истоков.       Забрать силу действительно себе. В двенадцати рождённых было чем восхититься.       Ныне — жалкое зрелище. Жалкое уже многие десятки тысяч лет. Угли от того, что некогда пылало. И никогда не будет пылать так ярко вновь.       Впрочем, пока огонь не потух. И может стать сильнее.       Если у них хватит решимости. Пройдут тысячелетия и не одни их перерождения, глупый результат выбранного удела, прежде чем вновь расправят крыла над мирами.       И могут так и не пожелать. Выбрать снова жизнь смертных, этих мимолётных душ, от мига которых зависело слишком много. Но прежними они уже не будут. Как не будет прежним и мир.       Он помнил, как смотрел за той эпохой начала времён. Дети избрали для себя лишь одну планету — когда могли забирать себе миры. Когда в их хороводе, даже под присмотром родителей, зародилось не одно измерение, и не одно былое, не стоящее внимания, было уничтожено.       Впрочем, он был тогда удовлетворён. Дети пробудились и не отреклись от даров. Не смогли бы, но и не попытались. Спрятали глубоко, так, что лишь считанные разы взывали с той поры. Но время — ничто для того, кто видел рождение его божка.       Вот только потомки решили, что слишком опасна одна сторона их природы.              Глупец тот, кто скажет, что виноват он в этом сам. Разве должно всё делать за тех, кому покровительствуешь? Напротив — пусть пробиваются сами. Закаляются. Становятся сильнее. Он примет дары, даже если не нуждается в них. И даст в ответ возможности. Воспользуются или нет — их решение.       Их ответственность.       Ему нет нужды в жалком раболепии. Его не питают мольбы — от самого часа творения в нём течёт медленным потоком сжигающая всё дотла сила. И только лишь ему решать, насколько позволить ей шагнуть в мир. Но и нет смысла следить за одной едва заметной мелькнувшей и пробившейся искрой.       С этим смертные более чем способны разобраться сами. Не могут — пусть попытаются воззвать. Если рискнут.              Правилами себя он не ограничивал. Равно как и принципами. Просто лишь одно условие. Спрашиваешь — готов отвечать.       Те, кто просто обращался ко всей полноте своего дара вновь — ну что же. Он не вмешивался. Контролировали от и до сами. Или нет. Отчего-то чаще считали, будто не справятся.       Однако дети просили напрямую и его.       Трижды.       Он отвечал.       А как… Они сами просили обо всём.       Смысл отказывать?       Первый боялся. Проживший в первом воплощении дольше некоторых из своих братьев и сестёр, так испугавшийся со второй половиной, что забудут всё. Испугавшийся того удела, который выбрал сам со стоящими с ним вровень. Не хотел забывать. Ирония, помнит ли ныне, как молил?       Нет.       Второй… прошло достаточно лет после первого. Так верил в лучшее, так верил в свою мать. И выбрал позвать отца. Молил о победе — и боялся умирать. В последний миг взмолился, чувствуя, как сила сжигает его дотла — что хочет выжить. Что же ныне мечтает умереть?.. Освобождения от него — не получит. И срок ещё не подошёл. Сделка не выполнена. Сумеет освободиться сам — его победа.       Или же освободят другие.       Третий нашёл, перейдя грань. И яростно желая исполнить то, что считал своим долгом. Молить не стал. Просить на коленях — видел воочию, как просил тот, что был перед ним. Не смог предотвратить — сумел договориться. Время же на исполнение договора… Для того, кто видел рождение Кселора — ничто. Но для выбравшего удел смертных — всему есть срок.       Час настанет. Ответы дитя получит. Если рискнёт спросить.       Ведь некогда оказался достаточно мудр, чтобы попросить правильно.       «Помоги мне помнить вечно!!!»       «Помоги мне победить и выжить!..»       «Помоги мне остаться собой».              Забавно.

      Двое из моих детей уже проклинают дары.

      Которые так страстно просили.

Осталось узнать.

Проклянёт ли третий.