Так будет

— Если ты хочешь спросить о чем-то еще… — Хочу. И давно хотел. Ты, может быть, скажешь, что это никак не относится ко мне… — Может быть. — Хорошо. Какой ты помнишь Великую Музыку? Он почти не надеется на ответ, но ответ приходит — и затапливает его.   * * * …Музыка росла, развивалась, падала и взлетала. Она показывала мир, которому еще только предстояло возникнуть. И сама была подобна ему: гремела, как разряды энергий в клубах водяного пара, ставила акценты, яркие и сильные, как огненные вспышки, что последуют за этими разрядами, восставала от начала — как из тверди мира встанут живые, но не разумные творения, что будут подниматься вверх, делясь на множество ответвлений — побегов, ветвей, — и она ветвилась так же, лилась, как будут течь потоки воды, и летела, как будут лететь потоки воздуха — и те, чье устроение позволит передвигаться по ним… Он был внутри музыки. Он летел, вспыхивал и тек с ней. Хотя творили ее сейчас его собратья, но он тоже не был в стороне, мало того, — можно сказать, что он и ощущал себя этой музыкой. Или… он вмещал ее в себя, чтобы помнить: будет именно вот так. А музыка росла. Она становилась сложнее, боролась с яркой, сверкающей, но плохо вмещающейся в нее темой одного из собратьев, и другим теперь было сложнее вести свои темы, не путаясь, не сбиваясь на чужой ритм, в их творениях — чуждый, нарушающий сложный, уже спетый порядок, запутывающий связи… Он вмещал и эту борьбу. Он понимал: не только в музыке, но и в мире, о котором она поет, — будет так же. Но музыка оказалась больше этого противостояния. Словно пробился новый источник — там, где и представить никто не мог. Это новое, как и самое начало, шло от Единого. Оно, в отличие от той, противостоящей темы, подходило к миру, но притом никто из них и не подумал бы немного раньше о чем-то подобном, не повел бы свой мотив именно сюда. И она была сложнее. И говорила о тех, кто появится в мире, будет сотворен, как гора или растение, но в ком будет такой же живой огонь, какой Эру дал каждому из них — а позже даст тем. Конечно, никто из этих созданий не сможет вот так участвовать в творении нового мира, но зато сможет внести что-то свое в уже существующий. Такое же неожиданное, как их собственное появление в Музыке. Эта сложность притянула его еще ближе — и глубже. Пожалуй, она была его темой. Другие тоже подхватывали в этой части музыки то, что могло найти отзвук в них. Он слушал, — и вот наконец настал момент, когда он понял: сейчас. Здесь нужно добавить его собственный акцент, яркий и чистый, о том, что он уже не раз ощущал, видя и слыша песнь о будущем мире: так будет. Будет именно так. Может быть, никто, кроме него, не чувствует этот столь ярко… Кроме еще одного духа. Но для нее, кажется, это непрерывное переплетение, а для него — эти возникающие время от времени яркие ноты, которые сможет добавить только он. Не всегда о прекрасном и радостном. Иногда — чтобы отметить именно результат борьбы, противостояния, изменения — будет не так, как замышлялось изначально. Дальше нужно вести мелодию, исходя уже из этого — говорили его ноты, звучавшие именно там, где им должно было раздаться. Словно вместе с тем непрерывным переплетением, что плелось и пелось рядом, они не только отмечали происходящее, но и придавали ему каркас, позволяющий остаться вместе, а не рассеяться в окружающей пустоте. Позволяющий этому миру существовать…   * * * — Надо меньше пить, — решительно заявил Келебримбор, входя в Большую мастерскую Дома Гвайт-и-Мирдайн. Он зачерпнул из стоявшей в углу бочки полный ковш и решительно вылил себе на голову. Час был ранний, поэтому кроме него здесь был только Минастан. Он закончил негромкую музыкальную фразу и отложил резец. — Ты хочешь сказать, что немилостью Валар у тебя теперь после хорошего пира болит голова, как у какого-нибудь невоздержного смертного? У Минастана после таких собраний обычно прорезалась новая идея, а то и две, и он, не ложась, шел в мастерскую пробовать их, пока не потускнели. Келебримбор вначале затруднился с ответом (это только увеличило подозрения Минастана). Он стоял, прикусив губу, и капли с волос шлепались на каменный пол. А потом заговорил вроде бы не вполне о том: — Нарви, конечно, гений, да и Фрег с Хефти мастера немногим хуже, их успех стоило отметить… Да и дорвинионское, да… Он потер лоб и решительно продолжил: — Да лучше б она болела! Я бы справился сам или в конце концов спросил целителей — они-то с людьми дело имеют… Но чем, скажи мне, лечиться от того, что во сне дядюшка мой Кано, — то есть Маглор Песнопевец, — так вот, Маглор приходит и рассказывает, что узнал от Намо Мандоса, — никогда бы не подумал, что он в его владениях, но дело даже не в этом… узнал, что Намо в Великой Музыке играл на треугольнике! Он поймал изумленную мысль товарища и пояснил: — Да нет, я не про пироги, что пекут люди из селения на перекрестке дорог (кстати, позвать бы кого-то научить наших поваров — или от нас отрядить к ним за рецептом) — я о другом, ты точно это видел. Помнишь гномов два года назад, когда они составили целый оркестр и играли нам до утра? А самого мелкого из них помнишь, страшно гордого, что его взяли с собой в путешествие, и как он ударял металлической палочкой по металлическому же пруту, согнутому как раз треугольником, получался очень мелодичный звон… Вот на нем! Намо Мандос! — Не то, чтобы у меня была возможность хорошо его представить… — Минастан родился в первые годы мирной жизни в Гаванях Линдона. — Надеюсь, и не понадобится — никому из нас. Но для этого нужно много работать! — Келебримбор решительно мотнул головой, стряхивая оставшиеся капли, и направился к своему столу.   * * * — Я ему копьем погрозить хотел, — виновато докладывал человек, — а он рванулся вперед — и все, помер… — Сказал что-то? — Улыбнулся так… Ну, они умеют, и что-то вроде: «Пойду спрошу про тре-у-голь-ник…» И конец. — Спятил, похоже. А тот, на дыбе? — Тоже улыбнулся, Рагх говорит. Ничего не сказал. — Еще огня.