Тысяча слов о чудесах и бедах

Я вижу его. Я вижу его сразу же, вижу их обоих, и меня почти парализует от ужаса. У меня есть ровно две секунды, чтобы прийти в себя и нацепить на лицо привычное глуповатое выражение, прежде чем… — Интересный случай, Софочка, Вы не находите? Липкий страх сжимает сердце, но я заставляю себя прощебетать что-то бессмысленно-восторженное. Да, Вениамин Самуилович, конечно, Вениамин Самуилович, ах как жаль, что нельзя будет опубликовать исследования, всё-таки слишком приметный пациент… Я не хочу поворачиваться спиной к этой палате, но приходится. Мне нельзя себя выдавать. Я словно всё ещё чувствую на себе взгляд жёлтых глаз, но уверенно цокаю каблучками по коридору, продолжая кивать словам шефа. Ему не нужна ответная реакция, он рассуждает больше для себя. Меня здесь держат в том числе за умение вовремя поддакивать и не сбивать с мысли. По крайней мере, так мне казалось поначалу. Чем дальше, тем больше я уверена, что любые мои осмысленные слова будут использованы против меня. Я стараюсь дышать глубже, но руки всё равно ощутимо трясутся, и чашка с кофе, которую я привычно ставлю перед шефом, предательски звякает о блюдце. Шеф перехватывает моё запястье и обманчиво мягким тоном спрашивает: — Что с Вами, Софочка? Вас настолько взволновал сегодняшний пациент? «Он знает, — проносится у меня в голове. — Это конец, он понял, что я видела то существо, мне конец, он всё знает…» Пока мозг паникует, язык мелет какую-то чушь про «молодой-богатый-неженатый, ах как жаль, что я его повстречала вот так, по работе, а то бы своего не упустила», мне самой противно от этого образа, но зато и шеф теперь смотрит с брезгливой снисходительностью. До самого вечера я сижу в комнатке для персонала и раз за разом прокручиваю в голове сегодняшнюю ситуацию. Когда приходит время разносить лекарства, я иду к той самой палате на негнущихся ногах. За несколько лет работы здесь я видела много странного, страшного, необъяснимого, но привыкнуть к такому невозможно. Зато я научилась притворяться так, что психиатр носа не подточит. Сперва это было скорее по наитию: защитная реакция мозга на что-то, что совершенно не вписывается в привычную картину мира. Ничего не видела, ничего не знаю, у нас обычная психиатрическая лечебница. Как же мне было страшно. Не только из-за пациентов, но из-за ощущения, что я сама схожу с ума. Как будто безумие может передаваться воздушно-капельным путём. Я была готова сдаться, уволиться, попроситься в одну из пустующих палат и беспрекословно принимать из рук бывших коллег знакомые таблетки. Но что-то меня удерживало. Слишком много нестыковок. Слишком много доказательств, что всё происходящее — не плод моего воображения. Слишком много поводов скрывать свои догадки. Я стала пристально следить за шефом, за пациентами, по ночам пробиралась в кабинет и читала истории болезни. С каждым новым свидетельством я убеждалась, что Рубинштейн исследует не просто безумцев. Да и безумцев ли? А ещё с каждым новым свидетельством я всё отчётливее понимала, что уволиться не получится. Либо я всё же сошла с ума и уже давно сижу в одной из палат, а происходящее мне удивительно подробно мерещится, либо… Либо я узнала слишком много. У дверей палаты меня перехватывает шеф. — Решил Вас сопроводить и заодно проверить нашего новенького, — буднично говорит он. — Вы с утра сама не своя были, так что и Вам спокойнее с сопровождением, не правда ли? — Спасибо, Вениамин Самуилович, — щебечу я. Чёрт. Как бы ещё знать, кто для меня сейчас опаснее: та желтоглазая тварь или шеф. Вслед за ним я захожу в палату, убеждая себя не смотреть. Здесь есть только наш пациент — и всё. Я буду держаться так, словно ничего необычного не происходит. Ногу чуть не задевает чёрное крыло. Да чтоб тебя. Тварь расположилась аккурат между мной и пациентом. Рубинштейн идёт вдоль стены, уткнувшись в историю болезни. Притворяется или действительно не видит? На долю секунды мне хочется завизжать, выскочить из палаты — и будь что будет. Стиснув зубы, я иду след в след за шефом, уткнувшись ему в спину остекленевшим взглядом. Софочка у нас глупенькая, Софочка умеет только варить кофе, раздавать таблетки и изображать молчаливый хвостик. Боковым зрением я вижу, что тварь неотрывно следит за мной. Догадывается? Сочувствует? Выжидает? Или они с шефом заодно — и это проверка? Я теперь всегда держу в голове, что любая странность может быть проверкой. Брошенный не в ту сторону взгляд, необдуманный ответ на казалось бы невинный вопрос, повышенный интерес к кому-то из пациентов, дрогнувшая рука — мою осведомлённость может выдать что угодно. Мой единственный шанс когда-нибудь выбраться живой из этой клиники — как можно правдоподобнее притворяться слепой дурочкой, для которой происходящее — не более чем рутинная работа медсестры. Тварь задумчиво смотрит, как пациент выпивает таблетку, и растворяется в воздухе. Я по-прежнему не смотрю в эту сторону, и всё же мне кажется, что напоследок она самодовольно ухмыляется. Шеф не отходит от меня всю оставшуюся часть обхода. Палата, ещё палата… подвал. Он обычно пугает меня больше всего, но сегодня я, кажется, исчерпала запасы страха. Я двигаюсь машинально, отвечаю на автопилоте и, похоже, в таком состоянии идеально вписываюсь в созданный мной образ. Когда мы понимается обратно, за окнами уже темно. Шеф начинает собираться: у него на этот вечер назначена какая-то встреча в городе. Он что-то продолжает говорить, и мне стоит больших усилий вернуться в реальность, когда он меня окликает. — Вы выглядите усталой. Вам в город сейчас? Вас подбросить? — Спасибо, не стоит, — я натренированно улыбаюсь. — Я заночую здесь, а то утром опять опоздаю. — Ну как хотите, — он пожимает плечами и уходит. Не бежать сразу. Не бежать. Я достаточно хорошо знаю шефа, чтобы быть уверенной: он контролирует происходящее в клинике, даже находясь за её пределами. Я ужинаю, болтаю с санитарами обо всяких пустяках. Кто из них тут же побежит докладывать Рубинштейну о каждом моём слове? Когда лечебница окончательно затихает и погружается в сон, я проскальзываю в кабинет шефа. Софочка-мозг-с-горошину безобидна, в её присутствии можно не слишком таиться. Можно даже открывать сейф с картами самых интересных пациентов и не особо скрывать код, не так ли, шеф? Нужная мне папка лежит сверху, конечно же. Новенький. Я вытаскиваю её и собираюсь уже закрыть дверцу, но цепляюсь взглядом за знакомую фотографию. Внутри всё холодеет. Я осторожно тяну из стопки папок ещё одну и убеждаюсь, что не ошиблась: на меня глядит моё же фото. Имя, фамилия — мои. А внутри… внутри описание всех странностей, которые я видела тут за годы работы, всех случаев, про которые я не могла никому рассказать, всех пациентов, из-за которых мне казалось, что я схожу с ума. И даты с отметками: гипнотерапия, препарат А не дал результата, препарат Б — результат положительный, и так далее, и так далее. — А я всё думал: когда же ты доберёшься до сейфа, — голос шефа звучит за спиной очень спокойно, но я цепенею, зная, что он озвучивает мой приговор. — Сказать по правде, я в какой-то момент засомневался, что сделал правильный выбор. Тебе почти удалось убедить меня, что ты и впрямь видишь не больше, чем остальные. — Что это всё значит? — я не уверена, что услышу правду, но всё равно оборачиваюсь в ожидании ответа. — Только одно, — шеф подходит ближе, и в ночной тишине я впервые замечаю навязчивое тиканье часов. В глазах начинает темнеть, но я успеваю услышать окончание фразы, — Я слежу за монстрами, которых создаю.