Верю, что ты здесь

Тепло. Холодно. Опять тепло и опять холодно. Организм Димы не мог определиться с выбором, несмотря на то, что ни температуры, ни каких-то ещё предпосылок к болезни у него не было. Он просто волновался, это нормально и естественно. Как минимум Дима старался себя в этом убедить, пока собирал вещи и прибирал комнату перед последней проверкой в прошедшие выходные. Понедельник подкрался незаметно, и уже через несколько часов он будет нестись на поезде домой. Поначалу в поезде метро, разглядывая пассажиров и бессознательно желая услышать короткий комментарий, который оторвет его от подобного занятия. Дима. Дима, не пялься, это неприлично! Он потрясет головой и поправит лямку рюкзака, где были небрежно свалены в кучу тетради и запасной свитер. Оглянется по сторонам в поисках личности, которая бы заметила этот момент слабости и, не отыскав, прикроет глаза. Ведь Олежи нет, его голос давно затих, перестал жужжать страшной осой под ухом, а расплывчатый образ начал дрожать в памяти, слегка притупляясь. Об этом он и думал, стоя в последний раз на узкой, но теперь хотя бы прибранной, общей кухне их корпуса. На стол падал ленивый луч солнца, ведь шторы тоже кто-то бесцеременно прикарманил, сказав "я привёз, я и увезу", и был прав, не разбазаривая добро попусту. Было так странно осознавать, что вот оно – окончание очередного этапа жизни, скоро он уедет и больше не вернётся в эту комнату, эти люди, что учились с ним и иногда раздражали своим присутствием, разъедутся. О большинстве он даже не вспомнит, а про оставшуюся часть не исключено, что больше ничего не узнает. Больше не увидит. Как стало с Олежей. Открывашка банки поддалась, и шипящий энергетик каплями вырвался на волю. Раз уж Дима решил не с воплями и криками выбегать, тем самым сообщив о своём выселении из общаги, чтобы побыстрее свалить из "проклятого всеми преподавателями места" (воспоминание о том, как они с Олежей в Новый год сидели и размышляли, не могло ли это проклятие стать причиной появление призрака, согрело душу)... Уже бывший студент подошёл с другой стороны. Немерено раз на этой кухне он завтракал энергетиком, почитывая короткий конспект по основам социологии, просто потому что препод сказал "пишите и не рыпайтесь". И вот теперь это был последний раз. Ты всегда так говоришь, а потом опять закупаешься непонятным пойлом за сто рублей, - встало перед глазами хмурое лицо Олежи, обиженно сложившего просвечивающие руки на груди. Дима честно бросал. На два дня, а потом дрался с соседями по корпусу за свои банки с военной жидкостью. Невеселую (про истеричную он не мог сказать, но предполагал, что такая тоже иногда проскакивала) улыбку у него вызывала мысль о том, что после смерти Олежи он и правда бросил их пить. Не сразу, но довольно быстро для студента, который на них жил. – Ты и сам знаешь, что теперь-то это последний раз, - в никуда сказал Дима, отхлебывая и даже морщась. Как он пил это литрами на первом курсе, даже не давясь? Теперь парень понимал призрака, отговаривашего его от добровольной смерти или тахикардии. Дима даже спустя несколько лет надеялся, что вот сейчас он стоит на перекрёстке нескольких миров, и вот сейчас Олежа непонятным образом появится рядом, и Дима даже спрашивать "какого хрена?!" не будет. Ощущение того, что он скучал, много думал и наоборот, посменно в течение дня и мощнее любой машины. Реальный мир, он знает, не зацикливается на незадачливом, каким Дима считал его поначалу, призраке, которого даже никто не видел, не слышал, не подозревал. – Спи спокойно, Олеж, - произнес снова Дима: короткие фразы редко давались ему, но сейчас именно такие казались самыми правильными. Он поднял руку выше, как если бы собирался сказать тост, и отпил снова. Вязкое чувство, похожее на бензин, осело в желудке. За окном начинался день, по белым полосам, разделявшим дорогу, завизжали шины машин. Город давно не спал, но только сейчас это выходило наружу, становилось заметно. Дима не мог понять, почему мысленно он всё ещё был в октябре, хотя на улице вошёл в свои права конец июль, до которого, впрочем, ещё было пару дней. Октябрь остался за спиной, а июль прилетает в лицо теплотой длинного дня, цветущими остатками сирени. Прошлое давно отпущено, как и группа, оно распущено на тонкие нитки воспоминаний, а у Димы таких ниток целый свитер, в него вплелись и несколько фраз, застрявших намертво в голове. Ты безнадёжно зависим от телефона, Дима, посмотри какие листья, какая грация!... Для сочинения пойдёт... Господи, я задолбался помогать тебе с сессией, Дима, хоть бошку подними, посмотри, какой снег. И ему могло бы быть тоскливо, но каждая из них делала Олежу по-своему живым, реальным, как будто когда-то Дима даже мог с ним обняться, а ныне он поехал куда-то на конец света, где банально нет связи, да и всё. Пропал, но жив. И Диме нравилось так думать. В голову заползала вера в то, что Олежа по-прежнему здесь, невидимый, но такой же родной. Спокойно летает в соседней комнате, проверяя, не забыли ли они чего. Он верил, что всё то время, пока Дима доучивался, его призрачный помощник был рядом. Дима сдавил банку пальцами, сунув в боковой карман рюкзака, стоявшего на полу, и последний раз посмотрел в окно. Вдохнул относительно свежий воздух, прикрыл глаза навстречу скромному Солнцу, что, как и сами студенты, побаивалось забираться в общагу. Поверил, что Олежа молча поддерживает его, улыбается. Радуется тому, что не отчислили оболтуса. Ведь осень, время, когда он будет грустить сильнее от воспоминаний о их относительно недолгом знакомстве, ещё не скоро. До тех пор же пора найти что-то, что сподвигнет его на подъём с утра. На то, чтобы борьба за сессию на первом курсе и учёба с Олежей не оказались зря. – Поедем с тобой, Олеж, - оторвал глаза от окна Дима и взял со столешницы давно знакомый блокнот, непонятно как ещё не рассохшийся в древнем рюкзаке Побрацкого в труху. Дверь захлопнулась, Дима, как и каждое утро, когда вылетал на пары, в последний раз чертыхнулся, потому что замок заел и ключ плохо проворачивался. А потом ушёл. Пора.