пока пели цикады

У Ремингтона Лейта нет дома и никогда не было. И речь совсем не об объекте с крышей над головой.  Как же прискорбно и жалко то, что, выйдя в очередной раз в свет, это снова врезалось ему в разум и не давало покоя, стоило только взглянуть на чужие дома. Сжирало со всеми возможными потрохами, не оставляя даже пылинки. Кровь начинала вскипать, но другой вопрос: а когда она у него не вскипала? Когда он был не на пределе, когда он вообще был нормальным?  «Самому не смешно?» Ублюдок.  Ремингтон неизменно вытащил сигарету из помятой пачки и зажал меж губ, безрадостно хмыкнув.  То, что есть у него — место, где когда-то было хорошо. Где когда-то было тепло; где когда-то ещё пробирались солнечные лучи; где когда-то ещё можно было услышать смех, увидеть понятие «нормы», выстроенной обществом. Но ключевое слово: «когда-то». Всё хорошее имеет свойство кончаться, не так ли?  Так ведь быть не должно. А оно происходит.  И где он сейчас — снова шнырял по серым осенним улицам города, где никогда больше не будет солнца. Где никогда больше не будет хорошо. Вживающаяся под кожу сырость вкупе с ледяным редким ветром после недавнего дождя прямиком напоминала об этом, отрезвляла в очередной раз, когда он этого не просил. Что, Рем, думал, так будет всегда? Думал, что это тебя не застанет, что не тыкнет мордой в грязь, как котёнка в молоко? Думал.  «Ну, мечтать не вредно». Рука в кармане старой серой джинсовки, доставшейся от старшего брата, на щеке — ссадина после очередной драки, которых уже по пальцам не сосчитать, в зубах — сигарета, а в голове ничего хорошего. Хаос на хаосе и хаосом погонял — веселись, Реми, ты же только так умеешь.  Это ведь то, что позволяло тебе выживать.  А как по-другому, когда ещё с детства тебе отчётливо дали понять, что здесь тебе не место? Не то чтобы это сломало, скорее… Подливало масла в огонь, заставляя прокладывать тебя дорогу в какое-никакое будущее в одиночку. Если, конечно, эта дорога не сведёт в итоге к жалкой смерти в канаве от алкогольного отравления или чего похуже, но это — вопрос десятый. Хотя, скорее, третий. «О, Ремингтон, сам же не знаешь, куда и зачем идёшь, а ведь всё равно продолжаешь».  Забавно.  Забавно то, как такой малолетний придурок, как Рем, мог вообще хоть как-то с кем-то взаимодействовать. Правда, какого рода было это взаимодействие в большинстве случаев… Почти каждодневные драки в ненавистной школе с продолжением дома, с сопровождением в виде кровожадной злобы — и это… Неумолимо манит. И это тоже забавно. Да это же абсурд, блять, но Ремингтон продолжал этим подпитываться, ненавидя и себя, и мир вокруг, что так любезно вытащил клыки в его сторону ещё с детства. Проблема в том, что он, к сожалению, отточил до остроты ножа. Видимо, такова судьба. Пора бы перестать об этом думать, но, наверное, он не смирится никогда. Примет — возможно. Но кто знает, что творится у него в голове? Он сам-то не знал. И не очень хотелось, по правде говоря. Нет дома — да и хер с ним. Всегда же можно найти новый.  И он обещал себе, что найдёт. Когда с концами уйдёт из отчего дома, когда найдёт своё предназначение, а пока… Во второй руке он нёс баллончик с краской, который украл вместе с приятелями, когда он в очередной раз налакался чего-то крепкого. Не то водка, не то дешёвый ром — уже не помнил, да и не вспоминать лучше.  Его походка была твёрдой, но достаточно развязной, наглой, как и ухмылка на его лице. Всем, кто с ним сталкивался, так и хотелось стереть её, выбить, а Рем продолжал, улыбался только шире, пока стёртые в кровь кулаки продолжали бить того, кто пытался его раздавить — как психопат, издевающийся над жертвой, смеявшийся во всё горло. Ненасытный, жаждущий крови, что могла показать, на что он был способен на самом деле.  Обычный семнадцатилетний мальчишка с крашеными в угольно-чёрный волосами? Уже давно нет.  Кличка «Зверь», кажется, всё-таки ему подходила. Очень уж ему нравилось, когда его называли сумасшедшим.  Его путь лежал к небольшому детскому дому, что был в паре кварталах от него. Пока шёл — пинал под ногами камешки, курил и старался вовсе не думать. Так легче жить: без мыслей, без эмоций, с усмешкой на лице в знак протеста всему, что попадалось на глаза. Может, если напишет какую-нибудь херню на заборе приюта, то станет ещё легче. И обойдётся даже без драки.  Во время своих прогулок и пьянок со знакомыми, он уже не один раз проходил это место. Громко ругался, смеялся, совершенно не беспокоясь о том, что его, — о Боже! — услышат детки, живущие там. «Привыкайте, пока я жив» — проскальзывало в такие моменты, и даже гоняющие их воспитательницы не мешали им продолжать ходить туда. Подальше от своего «дома»; куда угодно, лишь бы не обратно.  В его случае лучше никак. Ремингтон негромко хихикнул. Всё же, хоть сколько-то смешные воспоминания были у него. Смешные для него, разумеется.  Парень двигался неспешно, почти лениво, будто растягивал и смаковал каждый шаг, каждый вдох и едкий запах сигаретного дыма, что обжигал глотку и оседал в лёгких. Промозглый ветер, с периодичностью усиливавшийся, трепал волосы и обжигал ладони холодом, но это — то, ради чего ещё хотелось дышать. То, что ещё давало сил, подпитывало ярость внутри и одновременно расслабляло. Будто наркотик, только лучше и совсем немного безопаснее.  На улице, кроме него — никого. Что ж, вполне объяснимо: кому захочется выходить, когда погода так и норовила напомнить о неизбежности наступления холода что внутри, что снаружи? Лишь Ремингтону, у которого, в принципе, не было выбора, ведь старые стены с невидимыми отпечатками мрачных воспоминаний угнетали ещё больше, не забывали душить и понемногу отравлять и без того чёрную, дьявольскую кровь.  Он закурил вторую сигарету, когда подошёл к нужному забору. Холод всё ещё пробирал до костей, но его это только бодрило. Серьга в ухе едва слышно брякала от каждого дуновения, перебивая шелест оставшихся листьев на поникших слабых деревьях. Встряхнул баллончик и затянулся: давай, Реми, покажи себя во всей красе со своим «искусством». Мат медленно выводился крупными буквами на ограждении, пока Лейт ухмылялся всё шире и шире. Неоригинально, да, но Рем хотел всё-таки оставить какой-никакой след в «истории», как бы глупо это ни звучало и ни выглядело. След, который наверняка сотрут через пару дней — да, дурачок, действительно умно.  Но когда Ремингтона волновали подобные вещи? По нему вообще не скажешь, что его что-то волновало.  Где-то по ту сторону забора послышался шорох листвы, но он даже не двинулся. Наверняка сейчас опять будут пытаться прогнать с визгами о морали в отношении детей и прочей лабуды — ему не привыкать, Рем не отступал от своей глупой цели. Пшикающий звук баллончика уж больно успокаивал.  А там, за забором, почти бесшумно крался мальчишка. 

* * *

Эмерсон с самого детства отличался не только обострённым любопытством, но и молчаливостью, смешанной с твёрдостью характера и отсутствием боязни постоять за себя, когда это нужно — из-за этого другие дети в приюте прозвали его «Призраком», потому что по большей части никто не замечал мальчика и старался обходить стороной. Барретт пусть и чувствовал себя отчуждённым, но достаточно рано понял, что таково его бремя. Не всем уготовлено родиться такими, как он, а потому хоть и злился иногда, но осознание приходило быстрее, чем эмоции успевали брать верх.  Кому-то везло. А кто-то — Эмерсон, прожигающий юность в стенах приюта, который домом и близко не назвать. Но что он мог поделать, если алкоголь и минутные удовольствия нравились родителям больше, чем их собственный сын? Смириться. Это он и сделал, вычеркнув из памяти любые воспоминания о жизни до детского дома. Если так вообще можно назвать то, что было.  Эмерсон внешне напоминал птенца: куцого, неотёсанного, но за оболочкой скрывалось что-то большее. Барретт был достаточно умён, чтобы частенько пропускать уроки и выходить сухим из воды, или находить способы выбираться из-за стен здания во время, когда все должны находиться внутри. Он любил природу во всех её проявлениях, любил наблюдать за ней и размышлять о жизни там, за забором.  Его размышления часто прерывал чей-то смех. Громкий, заражающий, раздававшийся на всю округу — раздражал и манил одновременно. Ох, Эми-Эми, разве тебе не говорили не совать нос не в своё дело? Говорили, что там — опасно, и подожди-ка ты до годков восемнадцати? Куда ж такому, да туда? Эмерсону было плевать. Он любил иногда посматривать на чью-то чёрную макушку, слушать чьи-то разговоры и этот смех. Выглядывать, дабы посмотреть, кому он принадлежал — звонкий, раздражающий, но чем-то притягивающий.  В конце концов, однажды до его слуха добралось имя — Ремингтон Лейт. Парень с серьгой в ухе, безмятежно куривший, смеявшийся так, что остальные голоса меркли, превращаясь в общий белый шум.  Он казался… живым. Будто там, за стенами, было что-то, что заставляло его так себя вести. И у Эмерсона кружилась голова от страшного желания узнать, что это и… каково это. Быть там.  И вот они — шаги. Едва различимый из-за ветра голос, что напевал что-то тихо. Звук баллончика.  Кажется, это его шанс.

* * *

Скрипнуло дерево, что было в паре метров от Ремингтона, и листва бесшумно опала на сырую землю. Откуда-то сверху послышался детский, ещё ломающийся от гормонов самоуверенный голос.  — Эй. Ремингтон только тогда замер, всего лишь на пару секунд. Повернул голову влево — на сравнительно тонких ветвях, держась за ствол, стоял мальчишка. Младше года на два как минимум, с едва вьющимися волосами, нелепо растрёпанными ветром, но яркими, зелёными глазами цвета травы во время росы, в которых танцевал огонёк. Худощавый, бледнее смерти — без слёз не взглянешь, но Ремингтону это показалось забавным.  «Такой мелкий, ещё цыплёнок, а уже так смело смотрит в глаза». Рем выпрямился и было открыл рот, чтобы что-то ответить, как почти тут же парень сорвался и упал на холодную землю. Пристально наблюдавший Лейт едва не подавился дымом, когда с губ сам собой сорвался смех. Искренний, эхом отражающийся в сознании и застревающий в его подкорках.  Тот самый, который слышал сирота до этого.  — Ну, у тебя неплохо получилось, — сквозь смех выдал Ремингтон, стряхнув с сигареты пепел и снова засунув ту между губ. Когда парень поднял на него голову, Лейт протянул ему руку. Едва тёплую, грубую от десятков драк — тем не менее, это единственное, что мог Рем ему предложить.  Парень заколебался, а на щеках засиял почти незаметный румянец. До чего же всё это тупо и неловко, господи.  Но всё-таки ладонь вложил, поднимаясь на ноги.  — Жив? — спросил Ремингтон, взглядом пробежавшись по мальчишке.  «Совсем ещё мелкий». — Жив, — кивнул в ответ, пока потирал ушибленную руку.  Парень неловко отвёл взгляд, опустив тот в землю. Лишь бы больше не позориться. О да, не хватало только чего-нибудь ещё.  Ремингтон хмыкнул. — Как звать-то хоть, герой? Парнишка поднял взгляд. Он колебался, чуть переминался с ноги на ногу, не в силах выдавить из себя сразу хоть что-то, потому что не хотел показаться ещё более нелепым, чем была вся ситуация. Впрочем… терять нечего. Он уже стоял тут, перед ним, под его любопытным взором. И ждал ответа. — Эмерсон. Ремингтон усмехнулся. — Ну, будем знакомы, — проговорил он, снова вернувшись к своему «творению» на стене забора.  Эмерсон приглянулся: «идите нахуй». Ну, он почему-то этого и ожидал. — Сиротский, значит? — поинтересовался Рем, рисуя краской что-то ещё.  Снова кивок, который Лейт заметил краем глаза. Горько усмехнулся — знакомая история.  — Мне тоже не повезло в жизни, — отозвался Ремингтон. Его слова радости не придавали, но ухмылка… Будто ему было так плевать на всё.  Хотя почему «будто»? Это же Ремингтон.  — Зачем пришёл-то? Не сидится в тёплых стенах?  Эмерсон снова опустил голову. Правда, а зачем он пришёл? И промолчать не получится, потому что каждая секунда, проведённая в тишине, добавляла ещё большей неловкости ему в копилку.  Провалиться бы сквозь землю, да вот та была больно твёрдой под ногами. — На мир хочешь поглазеть за пределами забора? Эмерсон облегчённо выдохнул. Парень сам дал ему ответ, преподнёс на блюдечке, и не придётся врать и выдумывать. — Что-то вроде того. — В голосе предательски дрожала неуверенность, на которую Рем, на самом деле, не обращал внимания.  — И как? Эмерсон оглянулся по сторонам.  — Серо, грязно и скучно, — отозвался мальчишка. — Особо ничем не отличается от приюта. Ремингтон усмехнулся. Мальчишка, так-то, был прав. — Ну, тут так не всегда, — словно пытался приободрить новый знакомый, — просто иногда нужно вылезти из своей норы. Позволить себе… быть.  — И как это? Ремингтон закатил глаза и театрально цокнул языком. — Ну, для начала перестать сидеть в четырёх стенах, как заложник. Ты же не собираешься там всю жизнь провести, да и кто тебе позволит. Эмерсон дёрнул плечом — не то от его слов, не то от поднявшегося ветра. Фраза Ремингтона, то, как она была сказана, резало слух и совсем немного кольнуло сердце, потому что он попал в точку. По-другому себя Барретт назвать не мог — заложник. Заложник своей же ситуации, которую он понятия не имел, как поменять. Разве кто-то захочет брать его в семью? Кто-то захочет банально дружить и возиться с таким? Конечно нет. А в одиночку… Он не видел смысла.  — Но даже если выйдешь — сильно не обольщайся. Здесь бывает хреново. Даже слишком.  — Это я и так знаю, — фыркнул мальчишка, защитно скрестив руки на груди, будто пытался показаться старше. На уровне Ремингтона, который лишь усмехался в ответ. — Тогда что останавливает, Всезнайка? Страшно получить выговор? — Нет, — твёрдо отрезал Эмерсон. — Я… не знаю куда пойти.  Он отвёл взгляд. Его глаза цеплялись за каждый дом, дерево, фонарный столб — и всё откладывалось в памяти с мыслью, что, возможно, однажды ему всё это пригодится.  — Ты не не знаешь. Ты ссышь, вот и всё.  Ремингтон выпрямился, оторвавшись, наконец, от своего «шедевра» и посмотрев на мальца снова — уверенно, без намёка на издёвку или ложь. Он затянулся в последний раз и выбросил сигарету в остатки травы, пока не знающий что делать Эмерсон пялился на него со своим фальшивым спокойствием. А сердце колотилось. Не то от злости, не то от укола правды.  — Ты не живёшь так, как живу я. — Тебе-то откуда знать? — усмехнулся Рем. — Может, я вообще на улице живу. — Не похоже. — Тем не менее, ты всё равно нихрена не знаешь. Эмерсон сглотнул вязкую слюну, что так не хотела проходить в горле. Какой же он… Нахальный. Наглый, весь такой из себя… Сукин сын. Но почему-то мальчишка продолжал с ним говорить.  — А ты мне докажи. — Эмерсон сделал к нему шаг, машинально расправив плечи, чтобы казаться выше, чем был на самом деле. — Докажи, что знаешь больше. Покажи мне, что тут есть.  — Только если со страху не обделаешься, — хмыкнул Лейт с этой идиотской своей усмешкой, которая уже начинала бесить. Но было в ней что-то, что манило.  Если Ремингтон не блефовал, то ему буквально давали руку, может, не помощи, но с готовностью провести в этот серый, загадочный для Эмерсона мир. Со своими яркими и тёмными местами, вдохновляющими и, возможно, калечащими.  Барретт не против получить пару шишек, если эта жертва принесёт ему чуть больше, чем пыль в лёгких от бесконечного пребывания в приюте. Такими путями — сам ей станет. — Не обделаюсь, — процедил сквозь зубы подросток.  И в ответ снова заразительный смех с откинутой назад головой. Эмерсон не до конца понимал: хотелось ли ему смеяться вместе с ним или врезать, чтобы замолчал.  Скорее, всё вместе.  — Да не смотри на меня так! Я что, по-твоему, похож на того, кто детей похищает и в подвале держит? — Ну, вообще-то похож.  — Ой, да ладно тебе, — цокнул языком Рем с закатанными глазами. — Делать мне больше нечего. Заодно проверим, насколько ты смелый, Эми.  Барретт хмыкнул — парень явно брал его на слабо, и он был достаточно умён, чтобы просто перелезть обратно и забыть об этом, но… Ему до смерти любопытно. А когда рядом был Рем, такой весь из себя смелый, нахальный и самоуверенный — интерес только рос. Он не хотел кому-то что-то доказывать, кроме, разве что, себя. «Насколько ты на самом деле смелый, а, Барретт? Он ведь прав». — Хорошо.  Другого ответа, в принципе, и быть не могло. — Значит, как-нибудь увидимся, — кивнул Ремингтон, и почти в ту же секунду услышал женский голос, что громко и требовательно звал Эмерсона по имени. — Тебя, кажется, потеряли. — Я слышу, — устало вздохнул мальчишка, забираясь обратно на дерево, дабы перелезть через забор.  Он остановился на мгновение и обернулся на Реми. — До встречи? Лейт ухмыльнулся. — До встречи, Эми.