Тьма говорит

Эндрю ненавидел машину мисс Роулинз. Она была огромной для его худощавого тела, которое утопало в кресле заднего сиденья. В салоне всегда было душно. По носу бил едкий сладкий запах от ароматизатора в виде розы, болтающегося туда-сюда под лобовым стеклом; от него уже на половине пути начинала болеть голова. За окном на голубом небе плыли облака. Лишь они были видны ему с того угла, который был доступен его росту — слишком низкому для двенадцати лет. Приподнявшись, он мог бы взглянуть на вереницу улиц и определить, в какую точку на карте города его везут. Но ему было неинтересно. Ему перестало быть интересно, когда он садился в вонючую машину мисс Роулинз, чтобы вернуться в детдом в десятый раз. Они остановились. Мисс Роулинз посмотрела на него, сжимая пальцы на руле. Эндрю резко встретил её взгляд через зеркало заднего вида. Она с ужасом вылупилась на него, словно он был не ребёнком, а чудовищем, и в следующую секунду выскочила наружу как ошпаренная. Эндрю хотел остаться внутри. Больше, чем машину мисс Роулинз, он ненавидел только незнакомые дома, к которым она его везла. Следом в его списке шли новые опекуны, которые по жестокой судьбе жили в этих самых домах. Он яростно взглянул на фасад обыкновенного американского коттеджа, надеясь, что он сгорит до того, как они доберуться до него. В этом доме жила Кэсс Спир. Женщина, милая и добрая, навещавшая его в детдоме. Она приносила ему конфеты и давала много обещаний, из которых он мог бы связать себе веревку и повеситься на ней. Он хотел плюнуть ей в лицо, выбросить все конфеты и сбежать. Но на самом деле Эндрю нравилось смотреть в её покрытое морщинами круглое мягкое лицо, он никогда не пробовал шоколадных конфет вкуснее, и согласиться на её опекунство было его самостоятельным решением. То, что Кэсс Спир делала с ним, он мог бы поставить на первое место в своем списке ненавистных вещей. Эндрю сидел внутри, пока терпение мисс Роулинз не иссякло. Она открыла дверцу, ткнув длинным ногтем в сторону дома. — Выметайся, — прошипела она, едва размыкая губы. Преодолевая своё нежелание, он вылез — его сопротивление не привело бы ни к чему хорошему. Мисс Роулинз боялась его до дрожащих коленей, но миссис Стрэдфилд, директор детдома, могла наказать его достаточно неприятно. Он мог месяцами сидеть в комнате, есть помои и работать, как ломовая лошадь, если бы его снова вернули ещё до того, как они пересекли порог очередных опекунов. К несчастью для него, обе эти женщины не поднимали на него руку, а значит были до сих пор живы и здоровы. Мисс Роулинз не стала дожидаться и вытащила сумку с его пожитками самостоятельно. Она подбежала к дому, словно он собирался её сожрать и только за этой светлой лакированной дверью она могла спастись. Её палец тревожно вдавился в кнопку звонка. Эндрю равнодушно наблюдал за ней, стоя на лужайке. Так на него реагировали многие. Слухи о том, что за ним по пятам ходит смерть, разлетелись уже давно. Когда четвертый раз подряд его приемную семью жестоко убили, в это поверили все: и подопечные, и персонал детдома, и полиция. Если первые только зашуганно шептались между собой и сторонились его, вторые — злобно игнорировали, то третьи уже стояли у него поперек горла. Его пытались арестовать много раз. Эндрю не говорил ни слова в комнате допроса. Также молча он покидал отделение раз за разом. Никто не мог обвинить его, потому что доказательств не было, а версия, что мальчик вроде него мог проломить череп опекуну, была смехотворной. По большей части, это было похоже на несчастные случаи: они падали из окон или с лестниц, захлебывались в ванной, задыхались от газа, сгорали в пожаре. В этом сложно было кого-то обвинить. Эндрю долгое время убеждал себя, что это было случайностью, в каком-то роде всемирной справедливостью. Но иногда объяснить эти происшествия было сложно. Ужасающие порезы вдоль тела, растерзанная в ошмётки шея, оторванные конечности, разбитые в кашу головы — все это граничило с безумием. Полицейские смотрели на него, как на сумасшедшего маньяка в теле ребенка, весь детдом — будто он был исчадием ада. Эндрю мог бы им поверить, если бы не знал наверняка: не он убивал этих людей. Убивал кто-то из темноты. Сильный. Жестокий. Неуловимый. Кто-то, убивающий только тех, кто причинил ему боль. Он был настолько же реальным, насколько была вздрагивающая от каждого его взгляда мисс Роулинз. Его появление Эндрю помнил в подробностях. Это была его первая семья, его первое горькое разочарование со вкусом соленых слёз и крови. Те мужчина и женщина мечтали об идеальной семье. Эндрю был счастлив стать их идеальным избранным сыном. Тогда он ещё надеялся на будущее, которого у него никогда не будет. Неделя, после того как его усыновили, была мечтой. Но чем дольше он жил с ними, тем больше не соответствовали обещания с действительностью. Приёмная мать была лицемерной и грубой. Она лупила его по плечам полотенцем и говорила, что он один был виноват в том, что они не могли полюбить его. Приемный отец был тихим и молчаливым, пока однажды эти маски не спали, превращая его жизнь в кошмар. Иллюзия посыпалась так быстро, что он едва успевал подбирать осколки. За вопросы он получал оплевухи. За нарушение правил у него отбирали еду. За слезы пороли на месте. Это было хуже, чем могло бы быть в детдоме, когда повсюду бегает ещё сотня таких же, как он, среди которых можно затеряться. Его часто били. Это смазывалось в один огромный тошнотворно подробный поток воспоминаний, пока одно не остановило его. Отец бил его, захлебывающегося в слезах, сначала руками и ногами, а потом ремнём. Удары тяжёлой металлической бляжки были словно удары топором. Он закрывал лицо ладонями и кричал, кричал, кричал. Кровавые борозды на руках и ногах горели огнём и адской болью, от которой отвлекали только новые ссадины и раны. Когда терпеть это стало невозможно, свет в доме погас. Эндрю вздрогнул. Он выглянул из-под рук и посмотрел из своего угла на мужчину, от неожиданности замершего в замахе. Глаза привыкали к темноте под громкую ругань, словно и в перебоях электроэнергии было виновно его существование. Слёзы текли из глаз, как ручей. Сперва он решил, что именно из-за них перестал видеть предметы вокруг. Всё исчезло. Не было знакомой темноты, из которой неровно проступали очертания силуэтов — это была темнота, которую видит только слепой. Всё, что было дальше его носа, пропало. Он не мог различить собственную руку, словно всё его тело, и вещи в комнате, и сама комната растворилась в этой тьме, будто их никогда не было. Испуганный поток слов голосом его отца раздавался где-то перед ним. Его прервал крик. Эндрю мотал головой из стороны в сторону, пытаясь вернуть себе способность видеть. Крик нарастал, тяжёлый и звенящий в ушах, полный чистейшего ужаса. Он исчез также быстро, как и появился. Вместе с ним вернулся свет. Эндрю рефлекторно закрыл слезящиеся глаза руками. Осторожно он открыл их, оберегая раненые предплечья, и, шокированный, увидел перед собой картину. Его отец молчал. В его руке лежал ремень, скрученный на полу в луже темно-красной крови. Она вытекала из его вспоротого живота и расползалась под ним огромным пятном. В воздухе пахло кровью. Эндрю рыдал навзрыд. Он плакал, когда пришла его идеальная мать, плакал, когда тело его идеального отца забирали санитары, плакал, когда за ним приехала мисс Роулинз. Его слёзы закончились в тот день. А встречи с кем-то из темноты продолжались. Его приемная сестра, которая столкнула его с лестницы, выпала из окна третьего этажа. Приемный отец, бросивший в него бутылку коньяка, очнулся с расколотым черепом. Приемная мать, которая пыталась задушить его за попытку сбежать из дома, умерла со вспоротым горлом. Это были люди из разных семей, которые отдавали его обратно до того, как их находили мертвыми. Эндрю узнавал о них через мисисс Стрэдфилд или полицейских, которые тыкали ему в нос фотографиями окровавленных тел. Он никогда не признавался, что эти люди применяли насилие к нему и он не был расстроен видеть их убитыми. Но ему было жутко. С того первого случая он не мог избавиться от одного ужасающего ощущения. Когда опускалась ночь и тени окутывали его кровать, Эндрю прижимался спиной к стене, закутывался в одеяло и чувствовал из темноты чужой взгляд, прошибающий его до озноба. Ему казалось, что он сходит с ума. Жуткие бесчеловечные убийства снились ему по ночам и приходили к нему днём в отражении стекол и узоре обоев. Он не знал, что происходило в этой темноте, как живой человек становится мертвым, когда его обступает чернота. И как скоро она доберётся до него. Эндрю перестал бояться, когда ему исполнилось семь. Это была его пятая семья. Он не думал, что кто-то мог быть хуже всех предыдущих его родителей. Но он ошибался. Этот мужчина был. Сценарий рушился с первых дней. Эндрю не успел поймать период, когда всё было хорошо и его приемные родители пытались сыграть в добрую семью. Картинка развалилась, едва он пересёк порог дома. Мать встретила его пьяной, заявив ему в лицо, что он грязный уродец, которого она никогда не примет. Следом за ней вышел отец и улыбнулся ему мягкой извиняющейся улыбкой. В этой улыбке было всё, что ему нужно было знать, но он был глупым наивным ребёнком. Мужчина защищал от попыток матери избить его, смеялся и хлопал его по плечу. Его руки были нежными и тёплыми. Эндрю долго привыкал к его прикосновениям: это были постоянные объятья, поцелуи в макушку, поглаживания по спине, которые вызывали у него противоречивое чувство, будто он хотел отпрянуть и одновременно прильнуть ближе. За две недели теплые руки купили его со всеми потрахами. Эндрю пустил его в свою комнату сам, когда он попросил, и мягкие прикосновения перестали приносить удовольствие — только страх. Он не понимал, что от него хотели и почему. Всё вокруг смыло волной боли, которую он никогда раньше не испытывал. Он не мог дышать, не мог плакать, не мог говорить. Его ноги и руки отказывали, а спину прожигало, словно кто-то пробил его поясницу насквозь. Он умолял остановить это, пока в конце концов не стал умолять не мужчину, прижимающего его лицо к кровати, а то, что скрывалось в темноте. Бесконечность прошла, прежде чем Эндрю охрип, а мужчина поднялся с него. Боль, стыд и страх были отвратительными; они не уходили, несмотря на то что все закончилось, а наоборот затапливали только сильнее. Разум опустел. В себя его привел громкий резкий звук, с которым что-то могло упасть на пол и захрустеть, словно кто-то открывал пакет чипсов. Он обессиленно повернул голову в сторону шума, но не увидел ничего, кроме темноты. Что-то коснулось его поясницы. Его тело прострелило дрожью. Эндрю дернулся, о чём моментально пожалел, пораженный новой вспышкой потухающей боли. Он громко задышал, чтобы его не вывернуло прямо на подушку под ним, и замер, поддерживая себя на локтях. Голову кружило. Ему потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы понять, что чьи-то пальцы продолжали неподвижно лежать на его мокрой спине. Они были удивительно холодными. С тем же успехом на него могли положить кусок льда, забирающий себе мерзкий жар внутри его тела. Рука ничего не делала. Она не пыталась его погладить, как часто делал мужчина, или надавить на него, чтобы прижать к постели. Холод приносил ему облегчение. Прикосновение ушло с его спины, и с тихим шорохом на него легла простынь, прикрывающая его до самых лопаток. Эндрю плюхнулся обратно на постель. Кто-то осторожно дотронулся до его волос. Его мог бы обуять приступ ужаса, но ледяная ладонь на макушке забрала с собой головокружение и погрузила его в сон. У того мужчины была пробита голова, а также оторваны ноги и причиндалы. Это воспоминание занимало ведущее место в его кошмарах. Он просыпался утром с фантомной болью в пояснице и в ногах, и спасало его только настолько же призрачное ощущение холода, который забирал эту боль прочь. Кто-то из темноты больше никогда не прикасался к нему — лишь пялился по ночам, пока он пытался уснуть. Если бы его мозг не был коллекцией ярких фотоснимков, Эндрю решил бы, что ему привиделось. Но он помнил это прикосновение также четко, как всё, что случилось до этого. Это было доказательством того, что он оставался в своем уме. Иногда ему нужно было напоминать себе об этом. Эндрю не знал по какой причине собрался делать то, делает, если не потому что спятил. Он поднялся с кровати. Сквозь окно на его босые стопы лился тусклый свет ночной улицы. По спине всё ещё стекал пот из-за привычного ему пробуждения, остатки кошмара маячили во взвинченном сознании: руки, страх, боль, тьма, холод. Эндрю вышел из комнаты. Маршрут по дому Кэсс и без его фотографической памяти был элементарным, несмотря на темноту. К тому же он прожил здесь почти два месяца. Это был его личный рекорд. За такой срок даже с самых лицемерных приемных семей слетал фасад, но Кэсс оставалась такой же. Иногда она ругала его за плохие оценки. Её рука по-прежнему нежно гладила его по голове при встрече и прощании, а бывало ему доставался даже поцелуй в висок. Еда была постоянно в его доступе. Он мог беспрепятственно заходить в дом и покидать его, когда вздумается. Кэсс была не просто хорошей — она была лучшей. Лучше, чем он когда-либо заслуживал. Эндрю был окрылён её любовью, принимая её по крупицам. Это стоило всего. Её слова и улыбки стоили даже Дрейка, сводного старшего брата, от которого у него бежал мороз по коже. Его взгляд был ему знаком. Его улыбки, не предвещающие ничего хорошего, сплетали в себе детдомовских хулиганов и мерзких приемных отцов. Одного конкретного она напомнила больше всего. Когда Дрейк закинул ему руку на плечо, прижимаясь к нему во время просмотра фильма, понимание поразило его, как молния. Эндрю зашёл в ванную, не включая свет. Он закрыл дверь в темноте, на ощупь подошёл к раковине и оперся на неё. План сквозил ненормальностью и глупостью, но ничего кроме него ему на ум не пришло. Ванная была единственной комнатой, где было минимум света из-за отсутствия окон и стояли замки. Он не был уверен, что ему удастся хоть что-то помимо того, что он сам себя будет считать психом. Было очень темно. Эндрю осмотрелся и безошибочно разглядел мутный силуэт корзины для белья сбоку от него. Он прокашлялся. — Эй! Едва слова сорвались с губ, он пожалел о них. Он стискивал края раковины, поглядывая на корзину, которая оставалась на месте и становилась только чётче, пока его зрение привыкало к темноте. Это было абсурдно, но он попробовал ещё раз: — Я хочу поговорить. Его губы были солёными. Он облизал их, невольно вспоминая свой сон, который, на удивление, беспрепятственно отступал — у него не было каких-либо плохих воспоминания, связанных с темнотой. Она окутывала его мягко и невесомо, как одеяло. Тот, кто жил среди нее, не представлял ему опасности. Живые люди пугали его сильнее. Эндрю тяжело выдохнул. Он взглянул в своё отражение в зеркале напротив, которое ожидаемо не увидел. Как не увидел и корзину с бельем. Что-то неуловимо изменилось. Его тело напряглось с головы до кончиков пальцев. По привычке он посмотрел в разные стороны, но перед глазами была лишь тьма. — Ты здесь? — спросил он. — Да, — ответил ему кто-то из темноты. Голос отскочил от стен комнаты, раздаваясь сразу ото всюду. Эндрю вздрогнул. Сердце подпрыгнуло и гулко забилось в груди. Он заставил себя прекратить оглядываться и потрогал руками бортики раковины, чтобы ощутить опору. — Не трогай Дрейка, — уверенно произнес он. — Кто такой Дрейк? — прошелестел голос. Лишь сейчас Эндрю расслышал в нем что-то хрупкое, как звучал бы голос ребенка — будто кто-то из темноты мог бы быть его возраста. В нём звучала усмешка и недоумение. Он растерянно нахмурился и снова обернулся, не привыкнув к тому, что ничего не увидит. — Он мой сводный брат. — Он что-то сделал тебе? — Нет. Но если он что-то сделает, то не трогай его. Она… Эндрю запнулся. Он хотел сказать, что она ни за что не простит ему его смерти. Голос молчал. На спине появилось призрачное давление, словно кто-то подошёл к нему сзади, слегка задевая его. Эндрю замер. Прямо в ухо голос прошептал ему: — Если он навредит тебе, я убью его. Эндрю задрожал от страха и вопреки инстинкту самосохранения развернулся. Вокруг была только ванная. Силуэты снова стали проступать сквозь тьму. Он стоял перед раковиной несколько часов, пытаясь поговорить, но на его слова, убеждения и мольбы больше никто не отзывался. *** На следующую ночь Дрейк зашёл к нему в комнату. Он небрежно приближался к его кровати и привычно шутил, присаживаясь на край. Всё было в точности, как в его кошмарах. Сейчас Эндрю был сильнее маленького семилетнего мальчика из своих воспоминаний, но всë ещë слабее шестандцатилетнего парня, стягивающего с него штаны. Он пинался, кусался и кричал изо всех сил, но борьба была лишь игрой, в которую ему позволили играть. Отчаяние переполняло его вместе с болью и унижением. Но хуже всего был страх. Ему было страшно, что Дрейк умрёт, также как страшно, что он выживет. Он ненавидел его и Кэсс. Себя он ненавидел больше всего: за слабость, за стыд, за привязанность. То, что происходило внутри его головы, было также мучительно, как и то, что происходило с телом. Его разрывало напополам от боли и душило от ненависти. Эндрю пропустил момент, когда все закончилось. В какой-то момент Дрейк потянул его за волосы и сказал, что был бы не против повторить. Его слова и шаги звенели в ушах. Скрипнула дверь. Эндрю поднял лицо от подушки, чтобы увидеть, как комната проваливается в темноту. Он хотел, чтобы это случилось. Он хотел видеть, как обезображенного мертвого Дрейка находят в коридоре. У него могли быть оторваны его мерзкие пальцы, или искромсано его смазливое лицо, или растерзано всё тело с головы до ног и даже собственная мать не узнала бы его. Эти жестокие фантазии, приносили ему, сломленному и использованному, тихое утишение. Пока они не превратились в лицо рыдающей Кэсс, с ужасом смотрящей на него. Эндрю поднялся на кровати. Он вернул на место спущенные штаны, подскочил на ноги и рухнул на пол, как мешок картошки. От боли мутило. Она простреливала даже в руках, на которых он опирался об пол, сражаясь с головокружением и дрожью. Однако ни это, ни кромешная темнота не мешала ему пытаться доползти до двери. Дверной косяк ударил его по лбу. Это было незначительное событие по сравнению с голосом Дрейка, который стоял в коридоре и ругался на вырубленное электричество. Он должен был находиться между их комнатами около лестницы, ведущей на первый этаж. От одного звука его голоса начинало трясти. Эндрю успел бросить хриплое: «нет», прежде чем оно потонуло в шуме грохота и хруста. Дрейк упал с лестницы. Это принесло ему гигантское облегчение и ужасающее чувство горя. Он оперся боком о стену, отчаянно стискивая зубы. Положение, в котором он сидел, приносило ему много боли, но он продолжал оставаться в нём. Холодная рука потянулась к нему из тьмы и легла на волосы. Эндрю не дернулся и не смог удержать слова, рвущиеся изо рта: — Она не простит меня. Она меня возненавидит. Она отдаст меня обратно. Они мотались на повторе в его голове и невольно слетали с дрожащих губ. Всё, о чём он мог думать, была она, Кэсс, её любовь, которую он никогда ни от кого больше не получит. Прикосновение скользнуло по его голове в невесомой ласке. — Я не позволю им причинять тебе боль. Эндрю схватил руку за запястье и впился ногтями в ледяную мягкую кожу. Тот, кто скрывался в темноте, не высказал ни малейшего сопротивления. — Я всегда буду один, — в ужасе прошептал он сквозь зубы, надеясь, что никто не услышит этих позорных слов. — Я всегда буду с тобой. Эндрю зашипел, как змея, стискивая чужое запястье со злостью и страхом, надеясь переломить его пополам. На ум не приходили даже ругательста — только звенящая пустота. Вторая, такая же холодная рука легла на его щёку и выбросила всё, что могло бы ещё сформироваться в мыслях. Какое-то другое чувство затопило остальные: и горечь, и боль, и отчаяние. Эндрю подался вперёд. Его голова упёрлась в твердое маленькое плечо, которое должно быть не больше его. Рука пропала с щеки и легла ему на спину в ненавязчивом объятье. Его окутало холодом. Холод оказался безопаснее любого тёплого прикосновения.