Часть 1
1 октября 2024 г., 17:11
В жизни Шинадзугавы Санеми присутствует жестокость, которую он вынужден признать. Это становится очевидным как в недавней, так и в исторической драме, что во многом обусловлено его нынешними обстоятельствами. Он понимает, что всё это — цена за его кровавую победу, и именно это отнимает у него жизнь горстями.
Иногда по утрам он забывает о том, что приближается его конец, ведь в эти часы его не беспокоят ни боль, ни слабость — ничто, что могло бы служить признаком скорой кончины. Однако бывают вечера, когда внутренний голос с мрачной настойчивостью напоминает ему, что смерть — это неизбежная часть его существования, которая всегда присутствует в его мыслях.
Несмотря на внутренний разлад, Санеми продолжает свою борьбу с мрачными тенями, что окутывают его разум. Он ощущает, как будто само время замедляет свой ход, и каждое утро становится для него новым завоеванием, маленькой победой над всепоглощающей тьмой.
Однако вечера приносят ему горькое осознание суровой действительности. В окружающих звуках он слышит шёпот старых утрат и нечто неизмеримо глубокое, что пронзает его сердце.
В его сознании возникают образы друзей и брата, которые были потеряны в гуще сражений. Каждый их смех эхом отдаётся в его сердце, напоминая о том, что он остаётся в живых не по своей воле, а лишь как свидетель чужих трагедий.
«Почему я не могу освободиться от этого груза?» — мысленно задаётся он вопросом, чувствуя, как тяжесть вины становится всё более невыносимой.
Однако каждый новый день открывает перед ним возможность переосмыслить свой внутренний мир и взглянуть на мир вокруг с новой стороны. Он осознаёт, что жестокость сопровождает его как в прошлом, так и в будущем, и лишь в этом переплетении можно найти проблески света, которые, возможно, способны вернуть ему утраченную жизненную силу.
Санеми осознаёт, что его жизнь не будет полноценной, что подтверждается ощущением застоя в крови и постепенным нарастанием нагрузки на сердце. Также очевидно, что в моменты, когда тишина становится невыносимой, он дышит каждой клеткой своего тела, погружаясь в медитативное состояние, но сталкивается с неоправданным промедлением.
Он уже не так силён, как раньше, и это осознание причиняет ему невыносимую боль, усугубляя и без того вспыльчивый характер. Это лишь одна из многих проблем, которые преследуют его, словно проклятие.
Санеми ощущает, как тени его прошлого обступают его со всех сторон, словно удушающая пелена, и в этой мрачной атмосфере каждый вздох становится подобен битве. Он пытается пробиться сквозь зыбкие границы между реальностью и иллюзией, отчаянно ищет опору в бескрайних просторах своей памяти, но каждый шаг отдаётся эхом в его измученном сердце.
Это внутреннее противоречие — борьба с самим собой, борьба с оковами собственных эмоций, которые, подобно незримым нитям, связывают его с невыносимым бременем прошлого.
Мгновения, когда душа его стремится воспарить, обрываются столкновением с суровой действительностью. Он наполняет своё бытие воспоминаниями, облечёнными в яркие, но губительные образы. Разбалансированность, царящая в нём, делает его уязвимым перед лицом судьбы, принося ему немалые страдания.
Каждое колебание его чувств завязывается в узлы внутри, и он мечется, словно в бескрайних тёмных водах, пытаясь освободиться от тяжести, гнетущей его в эти смутные времена. Но, несмотря на смутное отражение своего «я», он продолжает искать надежду, подобно брошенной звезде, стремящейся к свету.
Однажды Томиока, сидя за столом с тарелкой окаю и перепелиным яйцом, сказал, что ему не стоит оставаться в одиночестве. Однако тишина, одновременно уютная и поглощающая, и переживание трагедии в одиночестве стали для него чем-то привычным.
Он всегда считал, что это его долг, ведь кто-то должен был стать жертвой. Кто-то должен был быть готов возместить ущерб, причинённый уничтожением демонической крови.
Все они были жертвами существования, как и те, кого преследовали демоны. И он уже отдал свою семью, брата — а теперь и своё будущее.
Он вспомнил слова Томиоки:
«— Ты не должен жить в тени».
Эти слова пробуждали в нём смутные чувства, которые он пытался подавить. Что значит жить в тени? Возможно, это было лишь оправдание для того, чтобы не беспокоить тех, кто мог бы помочь ему справиться с утратой. Нельзя было допускать, чтобы его внутренние демоны одержали верх. Принятие — это не поражение, а шаг к свободе.
Но как можно делиться своим грузом с теми, кто не знает, что значит потерять все? Его взгляд в тот момент снова упал на перепелиное яйцо — символ уязвимости и надежды. В конце концов, жизнь продолжается, даже когда кажется, что ничего не осталось.
Он слишком много времени уделял тому, чтобы замечать самые явные признаки своего длительного пребывания в этом мире. Потеря пальцев, как он был убеждён, была предвестником возможной гибели — это было очевидно, но не имело значения. Он быстро приспособился к их отсутствию, однако часто наматывал и разматывал ненужные бинты на своей руке с бессмысленным повторением, словно одного сокрытия было недостаточно. Эта осмотрительность могла бы заглушить воспоминание о смерти его брата.
Это воспоминание возвращает его и к первому значимому событию, произошедшему после того, как он выписался из госпиталя, и его искалеченная рука начала функционировать. В тот момент он нежно коснулся волос Камадо Незуко и, набравшись смелости, осмелился прикоснуться к изгибу её щеки. В его сердце вспыхнула надежда, смешанная с горечью утрат.
Несмотря на отголоски прошлого, он увидел в ней свет, озаривший тёмные уголки его памяти. Каждое нежное прикосновение было не просто жестом, а попыткой воскресить утраченные чувства, запечатлеть мгновения, которые казались бесконечными. Её глаза, полные жизни, словно призывали его двигаться вперёд, несмотря на тень, нависшую над его существом.
Она, казалось, не испытывала никаких волнений, учитывая, что в последней битве они все потеряли часть своих физических способностей. Он не должен был позволять этому тревожить его. Но, несмотря ни на что, это беспокоило его.
Удивительно, что он размышлял о ней столь же часто, как и о неизбежном завершении своего жизненного пути. Вероятно, это было обусловлено тем, что она часто обращалась к нему в своих письмах.
Она поддерживала общение, поскольку была непомерно добра. А он отвечал, когда фантомная боль не была столь мучительной.
Его мысли снова скользнули к ней, словно он пытался найти в этом утешение. Она была как луч света в бездне, которую он нежно оберегал от размышлений о своём состоянии. Каждый миг, проведённый в её компании, в их переписке, оживлял его дух, хотя тело погружалось во тьму. Он пытался вспомнить её улыбку, её голос, полный заботы, но каждый раз это было как пытка: ускользающее воспоминание, которое не оставляло шрамов, но не позволяло забыть.
Она умела находить слова, которые могли бы успокоить даже самых испуганных. Её письма были как ненавязчивый бальзам, смягчающий боль. Он читал их снова и снова, но иногда понимал, что не может дать ей того, что она заслуживает. Как можно быть опорой, когда сам падаешь в бездну?
Это заставляло его бороться, но на горизонте маячила неуверенность. Он осознавал потерю не только телесную, но и духовную. И, тем не менее, она продолжала верить в него. Эта вера становилась его тайным оружием, и даже в тёмные моменты он находил в ней силы сражаться дальше.
В её последнем ответе она упоминает высушенный одуванчик, который она бережно хранит в книге. С особой теплотой она описывает, как эти одуванчики ранней весной произрастали на тропинках вокруг их участка, и на могилах её семьи. Она интересуется, какие растения произрастают в том месте, где он сейчас находится, и спрашивает, возможно ли использовать что-либо из них для приготовления зелени или чая.
По старой привычке он отвечает: — Глициния. Сорные травы и глициния.
— Одуванчики — это тоже сорняки, — отвечает она.
Она постоянно задаёт ему вопросы, чтобы он постоянно отвечал ей. Её вопросы просты и незамысловаты, например: правда ли, что скоро наступит зима, или лето будет солнечным и тёплым? Она постоянно задаёт вопросы и ждёт ответов, как будто пытается не дать ему замкнуться в себе окончательно. Она интересуется, обжился ли он в том месте, где родились они с Геньей?
Нет, совсем нет.
Он бесцельно блуждает по холмам на отрогах невысоких гор, окружающих небольшую прибрежную деревушку, раскинувшуюся между горным перевалом и морем. Он останавливается там, где больше всего растёт глициний, полностью осознавая свою внутреннюю паранойю.
Томиока навещает его с неизменной регулярностью, словно существует некое негласное обязательство удостовериться в том, что они оба всё ещё живы.
— Тебе стоит вернуться со мной, — с невозмутимым спокойствием произносит он, передавая последнее письмо и отпивая из чашки чай, который, по его мнению, был наихудшим из всех, что он пробовал. — Тебе лучше вернуться до первого снега.
Санеми фыркает, всё ещё не привыкший к солёному, холодному прибрежному воздуху.
— Мне и здесь хорошо, — отвечает он, несмотря на явное недоверие собеседника.
— Камадо Незуко не держит зла, несмотря на то, что ваши пути в прошлом пересекались, — говорит Томиока, словно предвосхищая возможное сопротивление со стороны Санеми. — Но ты и сам это знаешь, — добавляет он.
Санеми проявляет неожиданную чуткость или, скорее, пытается это сделать. Он сосредоточенно изучает строки письма, не обращая внимания на слова Томиоки.
— Недавно, когда ветер растрепал мои волосы, я не могла не подумать о вас. Я задалась вопросом, всё ли у вас хорошо? Надеюсь, что так и есть. Скоро хурма на нашей горе станет оранжевой, и я очень надеюсь, что и у вас всё хорошо, и вы хорошо питаетесь.
Санеми с ухмылкой на лице перечитывает сообщение. Она пишет так, словно ещё не повзрослела — с чрезмерной и неуместной сентиментальностью. В её письме множество вопросов о его самочувствии, как будто она думает, что он умрёт здесь из-за отсутствия двух пальцев и своего одиночества. Затем, перед кандзи, обозначающим её имя, следуют добрые пожелания от её брата.
После этого Санеми осознаёт, что устал писать письма. Его утомили многочисленные обстоятельства, которые сопутствуют повседневной жизни.
— Она сказала, что у них во дворе цветут одуванчики? — спрашивает он.
Томиока отрывает взгляд от стакана с чаем, который источает пар. Его плечо заметно дёргается — то самое, на котором нет руки.
— Как правило, весной именно так и происходит, — произносит он.
— Тогда я хочу их увидеть, — бормочет Санеми, взирая на деревья за распахнутыми сёдзи. — Осточертела мне эта глициния!
В его взоре сквозит печаль, будто все весенние цветы, некогда услаждавшие взор, решили увянуть. Шум прибоя печален, ритм волн изменчив, но в сердцах обоих — лишь безмолвие.
— Мы можем просто вместе вернуться, — предлагает Томиока, вновь обращая свой взор на стакан чая, словно в нём заключена вся полнота жизни, которой так не хватает. Санеми не находит слов, чтобы ответить, и лишь молча кивает, ощущая, как по спине пробегает дрожь от мысли о том, что за пределами этой сумрачной комнаты может скрываться настоящий мир.
