Часть 5
12 ноября 2024 г., 14:24
Её тело охвачено пламенем, словно её магия крови проникает сквозь кожу, пробуждая её из состояния бессознания. Лихорадка столь сильна, что её невозможно игнорировать.
Чтобы вывести её из этого состояния, нужно пробудить её через боль и дискомфорт, напомнить, что она не только человек.
Незуко не осознаёт себя, её глаза широко открыты, грудь вздымается от сильного и постоянного сердцебиения. Но она замечает низко висящую хурму и понимает, что лежит под деревьями на тропинке, ведущей к дому.
Ветви деревьев склоняются над ней, словно в угоду её восприятию, и их цвет, такой тёплый и яркий, кажется, можно попробовать на вкус. Она задаётся вопросом, сколько ещё времени пройдёт, прежде чем можно будет собрать урожай.
Она лежит на спине, утопая в снегу, и постепенно сжимает пальцы, впиваясь ими в кусочки льда и земли. Затем она разжимает сухие губы, чтобы вдохнуть, но не может, потому что во рту и на руках остаётся липкий привкус, которому нет объяснения.
И всё же по краям каждой трепещущей конечности ощущается некое подобие облегчения, поверхностное и преходящее, но драгоценное своей способностью смягчить страдания.
Она жива, она вспоминает, что она — человек. Это видно по той мучительной боли, которая отзывается в её душе.
Санеми уже должен был быть дома. Он уехал, когда опала листва и выпал первый снег. Она специально не просыпалась, чтобы не прощаться с ним, но он всё равно поступил эгоистично, как сказал Зеницу. И она улыбнулась, ведь ему можно быть таким.
Что-то застряло в её горле, что-то под окровавленным языком, за глазами и под кожей, которая пульсировала от боли. Она вспоминает, как её разрывало на части, а холодная утренняя влага лишь притупляла боль. Что-то тяжёлое и грубое набухало под её грудью, где-то между лёгкими.
Она ощущает трепет во всём теле, рука её не повинуется, и она испытывает неприятное ощущение во рту. Указательным пальцем она поддевает дёсны, чтобы извлечь вязкую массу из-за зубов, и удерживает её в поле своего расплывчатого зрения.
И за этой первоначальной неопределённостью она различает мельчайшие цветки, произрастающие вдоль тонкого стебля. Поредевшую гроздь листьев с остатками на языке. Бледно-фиолетовые, поблёкшие от сильного кровотечения, напоминающие глаза бабочки.
— Глициния отгоняет демонов, — когда-то сказал Санеми.
Теперь она покоится в рассветной дымке, окрашивая землю вокруг себя в багряные тона. Её дыхание прерывисто, тяжело и отчётливо пахнет цветами. Горло сдавлено лепестками, а непокорные пальцы пытаются унять настойчивый кашель.
Она больна — она увядает. Она чувствует, как смерть пульсирует в каждой клетке её тела, напоминая о своей хрупкой смертности. Это так же очевидно, как и в тот день, когда она проснулась человеком, и так же очевидно, когда она чувствует, как её тело разлагается, возвращаясь к своей естественной недолговечности.
В тот первый вдох она ощутила, что умирает. И ныне её страдания не отличаются от прежних.
Но она жива с любовью, настолько подлинной и сильной, что она могла бы разорвать её на части. Настолько искренней и глубокой, что невозможно сожалеть. Часть её настолько важна, что она скорее бы прекратила свою жизнь, чем отрицала бы правду. И для того, кто несёт такое бремя, каждая победа и подобие счастья наполнены любовью и болью.
Это вызывает у неё улыбку, исполненную нежности и искренности. Это смех, в котором слышится привкус меди и трав.
В её руках — глициния, её стебли обвивают рёбра и лёгкие. Она ощущает глубокую радость от осознания того, что всегда было очевидным, но лишь сейчас стало признанным. В её горле — слёзы, а в глазах — отражение её эмоций. Все эти переживания, чтобы испытать трепет, даже если он не взаимный.
Она задумывается о том, испытывал ли её отец те же чувства, что и она, когда был вместе с матерью. Теперь она осознаёт, как болезнь постепенно разрушала его, как она угнетала его вены и сердце, пока мать молилась о его выздоровлении. Но она понимает, что страдания могут проявляться по-разному, учитывая глубокую любовь матери к отцу.
Санеми не любит её. Он не позволит себе подвергаться такой неоправданной боли и страданиям.
Незуко слышит голос своего брата, доносящийся издалека. Она вслушивается в то, как он в панике выкрикивает её имя, и запах её страданий, вероятно, вырывает его из сна.
И всё же она лежит, укрытая снегом и кровью, охваченная болью, гордостью и осквернённой глицинией. Каждый вздох пронизан красными и зелёными сгустками, напоминающими ей о том, что она больше не принадлежит себе.
Неистовые шаги Тандзиро приближаются, его дыхание с трудом произносит её имя. Над ней покачиваются ветви хурмы, сбрасывая иней под лёгким ветерком.
Санеми теперь точно дома. И тогда ей становится ясно: всё хорошо.
***
Юширо прибывает спустя месяц, его лицо мрачно и исполнено решимости. Он не произносит ни слова, но его присутствие уже говорит всё. Она и без него знает, что обречена, но брат настоял на его приезде. Юширо делится с ней древними свитками и книгами. В его глазах горит надежда, что знания помогут ей найти смысл в этом необъяснимом недуге. Он осторожно осматривает её горло, и его лицо становится всё более мрачным. Его выводы неутешительны, но он не теряет веры в то, что сможет найти способ помочь ей. К счастью, они одни. Он сидит на некотором расстоянии от её футона, и его слова звучат как приговор: — Это смертельно. И катализатором этого является отсутствие взаимной симпатии. И она слышит этот приговор, но остаётся безучастной, аккуратно перелистывая страницы дневника Тамаё, посвящённого её болезни. Он деликатно намекает на возможность облегчить её страдания с помощью хирургического вмешательства. Однако, учитывая тяжесть её состояния, можно предположить, что её жизнь продлится лишь на месяц дольше. Это заставляет задуматься о том, что предлагаемое решение является экспериментальным и, возможно, рискованным, учитывая, что она уже привыкла жить с этим заболеванием. Тем не менее, особенности её недуга неизбежно приведут к угасанию, независимо от её статуса — смертна она или бессмертна. Такая попытка, с моральной точки зрения, может оказаться бесполезной, поскольку он уточняет, что глициния является ядом как для смертных, так и для бессмертных. Он подчёркивает, что даже взаимные чувства уже не смогут остановить этот процесс. И вот, после часа напряжённых объяснений, Юширо подводит итог, сообщая ей, что она не выдержит и сезона. Он сидит неподвижно, руки в перчатках уверенно покоятся на коленях, и терпеливо ожидает её ответа. По правде говоря, он уже оплакивает её, но за долгие годы страданий он настолько привык к этой безнадёжности, что это лишь даёт ей время обдумать ситуацию. Ведь она не слабовольна хоть и мягкосердечна — она заслуживает лишь уважения. Незуко с грустной улыбкой обращает взор к лёгкому ветерку, который нежно касается её разгорячённого лица, проникая в комнату через открытое окно. Она разминает пальцы, лежащие на коленях, и закрывает дневник. — На прошлой неделе был его день рождения, — тихо произносит она. А она его не поздравила. Юширо погружается в бездну душевного смятения, не в силах вырваться из цепких объятий глубокого разочарования. Он размышляет о том, как объясниться перед её братом. Значит, ему по душе глициния? — спрашивает он, пытаясь хоть как-то заполнить тишину, хотя и знает ответ. Она смотрит на него с недоумением. — Вот как это всё работает? — Всё не случайно. Если бы это был кто-то другой… Взаимность могла бы исцелить тебя. Но он предпочёл воздержаться от признаний, и теперь слишком поздно. Он окружил себя глицинией, как воздухом, которым он дышит. И уже ничего нельзя изменить. Незуко, сосредоточенно водя пальцем по линиям узоров, нанесённых чернилами на старый дгевник, размышляет о состоянии Юширо после ухода Тамаё. Она осознаёт с глубокой печалью и сочувствием, что он предпочёл бы в тот день умереть, нежели жить без неё. Её губы плотно сжимаются, и она не решается задать вопрос, который её беспокоит. Наконец, она произносит: — Не составишь ли ты мне компанию на прогулке? Как далеко? — с надрывом в голосе спрашивает он, словно расстояние могло бы изменить что-то в этом мучительном эмоциональном водовороте, когда каждая секунда была бесценна. — Достаточно далеко, — спокойно и твёрдо отвечает она, не отрывая взгляда от обложки дневника. — Пожалуйста. Юширо продолжает осознавать, что такое невыносимая и бесплодная мука, когда стоишь у ног того, кого боготворишь. Это агония, которая терзает и ранит в самых уязвимых местах, разрушая человека до тех пор, пока не остаётся ничего, кроме отчаянного, но искреннего желания быть рядом, вызванного самыми чистыми и благородными намерениями. Любовь — это непостоянное и изменчивое чувство. Она может быть нежной и безобидной, но за её фасадом скрывается страх. Страх быть отвергнутым, страх потерять то, что дорого. Это желание преследовать и терпеть, несмотря на всю её коварность и порочность, потому что любовь — это не просто эмоции, это сила, которая способна изменить жизнь, даже если она приносит боль. Незуко издаёт судорожные кашляющие звуки, словно задыхаясь, и отбрасывает дневник на пол. Затем её рвёт лепестками в дрожащую руку. И Юширо находит это зрелище ужасным: он должен сидеть здесь, ощущая, как кожа на его теле натягивается от близости глицинии, и наблюдать, как она медленно умирает. — Я переживу их всех, — напоминает он себе. — И не все они умрут от старости. — Твой брат… — Я не хочу обременять своих близких, — прерывает его Незуко. Теперь её руки также окрашены в алый цвет, и он протягивает ей влажную тряпку из корзины со свежим бельём. Она берёт её из вежливости, но оставляет на футоне, поскольку на кончиках её пальцев остаются следы пыльцы. Затем она впервые за последний час смотрит на него. — И я бы хотела кое-кого увидеть. Много лет назад Тамаё сказала ему, что не станет обременять его так, как обременяло человечество её существование. Что она не позволит ему стать свидетелем её смерти. Но он отдал бы всё, чтобы быть там, с ней, в тот последний час. — Я отведу тебя туда, — соглашается он. — И после этого я планирую вернуть тебя домой.***
Танджиро питает к своей сестре чувство глубокой и безусловной любви, которое, возможно, является единственным фактором, позволяющим им обоим оставаться в живых. Это неопровержимое доказательство его вины. Он осознаёт, что уже год она находится на грани жизни и смерти, вспоминая разнообразные свидетельства этого. Иноске первым обратил внимание на перемены в её состоянии. Зеницу, услышав первые признаки ухудшения, спросил о её дыхании. Танджиро осознаёт это последним, поскольку от неё начал исходить запах смерти. Однако она с неистовым упорством настаивала на том, что с ней всё в порядке. Всегда можно найти оправдание — будь то перемена погоды, слабый иммунитет или дым от очага. Теперь Юширо с таким мучительным сожалением говорит ему, что самые прекрасные создания уходят рано. И всегда по собственной воле, учитывая, что сострадание, которым они обременены, побуждает их к самопожертвованию. И Танджиро стоит у её постели, сжимая её руку с небывалой силой. Мрачное недоверие лишает его сил, и он опускается на колени. Боль настолько сильна и медленна, что он не в силах осознать её. Нет битвы, в которой он мог бы излить своё негодование. Нет адреналина, который измотал бы его, сделав его эмоционально рассеянным. Воспоминания о том, как он отважно сражался за неё, вызывают у него чувство глубокого отчаяния. Осознание того, что она выжила, стало для него катализатором героических побуждений. Потеря её здесь подобна тому, как если бы его пронзил зазубренный клинок, идущий от сердца до самого желудка. Его обожание к сестре, столь глубокое и сильное, казалось бы, должно придавать ему силы, но на деле оно истощает лишь его жизненные силы. Она сообщает ему о своём скором уходе, подчёркивая, что слишком долго была обузой и что его забота о ней помешала ему жить более насыщенной и полноценной жизнью. Она не спрашивает его разрешения и не сообщает о своих планах, лишь уточняет, что у неё есть незавершённые дела и что она не хочет, чтобы он дважды стал свидетелем её ухода из жизни. Он предаётся горю, уткнувшись лицом в её волосы. Его слёзы горьки, а мысли мрачны. Знакомая ненависть, от которой он отрёкся задолго до этого, вновь овладевает им. И Незуко может лишь обнимать его, утешая с нежным терпением и тёплым прикосновением. Танджиро любит свою сестру. Он повторяет это ей бесчисленное количество раз, пока они, обнявшись и плача, стоят, крепко сжимая друг друга в объятиях. Он несёт её на спине к ограде, и Юширо, стоящий у ворот, едва освещённый тусклым светом фонаря, говорит им, что пора идти, ибо солнце не будет ждать, пока он спрячется, и они должны следовать за вороном, не теряя ни мгновения. Танджиро осторожно спускает Незуко на землю, её ноги дрожат под тяжестью котомки, а первые признаки слабости становятся всё более очевидными. Незуко нежно улыбается своему брату, словно яркое солнце, пробивающееся сквозь мрачные тучи. Её глаза, полные тепла и заботы, светятся мягким, успокаивающим светом, который всегда наполняет его сердце радостью и надеждой. Рука Незуко мягко, но настойчиво высвобождается из крепкой хватки Танджиро. Его пальцы, всё ещё хранящие тепло её кожи, сжимаются на мгновение, словно пытаясь удержать её, как последнюю ниточку, связывающую их в этом мире. Но затем, с глубоким вздохом, он наконец отпускает её. И она, с едва уловимой грацией, бесшумно скользит в ночную мглу, неотступно следуя за Юширо. Её силуэт растворяется в тенях, и лишь едва слышный шорох одежд, похожий на нежный шёпот ветра, остаётся позади. Каждый её шаг — это танец теней, каждое движение — это взмах крыльев ночи. Она словно призрак, скользящий по краю реальности, оставляя за собой лишь эхо своего присутствия.
