Больше, чем слова

Настроение ни к черту. Олег тихонько перебирает струны, задумчиво глядя в окно. Погода тоже не радует. Хмуро, серо, моросит мелкий дождь. «Был обычный серый питерский вечер», — напевает Волков себе под нос и тут же получает пяткой в бедро. Сереже не нравится эта песня, но слова рвутся с языка сами. «Я пошел бродить в дурном настроении, Только вижу — вдруг идет мне навстречу То ли девочка, а то ли виденье». — Ну, Олеж, — капризно тянет Разумовский. — Только не эту. Волков мужественно допевает куплет, но решает не рисковать своим здоровьем больше необходимого. Сережа все-таки пинает его еще раз и возвращается к планшету. Олег спиной чувствует его недовольство. Хочется сыграть что-нибудь жутко грустное, но и злить Серого не стоит, так что Олег просто перебирает струны. Под его руками гитара вздыхает, словно живая. Это уже не тот старенький инструмент из детдомовского кабинета музыки. Fender покатался по миру с Олегом. На задней части деки царапины, в одном месте скол от шальной пули. На грифе засечки от ножа, а верхний бок покрыт темными пятнами. Но Волков ни за что бы не отказался от этой гитары. Хотя Сережа много раз предлагал купить новую. Это как с винтовкой у снайпера — одна и на всю жизнь. Мало помалу, мелодия собирается в определенную. Под стать грустному настроению. «Черный пес Петербург — морда на лапах. Стынут сквозь пыль ледяные глаза, В эту ночь я вдыхаю твой каменный запах, Пью названия улиц, домов поезда». Дождь за окном усиливается, ветер стучится в стекла, включаются фонари. Их желтые пятна скользят по залитому водой стеклу, словно волчьи глаза. «Черный пес Петербург — птичий ужас прохожих, Втиснутых в окна ночных фонарей, На Волковском воют волки, похоже, Завтра там будет ещё веселей». Серый за спиной фыркает. Кто бы знал, что написанная тридцать лет назад песня окажется такой актуальной. «Этот зверь никогда никуда не спешит. Эта ночь никого, никого не зовёт». Сережа возится на кровати, придвигается ближе, утыкается лбом в спину. — Олеж, ты чего? — спрашивает тихо. — Что случилось, волче? — Все в порядке, Серый, — отзывается Волков, — настроения просто нет. Погода еще эта. — Обычная питерская погода, — бурчит Сережа. Он прав, конечно, но от этого не легче. Рвануть бы сейчас куда-нибудь на юг. На острова, где тепло и солнечно. Прочь от размытых пятен ночных фонарей. Прочь от тоскливых завываний ветра. Туда, где яркие рассветы и пламенные закаты. Пальцы сами собой складываются в начальные аккорды «Потерянного рая», но Сережа утыкается в шею носом и очень выразительно сопит на ухо. Что можно перевести примерно так: «только попробуй ее сыграть, и спать сегодня будешь на диване». Невеселая перспективка. Олег вздыхает и играет другую песню. «Ночь темна, мир отчаянно пуст, облака плывут домой. До тебя долетит моя грусть, упадет с ресниц слезой. Жизнь и смерть всего лишь два мгновения. Бесконечна только наша боль». Сережа замирает, обратившись в слух. Олег редко играет эту песню. Она слишком личная и каждый раз цепляет что-то внутри. Будто это не просто слова, а что-то гораздо большее. «Я вернусь к тебе дождем, утренней метелью за окном. Серебро горстями брошу я к ногам твоим. Я вернусь к тебе грозой, радугой воскресну над землей. Погашу дыханием ветра свет былой любви». Оба они прошли через разлуку, встречу и еще одну разлуку, без надежды на воссоединение. Каждая фраза этой песни — словно нож в незаживающую рану. Втыкается и медленно поворачивается вокруг себя, разбрызгивая вокруг метафорическую кровь. «Тень Луны скроет раны мои, превратит в рубины кровь И оставит меня одного умирать среди снегов. Я хотел всю жизнь начать сначала, Но её лишь можно оборвать». Снега легко заменить песками гребучей сирийской пустыни, но по сути, ничего не изменится. Серый все так же сопит в шею, но его напряженные мышцы постепенно расслабляются. Олег пропускает припев и переходит сразу к последнему куплету. Потому что именно так он и сделал, получив сообщение с просьбой о помощи. И все, что произошло дальше, укладывается в четыре строчки. Сережа вздрагивает на словах об удаче и чужом краю, а Олег усмехается на «как я был глуп». «Свет былой любви в конце пути, моя душа к нему летит. Холод сковал тело мое сотней цепей. Как простой солдат, в чуждом краю, удачу я искал свою, Как я был глуп, скажет мне смерть, скажет теперь!» Последний припев Серый нервно шепчет ему в шею, пытаясь вжаться в спину всем телом. Олег всегда восхищался талантом госпожи Пушкиной*, но эта песня кажется ему особенной не только потому, что так удачно ложится на их с Сережой историю. Каждая строчка в ней увязает глубоко в сердце. Это больше, чем просто слова. Это целая жизнь, заключенная в одной песне. Разумовский не выдерживает, забирает гитару, аккуратно устраивает в подставку возле кровати. Тянется за поцелуем и опрокидывает Олега на постель, подминая под себя. Волков обнимает партнера за пояс и прижимает к себе — Олеж, давай уедем, — Серый беспорядочно целует его и говорит, говорит, говорит, — куда-нибудь на море, чтобы закаты. Солнце, пляжи. Я прямо сейчас позвоню. Хочешь? Нет? Ну, не молчи, волче. Или не море. Хочешь в горы? Плитвицкие озера? Браславы*? Олеж?.. — С тобой хоть на Волгу, — отзывается Олег. Сережа улыбается и тянется за телефоном. Волков прикрывает глаза и утыкается носом в рыжую макушку. Поселившаяся в душе тоска медленно отступает.