Ты меня не бросишь?

«Мне так жаль, доченька...» Эти слова, словно заевшая пластинка, крутились в его голове уже несколько часов. Словно ржавчина, словно старая плесень они въелись в голову и сердце, не желали покидать метающиеся во все стороны мысли. Она покончила с собой. Израненная, покрытая кровью женщина в лохмотьях, чье имя он даже не успел узнать, не смогла жить, после того, как превратила в это собственную дочь. Собственную дочь и ещё неизвестно сколько других людей. Возможно тоже дорогих ей, любимых, ещё имеющих шанс людей. «Лучше бы ты убил меня тогда.» Слова Невера, без которых не обходился ни один из их разговоров. Полные боли, полные сожаления слова. Мог ли он совершить такое же, когда был воплощенным? Были ли его редкие фразы о семье наполнены не просто грустью и сожалением, но ещё и виной? Возможно, но он слишком плохо разбирался в чувствах для понимания такого. В своих, в чужих, ему никогда не нужно было в них разбираться. В этом банально не было смысла. Все они раньше были незначительны на фоне очередного "спасем древо" или "свергнем Империю", а если ему и нужно было как-то участвовать в них, то все, что от него требовалось – быть жилеткой для слез, которой нужно в определенный момент сказать что-то вроде "мы справимся" или "ты особенная, Окетра", ничего больше. Долгие годы, привязанность к новым и новым существам была единственным, что он действительно чувствовал, но это была скорее вынужденная мера, чтобы не решить, что его "миссия" ему и не нужна, как и проблемы этих людей. Это был скорее способ приковать себя чувством долга к тому, что он делал, просто чтобы заставить себя остаться. Но все поменялось. Он больше не был "героем", который сделает что угодно, лишь бы не остаться одному. Он был Лололошкой. Лололошкой, который имел друзей. Лололошкой, который соглашался на все подряд потому, что это было весело, а не чтобы не обидеть. Лололошкой, который дорожил своими друзьями из вселенной Джона и теми, кто пытался вернуть его. Лололошкой, который боялся. Который боялся не просто остаться одному, лишившись смысла, а того, что он лишится конкретного человека. Впервые он это осознал, наверное, когда работал на мафию. Каждый раз, как он вляпывался все глубже, как они утягивали его все дальше в свои в сути безразличные ему дела, как он думал о том, чтобы просто попробовать убить их всех или сбежать, он думал о Ричарде. О Ричарде, место проживания которого они знали и который хотел просто жить нормальной, спокойной жизнью. О Ричарде, который всегда волновался за него так, что Лололошка просто не мог не отвечать взаимностью. Он не боялся, что его убьют, если он провалится, нет. Они могли растоптать его, разорвать на части за неправильно брошенное слово, но это не было чем-то страшным. Это было привычно, это постоянно повторялось во множестве миров, это было нормально. Он боялся, что они могут сделать что-то с Ричардом. Решить, что Лололошки было недостаточно и отомстить ещё и его близким. Или что они с Диланом будут плакать. Плакать потому, что он мертв. Ему бы этого не хотелось, правда не хотелось. И в какой только момент он стал воспринимать слезы как нечто большее, чем раздражающую влагу из чужих глаз, которая значит, что ему придется выслушивать очередное нытье? —Юр-родивый! Ты опять меня карзбуди–...л. Ты плачешь? Погруженный в свои мысли, он и не заметил, как вернулся назад, в сонное измерение, по привычке встряхивая спящего рядом со скинтом Невера. Он... Плакал? Так вот, что это было такое. Вот, как это ощущалось. Опустошающе. Словно ты тонешь, тонешь в собственной беспомощности, и тысячи тонн воды давят на тебя, проникают внутрь, пока не начинают переполнять твою голову так, что вытекают через глаза. Так ощущались слезы. Сжимающе, душаще, как и страх, захлестывающий его с головой. Он боялся. Боялся потерять Невера. Боялся, что первый, кто заговорил с ним в этом мире поступит так же, как та женщина, не выдержав воспоминаний. Не выдержав фантомного запаха гнили разлагающихся тел в своей голове, не выдержав воспоминаний, как он кромсал на части ещё живых людей и себе подобных, подошедших слишком близко, не выдержав боли в разрезанном теле, не выдержав вины за собственные поступки, не выдержав жизни дальше. Боялся, что однажды, вернувшись в сонное измерение, он почувствует запах крови и увидит перерезанное созданным магией ножом горло. Увидит, как подсыхающая кровь заставляет черные перья слипнутся, как птичье третье веко закрывает навечно остекленевшие глаза, как нездорово тощее тело, лишь недавно переставшее испытывать вечный голод, лежит на земле в неестественной позе, а Марк с лёгким ликованием говорит, что это должно было рано или поздно случиться. Жизнь для развоплощенного была хуже смерти, и это были не просто громкие слова. В мире, где всё вокруг хочет тебя убить, где отчаяние является единственным наполнением оболочек, старательно играющих в людей, смерть иногда казалась единственным исходом. Возможно, потому, что она им и была. —Я не могу тебя отговаривать... Желание Невера было понятно. Желание Невера было естественно. Желание Невера было его, и у Лололошки не было никакого права пытаться его остановить. Желание Невера было тем, чего он боялся больше всего. —Что ты уже успел натворить, Rororowka? Несмотря на то, что Невер был вороном, его мимика всегда была раз в десять выразительней мимики самого Лололошки. В полном недоумении, тот поднялся с земли, рассматривая черными, совершенно ясными глазами темные очки напротив, из под которых вытекали стекающие по щекам и капающие с подбородка на грудь толстовки слезы. Смешно. Один лишь тот факт, что он был действительно способен плакать был ошибкой, глупым допущением. Его бесконечно регенерирующее мироходческое тело не должно было иметь такой нелепой функции. Слезы были лишь помехой, ямой, в которую он с каждым словом падал всё глубже и глубже, усугубляя ситуацию. —Я... не буду тебя отговаривать. Я, ну, просто хотел бы, чтобы ты... Потерпи, ладно? Я н-найду Джона, я отыщу его и способ, я вытащу, правда!.. Я найду мир, в котором ты сможешь забыть о своем прошлом, в котором ты сможешь жить не только мыслями о смерти, просто... Пожалуйста, не кончай с собой. П-подожди, подожди совсем немного! Подожди и я все исправлю, я помогу, я!–... —Rororowka. Ему следовало заткнуться. Ему следовало просто замолчать. Ему следовало никогда и не осознавать себя, следовало так и остаться куклой "героя" в чужих руках, беззаботной, а на деле просто безразличной версией собственного я. Ему следовало вынуть из трупа меч и пойти драться дальше, сделать всё как раньше, поволноваться и забыть, плюнуть на это. Не плакать здесь, в сонном измерении, перед существом, которое он знает меньше месяца и которое уже боится потерять. Ему следовало просто перестать. Он мироходец. Мироходцы это не те, кто должны что-то чувствовать. Не имеющие права называться людьми, они не должны испытывать то же, что люди. Ему было запрещено. —Я не собир-раюсь карчать с собой, ясно? Да, я говор-рю, что я не хочу жить. Но это не значит, что я оставлю этого багр-рянника здесь всем распоряжаться. Обхватившие его плечи крылья ощущались странно. То, что он испытывал ощущалось странно тоже. Смесь тошноты из-за кома в горле и удивления. Неужели причина действительно была только в этом? Лишь в нежелании позволить Марку тут распоряжаться в его отсутствие? Лишь в такой жадной глупости? Хотя, почему нет? Разве он мог судить? Разве он мог сказать, что это не в духе Невера? Он же почти не знал его. Так почему он вдруг подумал, что может говорить, что кому свойственно? Почему подумал, что может понять? —Мы уже поняли, что ты совсем юр-родивый. Дер-решься ты хорошо, но этого недостаточно, совсем недостаточно, если ты тупой. Без меня ты определенно быстр-ро подохнешь, доверившись какому-нибудь очер-редному проходимцу. Я хочу умер-реть, но это не значит, что я хочу, чтобы умер ты. От того, как Невер смотрел на него, ему неожиданно захотелось рассмеяться. Он впервые видел такую серьезную ворону. Он впервые видел ворону, которая так противоречила сама себе. Он впервые видел ворону, которая говорила ему, что не хочет, чтобы он не умер. Не просто "волнуется о нем", посылая в одиночку на что-то смертельно опасное, вроде ПМ монстра или драки с безумным культом, а не хочет, чтобы он умер. Делает что-то для этого. Не воскрешает после смерти или удивляется тому, что он выжил, а пытается что-то сделать. Действительно, невероятная редкость. —Я буду жить, Rororowka, потому что я хочу, чтобы жил ты. Так что не р-рыдай больше из-за таких бр-редней. И Невер, каркнув, показательно отвернулся в сторону пустоты, показывая, что тема закончена. Не кончать с собой потому, что он нужен ему?.. Возможно, это был один из самых крупных жестов в его жизни. Не сомнительные обещания и благословения, не совершение чего-то невозможного скорее для того, чтобы совершить что-то невозможное, нежели для его пользы, не клятва быть всегда друзьями, которая разрушается как только он завершает свою миссию и перестает быть им нужен. Нечто здесь и сейчас. Нечто, для чего нужно бороться с самим собой каждый день, ради кого-то другого. Ради него. —Спасибо. Все ещё смотрящий в пустоту Невер фыркнул, насколько на это был способен ворон, и исподтишка стрельнул глазами в его сторону, на что Лололошка нашел в себе силы слабо улыбнуться и кивнуть, подтверждая, что он в порядке. Камень, грозившийся раздавить его голову, упал с души. Невер не собирался умирать. Невер собирался продолжить жить. Жить ради жизни Лололошки, потому что он нужен ему. И как же он мог потом говорить, что Ло зря доверяет почти незнакомцам?