Публичная казнь

11 декабря 1916 года.

Закутанный, словно лисица — в меха, в натуральную белоснежную шубу, Арсений мягкой походкой уверенного человека движется от машины — редкости, доступной лишь избранным в Российской империи — к усадьбе на Мойке. Там его уже полчаса ждет со свиданием Антон — троюродный брат цесаревны Ирины и значимое лицо российской политики этих годов. Между ними не обговорено ничего, кроме этого появленья, и Арсений даже немного опасается, в шубу кутается сильнее и закрывает белое от мороза и метели лицо. На ресницы налипают снежинки, и он смаргивает их торопливо, пока его камердинер переговаривается со швейцаром при главном входе в усадьбу. — Проходите, Ваше Сиятельство, — кланяется швейцар спустя несколько минут объяснений, и Арсений молча минует его, брезгливо морщась, но проходит в темную парадную комнату и отводит плечи назад: с них мгновенно схватывают шубу. Теплую меховую шапку он снимает самостоятельно, отдает камердинеру и, не удостоверившись в том, что его вещи отправлены на вешалки, проходит прямиком к деревянной, скрипящей на каждом шагу лестнице. В полутьме при потушенных лампах ему идется легко, будто ноги — крылья, и оттого они несут его сами. На третьем этаже он заворачивает всем телом налево — и, несмотря на сливающихся со стенами швейцаров, задирает подбородок выше. Он идет на свидание к значимому человеку империи — и каждый смотрящий на него косо может быть завтра разорван на клочки. С другой стороны, Антон слишком привержен европейским ценностям, и жизнь другого человека, пускай и низшего, для него слишком много стоит. Даже больше, чем сверкающий серьгами и колье Арсений. Разулыбавшийся еще по пути, Арсений входит в его просторный, сейчас находящийся в полутьме кабинет и застывает у двери, почти прижимаясь к ней вплотную. Антон, совершенно спокойный, задумчивый, располагается в своем темном кресле, вчитывается в какие-то бумаги и прикладывается пальцами в золотых кольцах с камнями к печатной машинке. И головы он на Арсения не поднимает ныне, остается каменной статуей в человеческом обличии, и Арсения передергивает. Но, невзирая на это, он молча садится в кресло по другую сторону стола и щелкает ногтем по декоративному канделябру, неустойчиво стоящему на столе. — И что? — Что? — Антон наконец глядит на него своим невозможным взором. — Кажется, ты звал меня не за тем, чтобы посидеть в тишине твоего кабинета. Хмыкнув, Антон поднимается из кресла, оправляет клетчатый пиджак, созданный по первому писку моды Парижского дома, и распахивает окно позади себя слитным движением отодвинутой шторы и щелкнувшей ручки. Арсения тут же бросает в холод, и он двигает пальцами в кожаных сапогах так, будто уже давным-давно мерзнет тут. А Антон, вопреки чужому недовольному виду, садится обратно в свое кресло и начинает стучать ногтями по столу. Затем — бессмысленно свистит, и ему хочется пожелать за это поменьше денег, но у Антона, как ни крути, их слишком много. Никакими тратами не стереть из его чековой книги суммы, и Арсений, получающий изредка мелкие выписки, знает об этом отлично. — Подождешь? — Антон вновь встает спустя несколько минут, закручивает кончик галстука и вертит его немного нервно, головою занятый, но внешне сбитый с толку. — Подожду. — Точно? Уже у двери Антон оборачивается через плечо, и клетка его пиджака переливается под наклоненным светом, смешанным с метелью из окна. — Да, я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Бесшумно Антон выходит, толкнув дверь раскрытой ладонью, и она ударяется после его выхода о косяк, громко разражаясь на всю усадьбу грохотом боя. Его уводит темнота коридоров и тишина комнат, он спускается в полной потерянности на первый этаж, подставляет затихшему камердинеру Арсения руки и, обернувшись в собственную шубу, хватает с золотого крючка меховую медвежью шапку. Его черная шуба оттеняется чернотой шапки, но его это не смущает равно тому, сколько не смущает общественно мнение. — Ежели уничтожение имеет хоть немного смысла в круге порока, то меня ничего не остановит. — Антон заправляет русую кудрявую прядь под шапку. — Будьте немного милосерднее к нему, все-таки сложнее жить, чем ежесекундно скончаться якобы от рук каких-то злостных ненавистников царя. Не каждый способен так, как он, жить, потому он заслуживает такой кончины. Его имя будет во всех газетах вместе с моим, разве не этого ему хочется? А я останусь как ценный свидетель, по случайности выживший от своей легкомысленности. — Ваша Светлость, не было, нет и не будет в истории России возражений господину. Приказано, значит будет сделано. Раболепничество в России цветет, аки сирень в мае. Жалко, разве что, убранства... — А мне и его жаль, но... Есть свидетели? — Антон выглядывает в щель, сделанную приоткрывшим дверь швейцаром, и оглядывает двор и улицу за воротами, а затем выскальзывает в мороз декабря, ныряет в оставленный автомобиль и, закрывшись хлопнувшей дверью железного чуда двадцатого века, зашторивает окно. Как только он опускается на кожаное сидение, из кармана он подцепляет активатор — и исключительно на слух понимает, что верный швейцар, камердинер Арсения и его собственный выходят из усадьбы, оставляя дверь отпертой на случай мгновенного появления полиции. А после, выдохнув сипло, активирует устройство. Окна третьего этажа вылетают мгновенно, обрушиваясь деревянной обивкой на землю, и лица камердинеров и швейцара изрешечивает разможженное стекло. Усадьба начинает гореть, и один из камердинеров, выждав, устремляется на улицу к дежурному по улице, пока Антона как ценного свидетеля увозят торопливо подальше от места преступления и опасности.

***

11 декабря 2016 года.

Они никогда не общались дружескими компаниями, никогда не встречались в клубах со знакомыми друг друга, никогда не отмечали праздники группами, совмещая несколько стязей своей жизни. Хотя Арсений этого, конечно, хотел, но соглашался на данное Антоном так, словно это было высшее благо, записанное притом в законах Хаммурапи и дошедшее от древнего Вавилона до современности. Потому Антон, в целом, и смог так грандиозно-быстро исчезнуть после короткого «Я заболел, вечером не приеду». Просто как в воду канул, замолчал — и прекратил отвечать на сообщения. А Арсений, поглощенный учебой и подработкой, вообще не успевал что-либо думать на этот счет и принимал все как есть. А потом один раз, выходя после пары и намереваясь благополучно пропустить следующую где-нибудь в кофейне, наткнулся взглядом на яркую пару молодоженов у ЗАГСа рядом, который выделялся из остальных зданий острыми углами конструкций и заострениями на каждом метровом блоке кофейного цвета. Арсений стоял, затянувшись ярко-розовой электронкой с гранатом, хлопая ресницами на знакомое лицо и пытаясь обработать хоть какую-то информацию в голове. Сейчас перед ним — Антон, показывающий вместе с какой-то блондинкой правую руку в экран телефона какого-то парня, их снимающего. Они смеялись, улыбались, а она была самой счастливой и довольной девушкой этого города сегодня. И платье ее было необычно — не длинное, не с подолом, а топ-юбка, соединенные только полосой белоснежной ткани по боку. Из традиционно-церемониального — лишь фата, путающаяся у нее под ногами за спиной. Девушка улыбалась, сверкала в камеру зубами, и Арсений сейчас думал только о том, как же плохо смотрится на ней это идиотское платье, учитывая аккуратную сумочку и совсем невинный букетик. Арсений стоял, глядя на них с нервной полуулыбкой, точно мог скрыть волнение и панику внутри себя этой маской. И они его не замечали, увлеченные, естественно, процессом и поздравлениями то ли родственников, то ли друзей, то ли каких-то чужих людей, ждущих своих из ЗАГСа. А у Арсения в руке еще дымилась поломанная электронка, всегда выпускающая немного дымка после затяжки. Его жизнь падала ниц одномоментно, и он ощущал, как проваливается низко-низко. И если мем «Хорошо у нас в аду» можно дополнять, то Арсений становился очередным чертиком и плясал вокруг костра еще натуральнее мультяшных. Сейчас его колотило, словно принимающего яд Геббельса, и то, наверное, сильнее, потому что, по обыкновению, военные преступники уверены, что их концлагеря — это не концлагеря, а дома для несведущих со слишком большими черепами или языком, который, по мнению каких-то идиотов, является исковерканным вариантом языка этого военного преступника. Он, остановившийся прежде, теперь не мог стоять — и потому сделал пару шагов, предупреждая какой-нибудь казус. А потом развернулся и начал уходить, насилуя себя и заставляя затягиваться так сильно, чтобы выпускать через нос и кружить голову. Женился, женился, женился, соврав, хотя ничего не обещал вовсе. Стоял с ней там, улыбаясь, надевший обручальное кольцо, когда-то сделавший ей предложение, и Арсений совсем дурно думает, что это, конечно же, она виновата: заставила бедного, замучила намеками, потому и пошел с ней сюда. И все на Арсения, летящего по улице, смотрели, по крайней мере, ему так казалось, пока он мчался по улице и затягивался как можно глубже. У него аж в ушах жужжало весь путь домой, и он не мог слушать музыки, как обычно, потому что трясся. А потом бежал, опаздывающий на работу, и дрожал, позвонив уже лучшему другу Эду и вывалив это все на него бурным речным потоком. И руки тряслись натурально, и ноги подкашивались так, как когда они с Антоном были близко-близко и тесно-тесно, и голова мутилась так же, как во время пьянок наедине, и в носу щипало так сильно, что почти глаза слезились. А, заходя в железную дверь, он вообще ударил ею о стену от сильного замаха и влетел в знакомый коридор так, словно сейчас выбьет стену напротив и уничтожит кого-нибудь или что-нибудь на своем пути. Ощущение влюбленности нужно человеку для ощущения одиночества, не иначе. И, работая вполсилы, Арсений осознавал это отлично — теперь он одинок, несмотря на то, что был влюблен или влюблен до сих пор. Он ничего не понимал теперь, стоял, дрожа, и думал только об увиденном у острых углов здания ЗАГСа. И жил как-то автоматически, не хотел Антону больше писать, не видел смысла в этих буквах и терялся при его упоминаниях от каких-то друзей: своим-то он рассказывал про великолепного кудрявого овна с глубокими глазами и умными мыслями, в отличие от этого, блять, конченного барана. Сейчас по-другому не думается, разве что, с трудом через уверения себя, что все происходящее — кармический урок или что там пишут инста-тарологи. Урок ли? И пройден ли, если теория не выучена, а практика не сделана?