Кто из нас?

Я вижу, как он уходит — резкость движений, прямая спина, плотная ткань одежд. Дыма нет, только небо — ярость, горечь. И стоят асигару за моим плечом. Отцу везёт в жизни — у него есть теперь дворец, и море дрожит, отражается в непроницаемо-чёрных его глазах. Мне хочется разбить кулак о прочную стену. Но разве можно — так? Я не асигару, только вилы вместо меча пахнут железом, как и прежде, как в начале пути. Отцу везёт, и в глазах его — сначала гордость. По лицу стекает пот, губы — сухие — кривит злая улыбка. Я устал. Хочется рыдать, но самураи следят за каждым моим движением. Они — как картины, росчерк туши, недосягаемые, они выше. В предрассветном тумане — плавятся и алеют крыши бедных домов — солома и глина оседают в горле. Будто кровью красятся. Свежо, высыхают на лице слёзы. У моего отца было так мало — только вилы в крепко сжатых пальцах. У нас в этой чужой стране есть корабли, люди, доспехи. Пахнет железом, и это веселит отца. Всё, чего он достиг, значимо. За ним идут люди — теперь. За мной — тоже. Это непреложно. — Ты будешь лучше меня, сынок. И мне хочется. И быть лучше, и жить хорошо, только стою ли я чего-то? — Господин, мы выступаем? Шуршит море. Какое? Серое, пахнущее бумагой? Забыл я. Дворец отца так далеко. Он кому-то нужен? Я киваю — резко. Может быть, я недостоин самураев. Может, я недостоин даже отца. Я выдыхаю. Отворачиваюсь. И смотрю на своих людей — сам.