Зима покидает Париж

ГЛАВА 5. Джаггернаут 6 марта 1974 года Париж, церковь Сен-Рош В церкви пахло дымной смолой, сырыми цветами, холодным камнем. Печальный аромат соответствовал событию — похороны, но Мато вообще не любил бывать в католических храмах, даже на крестинах и свадьбах. Тяжелые железные двери, узкие окна с раскрашенными стеклами, колонны и арки, подпирающие массивный свод, извечная полутьма нефа, статуи святых с угрюмыми лицами и строгие ряды деревянных скамеек производили на него гнетущее впечатление. Если в церкви шла месса, играл орган и пел хор, он чувствовал себя погребенным заживо — кем-то вроде замурованного в стену преступника, и не мог свободно вздохнуть, пока не выбирался наружу. Друзья зубоскалили над ним и, хотя среди них самих не было ни одного примерного прихожанина и по-настоящему доброго католика, обзывали «одержимой Риган» (1). Мато не обращал внимания на подколы. Он никогда ни с кем не обсуждал свои взгляды на религию, просто по мере сил уклонялся от всех церковных церемоний. Уклонился бы и сейчас, если бы та, кого сегодня отпевали в Сен-Рош, не была его лучшей подругой на протяжении трех с половиной лет. Анук простила бы его, останься он дома — наверняка ее беспокойный дух сейчас осматривал райские острова в океане, те самые острова, о которых он ей так много рассказывал, и куда собирался свозить ее ближайшим летом… или следующим, в зависимости от того, как шли бы дела у обоих: у него с танцами и Винсом, у нее с модными показами и Джонни. Теперь мечтам не суждено было сбыться. Смерть настигла молодую красавицу не по вине Мато, но почему-то он чувствовал себя виноватым. Ему казалось, что если бы он принял приглашение подруги и навестил ее на «Ненюфар» накануне злосчастной ночи — ничего бы не случилось, Анук осталась бы жива. Нет, у него нашлись более важные дела: выступление в особняке Ротшильда, на частной вечеринке какого-то иностранного принца. Не хотелось упускать такой выгодный заказ и подводить Жако, устроившего ему ангажемент. Он исполнял танец, отгоняющий демонов, и танец, исполняющий желания, и, конечно, танец, возбуждающий страсть. Пели струны ситара, звенели колокольчики, барабаны рассыпали сухую дробь. Мато танцевал, забыв о времени, и до рассвета был счастлив. Анук же провела ночь наедине со своими демонами; двоих, особенно опасных и злобных, звали Одиночество и Кокаин… эти всегда нападали вместе, и в самые страшные ночи приводили третьего. У него не было ни лица, ни имени, только шепот из темноты, внушавший мысли о самоубийстве. Анук не смогла противостоять зловещему шепоту — может, потому, что была одна. Никто не показывал Мато медицинских документов. Как и всем прочим, ему пришлось довольствоваться кратким газетным сообщением о скоропостижной смерти мадемуазель Нойе от сердечного приступа. Слишком большая доза снотворного, запитая слишком большой дозой алкоголя, вызвала остановку сердца — примерно так следовало расшифровывать официальную версию. В коридорах модного дома Сен-Лоран, не таясь, судачили о самоубийстве из-за несчастной любви, ведь всем было известно, что роман Анук с Джонни закончился полгода назад. Она безуспешно пыталась вернуть его, но на День святого Валентина он вышел в свет с новой пассией, молодой актрисой… Анук поняла, что все кончено, и не сумела перенести разрыв. Самоубийство в таком сюжете казалось настолько очевидным, что можно было лишь удивляться цинизму и тупости полиции, по-прежнему считающей кончину мадемуазель Нойе подозрительной. Следственный судья вынес решение о проведении дополнительного дознания. Настырные флики сразу же направились в новое здание на авеню Марсо (2) и стали шнырять по этажам, задавать неприятные вопросы про наркотики и личные конфликты. Никому это не нравилось, но и уклоняться от расспросов было нелегко. Определенно, какой-то злой рок весь прошлый год преследовал маэстро Сен-Лорана и его манекенщиц, скандал следовал за скандалом, и все-таки смерть Сабины Кляйн, произошедшая во время рождественской недели и очень похожая на смерть Анук Нойе, была просто трагическим совпадением. Никакой связи между двумя несчастными случаями не существовало и не могло существовать… по крайней мере, на этом твердо настаивали месье Пьер Берже и мадам Людингхаузен (3), и в личных беседах с полицией, и устами сотрудников пресс-центра. Накануне весеннего показа прет-а-порте подобный пиар модному дому был совсем ни к чему.

****

На заупокойную мессу пришло много людей, но настоящей толпы, как на похоронах знаменитостей, все же не собралось. Анук Нойе, подававшая большие надежды в мире высокой моды, не успела приобрести статуса звезды. Ни маэстро Ив, ни месье Берже не приехали: прислали своих ассистентов, венок с лентой от имени дома Сен-Лоран и огромную корзину белых лилий, лично от себя. Зато Джонни был здесь — загорелый до черноты после отдыха в тропиках с новой подругой, в наглухо застегнутой кожаной куртке, в черных очках, чтобы изобразить инкогнито, и мрачный, как черная туча. Конечно, его все равно узнавали и втихомолку фотографировали рок-идола. Личное присутствие неверного любовника, явно потрясенного смертью подруги, должно было придать еще больший вес версии о самоубийстве. Жак де Башер тоже приехал. Обычно он не поднимался с постели раньше двух часов пополудни, но ради прощания с Анук, которую искренне любил, преодолел свою лень и нарушил «расписание денди». Кончики его щегольских усов уныло обвисли, черная бабочка, надетая вместо галстука, на тонкой и длинной шее смотрелась элегантно и в то же время жалко. Весь вид Жако говорил об усталости и крайнем недовольстве собой и окружающим миром. Заметив Мато, он холодно кивнул ему и отвернулся, как будто они были едва знакомы, и всего три ночи назад не танцевали как безумные на дискотеке в «Ле Септ», (4) с последующим кутежом до позднего утра. Мато лишь усмехнулся про себя святой убежденности Жако, что все приятели всечасно и повсеместно жаждут его общества, даже на похоронах, и отодвинулся подальше в тень. Он предусмотрительно занял стул поближе к выходу и с краю, чтобы иметь возможность сбежать сразу после мессы, а может, и не дождавшись окончания — и никого при этом не обеспокоить. Служба должна была вот-вот начаться. Темный гроб стоял на помосте перед алтарем, в окружении цветочных ваз и канделябров со свечами, и выглядел нелепым ящиком, внесенным сюда по недоразумению. Мато старался не смотреть на гроб. Ему было больно представлять себе хрупкую Анук с восковым лицом, со сложенными на груди застывшими руками, в тесноте и темноте, под тяжелой крышкой, навеки отделяющей умершего от мира живых. Вообще весь этот фарс ритуальной возни с телом казался клеветой на Вселенную, со множеством обитаемых миров, где не может быть остановлен ни один атом, ни один луч жизненной энергии… Словно подтверждая, что душой наделены не только люди, под потолком ожил орган. Трубный бас пропел первые музыкальные фразы заупокойного гимна; сразу же после «De profundis clamavi ad te, Domine!» (5)затрещал микрофон, и голос распорядителя похорон торжественно провозгласил: — Дорогие братья и сестры во Христе, прошу всех встать! Собравшиеся, не исключая Мато, послушно поднялись со своих мест и развернули брошюры с текстами молитв, которые предстояло сегодня спеть хором. (6) Через несколько минут, когда первый гимн уже закончился, и священник, прочитав текст из Библии, позволил всем сесть, кто-то из опоздавших вошел в церковь и занял место на последнем ряду, тоже с краю — прямо за спиной у Мато. От него пахло дождем, ветром, горьковато-теплым цветущим деревом и черным душистым табаком. Болезненно-знакомый аромат, который Винс на днях учуял своим волшебным носом и пренебрежительно назвал «скучным». «Ооооо, нет, Винс, ты не прав, он ни капельки не скучный!..» — мысленно простонал Мато, чувствуя, что вот-вот заполыхает, как сухостой в жару от случайной искры. Не то чтобы его пугала перспектива сгореть от страсти, но не сейчас, во время траурной мессы… Испытывать подобное в церкви, где отпевали близкую подругу, было равносильно кощунству. Волей-неволей Мато пришлось обратиться к наставлениям Шри Васудева, своего бывшего гуру из группы по йоге. Он старался пореже вспоминать тот период своей жизни, но практики контроля над необузданным сексуальным желанием сейчас пришлись весьма кстати. Два-три глубоких вдоха, задержка дыхания, медленный выдох, еще два-три вдоха — и вот уже он смог в достаточной степени овладеть собой, чтобы обернуться и посмотреть на Тома Бувье без риска превратиться в кучку пепла. Да, внетелесное зрение не подвело Мато, и никакой ошибки не произошло: у него за спиной сидел никто иной, как лейтенант Бувье… Тщательно причесанный, но не прилизанный — такая буйная шевелюра все равно не потерпела бы ни бриолина, ни лака — гладко выбритый, безукоризненно одетый, с учетом печального повода: черный плащ, темно-серый пиджак, рубашка спокойного тона, черный галстук. Если бы Мато не знал со стопроцентной достоверностью, что перед ним офицер криминальной полиции, то мог бы принять Тома за преуспевающего врача, адвоката, или преподавателя с какой-нибудь математической кафедры в Сорбонне. Среди разношерстных знакомых Анук встречались и такие. Молча пялиться на свой предмет, как фанатик на колесницу Джаггернаута (7), было глупо, и Мато заставил себя заговорить: — Знаете, господин лейтенант… еще одна такая случайная встреча — и я решу, что вы меня преследуете! На прекрасном лице Тома не дрогнул ни один мускул, но холод голубых глаз немного смягчила улыбка, промелькнувшая, как солнечный луч: — Напрасно, месье Ореро. Я здесь по делам службы, и наша встреча отнюдь не случайна. — Рад это слышать… — пробормотал Мато и отвернулся. Болтать в разгар мессы, пусть даже с полицейским, было не менее неприлично, чем флиртовать. Тома придвинулся поближе — Мато ощутил его каждой клеткой тела — и прошептал на ухо: — Когда все закончится, не уходите сразу, задержитесь возле церкви. У меня есть к вам несколько вопросов. Не пытайтесь сбежать: я знаю ваш домашний адрес. «Тогда, может быть, не станем терять время, а сразу поедем ко мне, господин лейтенант?» — Мато с трудом удержал на губах дерзкую фразу, и не из страха перед божественным гневом — он давно не верил в подобные вещи — а из боязни все испортить своей поспешностью. Душа его утонула во внезапном счастье, как цветочная поляна в летнем дожде. Шум крови в ушах заглушил остальные звуки: органные вздохи, проникновенные напутствия священника, взволнованные надгробные речи и мелодию любимой песни Анук, зазвучавшей из динамиков в конце службы.

****

Полицейское начальство с набережной Орфевр пребывало в ярости из-за повышенного внимания прессы к пустячному делу о самоубийстве Анук Нойе. Одновременно всплыла уже похороненная было история со смертью другой манекенщицы, Сабины Кляйн. По отдельности каждый случай не выглядел подозрительным — заурядная передозировка снотворного, но если рассматривать их вместе, картина менялась. Обе девушки вели богемный образ жизни, вращались в общем кругу. Обе работали в индустрии моды, участвовали в показах и снимались для журналов. Обе были красивыми длинноногими блондинками, с редким пепельным оттенком волос. Обе постоянно жили в плавучих домах, недалеко от моста Аустерлиц, и там же встретили свою последний час — умерев от одной причины и при сходных обстоятельствах. Судмедэксперты установили, что, прежде чем принять опасное лекарство и заснуть навеки, Анук Нойе, как и Сабина Кляйн, имела незащищенный половой контакт. При этом на телах обеих погибших не было видимых признаков насилия. Свидетелей трагедии не нашлось. Соседи, любовники и друзья, опрошенные в ходе дознания, предъявили алиби на время смерти, однако журналистам хватило фактуры, чтобы сделать определенные выводы и поднять шум. «В течение трех месяцев — две подозрительные смерти манекенщиц из модного дома «Ив Сен-Лоран»! Не слишком ли много для простого совпадения?» — задавались риторическим вопросом криминальные репортеры, и сами давали уверенный ответ: «Нет, это не совпадение! Из компетентного источника стало известно: на охоту вышел серийный убийца! Мотивы маньяка неясны, но почерк уже определен. Красивые белокурые женщины, 25-30 лет, незамужние, живущие в одиночестве вблизи набережных или на реке, едва ли смогут чувствовать себя в безопасности, пока личность преступника не установлена, и он не пойман». Трескучие заголовки в популярных газетах, и под каждым — две-три колонки текста, с леденящими кровь деталями и неизменным обвинением полиции в некомпетентности и равнодушии, раздражали не только уголовный розыск, но и Министерство внутренних дел. Сверху вниз потоком шли директивы и телеграммы, с требованием «любым способом» прекратить шумиху. Красивые молодые женщины в Париже действительно стали умирать чаще обычного, но, по мнению чиновников, печальная статистика говорила скорее о падении нравов, чем о кознях маньяка, выдуманного журналистами! Оперативно-розыскной бригаде, вот уже неделю занимавшейся случаем Анук Нойе, передали настойчивое пожелание дивизионного комиссара: побыстрее завершить предварительное расследование и оформить отчет таким образом, чтобы следственный судья не нашел никаких оснований для возбуждения уголовного дела. (8) Вот тогда особо рьяных писак можно будет схватить за язык и прищучить за клевету на полицию. Старший инспектор Дюпре, с недели на неделю ожидающий повышения и перевода в префектуру, не имел никакого желания заниматься бесполезной работой, с риском получить нагоняй от комиссара, и охотно перевалил «дело вешалки» на плечи того, кто в перспективе мог получить его должность — лейтенанта Бувье. Молодой инспектор, которому вскоре предстояло сдавать завершающий квалификационный экзамен, еще должен был благодарить за возможность поднабраться опыта и проявить себя… Тома принял поручение внешне сдержанно, как обычную розыскную текучку, но в душе возликовал, понимая, что на ближайшее время ему фактически дали карт-бланш. У него по-прежнему не было полномочий производить обыск или арест, однако ничто не препятствовало наблюдать, анализировать, сопоставлять факты и вести любые беседы с людьми из окружения мадемуазель Нойе, в поисках прямых и косвенных доказательств. Событием первоочередной важности, способным многое прояснить и дать богатую пищу для размышлений, Тома посчитал похороны злополучной манекенщицы. Детективное клише о преступнике, появляющемся у гроба своей жертвы, если взглянуть через призму многолетнего сыщицкого опыта, было не таким уж надуманным… Большинство людей нигде не проявляют сущность своего характера столь явственно, как в присутствии зловещей фигуры Смерти. Узнав из газет о месте и времени отпевания Анук, Тома пришел к церкви Сен-Рош задолго для начала церемонии, поднялся по ступеням и встал справа от боковой двери, у каменной балюстрады. Отсюда он прекрасно видел всех, кто приезжал и приходил, видел и слышал то, что происходило снаружи церкви, но мог и заглянуть внутрь, сам же не привлекал лишнего внимания. На шее у него висел фотоаппарат, как у журналиста, а на случай чьего-то избыточного любопытства имелось удостоверение сотрудника редакции «Ле Пуан». Диспозиция оказалась чрезвычайно удобной. В течение получаса Бувье наблюдал, как разыгрывается извечный и безысходный спектакль, где каждому сегодняшнему статисту однажды уготована главная роль. Первыми прибыли его сегодняшние «коллеги» — журналисты, рассредоточились там и сям, выбирая удачные ракурсы для фотосъемки. Из дорогих машин, припаркованных на боковой улице, выходили элегантно одетые мужчины и женщины — несомненно, принадлежащие к сливкам сообщества высокой моды; вот порхнула яркая стайка длинноногих девиц с кукольными личиками — должно быть, подруги мадемуазель Нойе; вот тяжелой походкой, с высоко поднятой головой, опираясь на трость, прошествовала зрелая тучная дама в трауре — родственница или наставница, насчет нее Тома сделал мысленную пометку: проверить. Прямо напротив церкви остановился спортивный автомобиль ярко-синего цвета, из него выпрыгнул загорелый молодой человек в черной куртке, в котором Бувье с огромным удивлением узнал своего любимого певца… Прибытие знаменитости было немедленно замечено и остальными — со всех сторон к Джонни понеслись журналисты и поклонники. Защелкали блицы, замелькали ручки и блокноты, и певец, несмотря на явное недовольство происходящим, все же не сумел полностью уклониться от настырного внимания и дал несколько автографов. Тома для вида тоже пару раз нажал на кнопку фотоаппарата и сделал еще одну отметку на полях своей памяти. Любовная история Анук и Джонни могла представлять для следствия не меньший интерес, чем для бульварной прессы. Следом за Джонни в церковь вошел невзрачный мужчина лет тридцати пяти, с неопрятной прической, жидкими усиками и короткой учительской бородкой; на нем был черный костюм — приличный и хорошо сшитый, но сидящий так дурно, что выглядел взятым напрокат. Потрепанные ботинки тоже когда-то стоили дорого, теперь же им самое место было на блошином рынке. Мужчина прижимал к груди белые гвоздики и безутешно рыдал. «Типичный левак из Университетского квартала! Умная голова, слабые нервы… и до того занят своим духовным миром, что забывает стричься, бриться и чистить обувь!» — с невольной неприязнью подумал Тома. Он вдосталь насмотрелся на подобных типов в мае шестьдесят восьмого, когда еще был гвардейцем правопорядка, и позже, в семьдесят втором, во время профсоюзных митингов и забастовок в Булонь-Бийанкуре. Начитанные и политически подкованные умники, поклонники Ленина, Троцкого и Мао, с отлично подвешенным языком, легко вербовали сторонников в студенческой и рабочей среде. Умело агитировали за борьбу с капитализмом, но ходить на работу каждый день и добросовестно выполнять свои обязанности?.. Нет, на такой подвиг эти говоруны были неспособны. Потому и были удручающе бедными — все как один, а еще завистливыми и злыми. Пророчествовали о мировой пролетарской революции, до хрипоты обличали буржуазное общество, но, требуя его немедленного разрушения, почему-то не рвались переезжать в Китай, на Кубу или в Советский Союз. И уж точно не спешили отказываться от привычных буржуазных благ и достижений европейского технического прогресса. «Надо будет выяснить, что это за тип, в каких отношениях был с умершей… рыдает так, словно потерял жену, но с виду у них общего не больше, чем у крота со стрекозой!» — цинично усмехнулся Тома. Плакальщик с гвоздиками прошел мимо слишком быстро, он не успел сделать фото, но решил, что исправит эту оплошность после мессы. Через пару минут к церкви прибыл катафалк. Снова возникла толкучка и суета: журналисты старались во всех подробностях заснять, как гроб выгружают, передают носильщикам, поднимают по ступеням и вносят в раскрытую центральную дверь. Тома тоже притворялся, что снимает, когда в толпе внезапно мелькнула высокая гибкая фигура в черном тренче, и объектив поймал в кадр знакомое лицо — красивое, слишком красивое для мужчины! — Ты!.. Здесь?.. — пробормотал Тома, хотя с самого начала предполагал возможность такой встречи, и в глубине души надеялся на нее. Матье Ореро, конечно же, не мог пропустить похороны своей подруги, и едва ли подозревал, что за ним наблюдает флик (9), скрывшийся под личиной репортера. Он выглядел очень опечаленным и полностью погруженным в себя; на его лице на сей раз не было и следа косметики, а длинные волосы — безжалостно скручены в тугую косу. Развязный танцовщик из кабаре внезапно стал похож на мужественного индейского вождя… и Тома оказался абсолютно не готов к очередной метаморфозе этого пришельца из коридоров времени. Сердце подскочило к горлу. От горячего удара крови в висках на миг помутилось зрение, и руки ослабели так, что едва не выронили камеру. В довершение позора, мучительно напрягся член и заболело в паху. Наваждение, которое Тома считал побежденным, снова явило свою силу: на несколько мгновений он позабыл свое имя, должность — и зачем вообще пришел сюда, к церкви Сен-Рош… Привалился к стене и жадно глотал пьяный мартовский воздух, вперемешку с каплями мелкого дождя.

****

Улица Пирамид, 10 Кофейня «Ротонда Сент-Оноре» После мессы Мато не пытался сбежать. Вместо того, чтобы присоединиться к процессии, провожающей гроб к месту последнего упокоения, он подошел к Бувье, который ждал его у церкви, и проговорил тихо, с видом полной покорности: — Я к твоим услугам… Звучало это до предела двусмысленно, но на сей раз Тома не удалось застать врасплох: — Погода слишком сырая, а вопрос слишком важный, чтобы обсуждать его на улице. Давай зайдем выпить по глоточку. Поговорим под крышей. — Давай… — Мато чуть склонил голову и понизил голос: — Может, сделаем то и другое под моей крышей? Пятнадцать минут на такси или полчаса в подземке. — Нет. Здесь бистро в двух шагах. — Тома опять показалось, что его сунули в кипяток, но надеялся, что контролирует голос и выражение лица. — Ооооо, ради всех богов!.. Ну почему ты такой зануда? — Следи за языком. — Ладно, как скажешь. За стаканчиком Сен Рафаэля допрос пройдет веселей, чем в участке. — Никакого допроса. Это обычная беседа. (10) — А после нее ты меня арестуешь? «Если ты настаиваешь…» — чуть было не ответил Тома, но вовремя прикусил язык. Помолчал пару секунд и проговорил предельно сухо: — Оставь при себе свои фантазии. Просто честно ответь на мои вопросы, вот и все, что от тебя пока требуется. Мато бросил на него жаркий взгляд и выкатил неожиданное условие: — Насчет Анук я уже рассказал все, что знаю… но так и быть, отвечу на все твои вопросы, хоть на целую сотню, если ты потом ответишь на один-единственный мой. — Не торгуйся со мной! — предостерег Тома, и на сей раз добился повиновения. Они прошли по улице метров сто, рядом, как приятели, но не касались друг друга даже рукавами плащей. В бистро выбрали столик возле окна, сели и заказали аперитив. Официант поинтересовался, будут ли оба месье что-нибудь есть или ограничатся напитками; услышав неопределенное «решим позже», сжал губы в куриную гузку, отошел от столика и пробурчал под нос что-то вроде: «Как же вы достали…» Он не добавил — «педики», но несказанное все равно повисло в воздухе, как запах подгоревшей еды. Мато и бровью не повел, похоже, для него такие любезности были не в диковинку, но для лейтенанта криминальной полиции Бувье это был новый опыт. Ощущения ему не понравились. Прежде чем он заново собрался с мыслями и вспомнил первый вопрос из своего списка, в него полетел сердитый упрек: — Ты не дал мне попрощаться с Анук. Из-за тебя я не поехал в крематорий… — В таком случае тебе следует меня поблагодарить, — Бувье вроде бы не собирался оправдываться за то, что, делая свою работу, нарушил чужие планы, но все-таки счел нужным смягчить тон: — Это ведь совсем не то место, где приятно бывать, верно? — Да, если честно, я совсем не горю желанием там оказаться. Ни сегодня, ни вообще… — Мато усмехнулся над невольным мрачным каламбуром, понадежней укутал горло черным шерстяным шарфом и посмотрел Тома прямо в глаза: — Сидеть тут в тепле, да еще в твоем обществе, куда приятнее! — Несмотря на то, что я — невозможный зануда? — пересохшие губы Бувье сами собой произнесли провокационную фразу, и его визави поймал мяч на лету: — Не будь к себе так строг… Видал я куда больших зануд! А ещё ты очень элегантно смотришься для… репортера! Бувье снова не нашелся с ответом. Его беспокоило, что встреча все больше походит на свидание, но вернуть общение в деловое русло было нерешаемой задачей, пока они сидели так близко. Аромат диковинных тропических цветов снова дразнил чувственность, пробуждал запретные мысли и усиливал совершенно определенное желание… Голос внутреннего полицейского, обычно стоявшего на страже добронравия лейтенанта Бувье, почему-то молчал. Тома старался пореже смотреть на Мато, но искушение было слишком сильно. Он смотрел, смотрел жадно — и любовался лицом идеальной лепки, совершенством надбровных дуг и затягивающей, как омут, глубиной черных глаз. Примечания: 1. Риган Макнил — одержимая дьяволом героиня романа «Экзорцист», вышедшего в 1971 году, и фильма «Изгоняющий дьявола», снятого двумя годами позже. Оба произведения стали культовыми и оставили заметный след в мировой культуре 20 века. 2. Авеню Марсо, 5 — по этому адресу с 1974 года находился модный дом «Ив Сен-Лоран», после переезда с улицы Спонтини, 30 бис. 3. Пьер Берже — фактический основатель и генеральный директор модного дома «Ив Сен-Лоран», возлюбленный и компаньон Сен-Лорана на протяжении всей жизни, в последующем — муж. Елена Людингхаузен была директором дом моды с 1971 по 2000 годы. 4. «Ле Септ» («Семерка») — один из первых легальных гей-клубов Парижа, открытый на улице Сент-Анн в Латинском квартале. Функционировал не просто как место съема, здесь был ресторан и превосходный танцпол, а также работали знаменитые ди-джеи. Культовое место богемы 70-х. 5. De profundis — «Из глубины взываю к тебе, Господи!» — начало покаянного псалма. Читается над умирающими и входит в состав заупокойной службы у католиков. 6. Такие брошюры во французских храмах обычно раздаются перед началом мессы, не только заупокойной. 7.Джаггернаут — искаж. санскр. Джаганнатх, буквально — владыка мира — одно из воплощений индуистского бога Вишну, а также одно из имен Кришны. Джаггернаутом также называлась колесница, перевозившая статую Вишну на религиозных праздниках; фанатичные верующие бросались под колеса, чтобы расстаться с жизнью. Термин также используется для описания проявления слепой непреклонной силы; для указания на кого-то, кто неудержимо идёт напролом. 8. В отличие от российской системы права, во Франции уголовное дело возбуждается не сразу, по заявлению или факту происшествия, а только после проведения дознания и завершения предварительного расследования. На этой стадии полиция существенно ограничена в своих полномочиях. 9. Флик — жаргонное название полицейских во Франции, чуть грубее, чем «коп» в Америке, наиболее близко к русскому «мент». 10. Официальный допрос, по всей процедуре, действительно может проводиться только после возбуждения уголовного дела, по представлению следственного судьи. Все, что полицейские делают до этого, в ходе предварительного расследования, носит характер «опросов» и «бесед».