Зима покидает Париж

ГЛАВА 42. Цветы апельсина

Цветами апельсина вдруг дохнула Параны прохлада.

Мои цветы. Я ухожу. Удерживать меня не надо.

Меня позвали берега, они всегда мне были рады,

и я на взморье поселюсь. Удерживать меня не надо.

Я помню: море там, вон там среди деревьев шло по саду.

И шла любовь… Я ухожу. Удерживать меня не надо.

(Рафаэль Альберти)

27 июля 1974 года Париж, авеню Анри Мартена, 71 Мэрия 16 округа На регистрацию брака Тома Бувье и Дезире Лафон пригласили только ближний круг обоих семейств — человек пятьдесят. В назначенный день и час приглашенные в нетерпении столпились у входа в мэрию. Церемония должна была вот-вот начаться, а пока что гости весело болтали между собой и наперебой восхищались невестой. Дези краснела и несколько смущенно принимала заслуженные комплименты. Она и в самом деле выглядела очаровательной и невинной, как белая лилия. Свадебное платье в стиле ампир, нежнейшего кремового оттенка, затканное по корсажу серебряным цветочным узором, с легкой свободной юбкой и длинным шлейфом, шло ей необычайно. Венок флёрдоранжа, лежащий поверх пышных локонов, подчеркивал юную прелесть девического лица, и в то же время искусно отвлекал внимание от прозрачной бледности и теней под глазами. Полностью замаскировать эти тени не удалось даже сдвоенными усилиями матерей невесты и жениха; в утешение мадам Бувье преподнесла будущей снохе тончайшую вуаль из брюссельского кружева, так что подвенечный наряд стал законченным совершенством. Тома стоял чуть поодаль, в сугубо мужском окружении — отца, тестя и двоих свидетелей, в лице Виктора Дюшана и Дени Дюпре. Со стороны вся их компания выглядела солидной, внушительной и веселой, как и положено на свадьбе, однако Тома чувствовал себя арестантом, под надзором тюремного конвоя. В определенном смысле это было правдой… если бы он вдруг передумал, никто не дал бы ему шанса сбежать в последний момент. Само собой, «конвою» не стоило всерьез тревожиться. Тома давно принял неизбежное и не помышлял о побеге. Держал подобающую осанку и готовился пройти весь путь до конца, чтобы дать Дези свою фамилию, а ребенку, которого она носила вот уже четыре месяца — возможность родиться в законном браке. Во всем этом не было ни капли геройства, никакого особого благородства. В глубине души Тома знал, что женится на Дези вовсе не ради общего ребенка, но ради своего обожаемого тайного любовника, каким бы безумным ни выглядел такой мотив.

****

По канонам адюльтера, Мато следовало сходить с ума от ревности и всеми силами стараться расстроить бракосочетание, но нет — Мато не ревновал. Или, по крайней мере, виртуозно скрывал сердечную боль. Все дни, остававшиеся до свадьбы, на каждом свидании, он жарко целовал Тома — и тут же с не меньшим жаром убеждал не наносить женщине смертельной обиды. Умолял не отвергать отцовский долг, чтобы не вызвать гнева богов и не создать себе плохой кармы, которая созревает быстро — и бьет наотмашь… Тома было что возразить, но у него язык не поворачивался признаться, что он не верит в эзотерический бред индийских мудрецов, и считает все разговоры про «гнев богов» обычным самовнушением. Мато от такого вольнодумства расстроился бы до слез, а ему после смерти отца, предательства Винса и всех перенесенных мучений сполна хватало переживаний. К тому же, после эффектного появления Тома в клинике «Розовые сосны», во главе маленького отряда, Мато искренне считал себя принцем, спасенным из плена, а своего возлюбленного — рыцарем в сияющих доспехах. Тома не смог устоять перед искушением и поддавался приятной иллюзии, что он такой и есть. Пятнать доспехи недостойным поступком теперь уж точно было нельзя. Работа тоже не отпускала и не давала расслабиться. Начальство объявило розыск террористов, сумевших навести ужас на беспечный летний Париж, приоритетной задачей всех полицейских департаментов. Тома обещал Мато, что непременно первым найдет и арестует того, кто устроил взрыв в кафе, убивший Кристиана Вайана и едва не погубивший Долли… а Мато, вопреки своей обычной кротости, мрачно сказал, что будет помогать ему во всем: — Считай, что я теперь твой личный агент, готовый работать без всякого жалованья! За одну только идею, как самый настоящий марксист! На уровне логики и здравого смысла Тома не смог ничего противопоставить горю осиротевшего сына — оставалось полагаться на чувства и закон сердца. Это было непривычно, тревожно, но добавило расследованию свирепого азарта… Он, как первобытный охотник, пробирался сквозь джунгли, преследуя по пятам стаю опасных и кровожадных хищников, и Мато, подобно шаману, понимающему язык духов, был его проводником, его глазами и ушами. В свободные минуты, при малейшей возможности, они падали друг другу в объятия и одурманивались страстью, как опиумом, до последнего предела… это помогало не сойти с ума, но не могло остановить время.

****

День свадьбы неумолимо приближался, и вот, наконец, наступил. Незримые рыцарские латы оказались слишком тяжелы для жениха. Тома задыхался в парадном костюме, галстук сжимал горло как палаческая петля. Особенно бесила дурацкая бутоньерка в петлице. Изящный пустячок, безделушка, казалась не данью свадебной традиции, а символом женского коварства; но Тома не имел права избавиться от нее: бутоньерку подарила невеста. Вручая ему белую розу в свертке гладких зеленых лепестков, в окружении каких-то мелких беловато-голубых цветочков, Дези опустила глаза и попросила с притворной кротостью: — Доставь мне удовольствие, пожалуйста, надень ее на церемонию… так я легче смогу представить, что у нас — настоящая свадьба, а не вынужденный брак, и что мой жених меня любит! Тома принял подарок и заставил себя улыбнуться, но до боли прикусил нижнюю губу, чтобы не сказать Дези ничего по-настоящему обидного. Она заслуживала лишь безусловного почтения, как любая женщина, и бережного отношения, как будущая мать… но необходимость публично играть в игру «Счастливые новобрачные», натужно изображать радость, в то время как сердце и мысли занимало совсем иное, вызывала желчную горечь во рту и приступы тошноты. Отец положил руку на плечо Тома и сочувственно прошептал: — Ничего, сынок… Это пройдет! В тот день, когда я женился на твоей матери, тоже нервничал и дрожал, как мальчишка! — Да, я помню. Ты сто раз об этом рассказывал, — сдержанно ответил Тома и отстранился, с трудом подавив желание грубо сбросить с плеча сухие отцовские пальцы… никогда прежде Даниэль Бувье не вызывал в своем родном сыне настолько острой отчужденности, и от этого становилось еще больнее. Мигрень неуклюже ворочалась под крышкой черепа и время от времени принималась сверлить то левый, то правый висок. В такие моменты Тома начинал мечтать о гильотине. Он проклинал себя за то, что уступил Дези и вставшим на ее сторону родителям, и согласился ломать комедию с настоящей свадьбой. Посетить мэрию и поставить подписи на документах можно было без всякой помпы, без лишних глаз и ушей, но Дези хотела флёрдоранж, платье, лимузин и путешествие в Довиль на «медовый уик-энд»! А родственники с обеих сторон рассчитывали не только на аперитив после регистрации, но и на богатый свадебный ужин. Тома надеялся избежать хотя бы поездки в Довиль, но мать схитрила и поставила его перед фактом — заранее оплатила номер для новобрачных в лучшем отеле с казино, и преподнесла конверт с ваучером в качестве свадебного подарка… После этого щедрого жеста только деревянный чурбан продолжил бы твердить, что не может уехать из Парижа на целых два дня; отвергнуть бутоньерку невесты было просто негалантно, благословение матери — немыслимо.

****

Окружной мэр никуда не торопился. Долго и нудно перечислял статьи брачного законодательства, имена молодоженов и родителей молодоженов, профессии и род занятий, затем столь же обстоятельно разъяснял будущим мужу и жене права и обязанности, связанные с супружеским союзом, под конец поинтересовался, не имеет ли кто возражений против брака гражданина Бувье с гражданкой Лафон (1) — и обвел строгим взглядом всех присутствующих в зале… Тома знал, что никаких возражений не последует, что все документы давным-давно проверены, нужные печати проставлены, и вопрос мэра — пустая формальность… но все-таки позволил себе ярко представить, как поперхнулся бы этот важный чиновник в трехцветной перевязи, как вытянулись бы лица родителей и гостей, если бы в зале внезапно появился Мато, прекрасный, как юный альв, и громко сказал бы своим звучным и мягким голосом: — Я возражаю! Тома Бувье принадлежит мне! Мечта была глупой, совсем мальчишеской и неосуществимой. Тома покраснел и смущенно усмехнулся сам над собой, и вышло еще глупее, потому что мэр как раз провозгласил: — Именем Французской Республики, объявляю вас мужем и женой! — и пришлось целовать Дези, принимать поздравления и совершать прочие бессмысленные действия, обязательные для семейных торжеств. — Попался!.. — шепнула ему Дези из-под вуали, он же в ответ только слегка развел руками: возразить было нечего. Он действительно попался, и по крайней мере до рождения ребенка почти не имел свободы для маневра. Полицейский опыт подсказывал, что в недалеком будущем проблем станет еще больше. Молодая жена Тома, успевшая крепко сдружиться с его матушкой, наверняка испробует все способы, чтобы укрепить свой новый статус законной супруги, а значит, запланированный развод из рутинной процедуры может превратится в прохождение девяти кругов ада… Тома понимал, что за освобождение от брачных уз придется заплатить высокую цену, но не собирался отступать. Райский остров, утопающий в белоснежных цветах и сладких ароматах, под сенью зеленых гор, посреди лазурного океана, манил и звал, обещая небывалое счастье рядом с прекрасным возлюбленным, единственным на всю жизнь… однако время свидания с Таити еще не пришло. Прежде чем любовь вступит в свои права, надлежало закрыть счеты со смертью. Найти и обезвредить одну из ячеек террористического интернационала, раскинувшего щупальца по всей Европе, пока та благодушествовала, словно богатая старуха на курорте, и упорно не желала замечать опасность. Банда каких-то «коммандос», по сути — горстка вконец обнаглевшего левацкого отребья, под видом борьбы за «свободу угнетенных классов», занималась грабежами и жестокими убийствами, устраивала взрывы и нападения прямо в центре Парижа, и словно смеялась над незадачливыми преследователями. Тома много размышлял о них, анализировал все, что удалось выяснить и собрать за несколько месяцев, начиная с «дела фарфоровых кукол»; он старался быть объективным и ставить на паузу мотив личной мести, но в глубине души знал, что станет тем самым камнем на дороге, о который рано или поздно споткнутся зарвавшиеся негодяи. Это было последнее дело в его полицейской карьере. Последнее — но самое важное.

****

Шестнадцатью днями ранее 11 июля 1974 года Гут д’Ор, бульвар де Рошешуа, 124 Бистро «Ла Кантин де ла Сигаль» — Я што-то не понимаю, чеффо ты от меня хочешь! — заявила Магда, уминая второй подряд бифштекс с кровью, вместе с большой горкой жареной в масле картошки. — Я тепе уше сказала, што единолично не принимаю таких решений… — Я хочу, чтобы ты поговорила обо мне со своими товарищами, — терпеливо повторил Мато и подлил ей пива. — Сказала им, что я готов работать на вас. — Бешплатно? Просто за идею? — Не совсем, но деньги мне не нужны. — А што тепе тогда нужно? — Хочу отомстить одному типу, но своими руками мне до него не дотянуться. Он слишком известный и богатый… Предлагаю равный обмен: вы поможете мне, а я — вам. — Ты, кашется, пересмотрел фильмов про ганстерофф, мой труг… у тепя голоффа забита буржуазным дерьмом. Мы не наемные упийцы, мы никоффо не караем просто из мести, или потому что попросит фот такой красаффчик, как ты… Фсе акции устрашения строго согласофаны комитетом, и потчиняются реффолюционной целесообразности! — Я знаю. Карлос мне давал читать ваш манифест… но поверь, Винсент вполне заслужил наказание. — Чем ше это, кроме того, что принадлешит к эксплуататорскому классу? Не заплатил тепе за танец шифота? — Нет, мне он как раз платил сполна… но зато своих работников держит в черном теле, штрафует за каждый чих, заставляет работать без выходных, а любого, кто пытается с ним спорить, вышвыривает за дверь без лишних разговоров. — Ну так фсе дельцы такие… — А еще он ненавидит коммунистов, увольняет людей за политические взгляды, считает всех арабов грязными свиньями, поддерживает Израиль и спонсирует сионистскую газету. Полагаю, этого достаточно, чтобы включить его в список вашей следующей акции устрашения. (2) — Мошет быть, мошет быть и включим… если дашь более точные сведения и смошешь подтвердить свои слоффа. — Смогу, но не раньше, чем ты поговоришь со своими, чтобы меня приняли в ячейку. Хотя бы на испытательный срок. Магда прищурилась, оглядела Мато справа и слева, как будто снимала мерку, и фыркнула: — Какой же ты неугомонный! Погофорить я могу, хоть зафтра, но фряд ли твою кандидатуру одобрят. — Почему? Вам же по-прежнему нужен связной в Ситэ, а с Розовым Лораном и его компанией я знаком гораздо ближе, чем покойный Карлос. Мне даже легче будет собирать деньги для ваших парижских проектов… И свой человек в «Аннапурне» тоже не помешает, вам ведь по-прежнему нужна точка в тринадцатом округе. — Связной нам нушшен, ферно, но только не такой, как ты! — Чем же я настолько плох? — Ты не боец, не солдат. Фарфоровая куколка… Бесполезная игрушка. От тепя фсе равно не пудет никакого толка. Мато решительно возразил: — Нет, будет толк! Карлос использовал меня вслепую, и я неплохо справлялся. Я был вам очень полезен, разве не так? — Да, пошшалуй, но ты тогда ничего не знал, а потом еще и наффел на Карлоса сффоего полицая. — Я навел? Наоборот, я первым предупредил Карлоса, что им интересуется полиция! Он сам виноват, что не придал этому значения, да еще вообразил, что у меня с тем фликом роман, а следом за ним и ты! — Хммм… — Магда придвинула к себе другую тарелку и принялась за куриные крылья в соусе табаско. — А у теппя, значит, никакого романа с ним и не было, отно сплошное насилие, бетный ты несчастный шопочник… — Обзывайся сколько угодно, мне не привыкать, — вздохнул Мато. — Но я тебе рассказывал еще раньше, когда ты меня поймала в кабаре Мишу, что с тем фликом я не по своей воле, так что не могу особо влиять на его решения. Он меня шантажнул еще на первом допросе и после держал на крючке… хотел с моей помощью добраться сперва до Карлоса, ну а потом уж и до вашей группы. Откуда, по-твоему, я узнал о вашей справедливой борьбе?.. Он же мне и рассказал, только расписывал, что вы — ужасные преступники, убийцы, грабители, только и думаете, как навредить честным гражданам! — А ты ему, значит, не верил… и внезапно так проникся нашими идеями, что хочешь помогать не словом, а делом? Готофф стать связным группы? — Именно так. Хочу быть полезным. Потому и прошу тебя поговорить с товарищами! — Мато улыбнулся и медленно склонил голову набок. Солнечные лучи играли в его волосах, и Магда, не особенно таясь, любовалась их шелковистым блеском. Протянула руку, нахально ухватилась за длинную прядь и промурлыкала: — Какой ше ты фсе-таки странный, красаффчик! — Что странного в желании перестать быть театральной раскрашенной шлюхой… и заняться настоящим, достойным делом? Помогать одним в справедливой борьбе — и наказывать тех, кто этого заслуживает. — Эх, Мато! — Магда покачала головой, вернулась к еде и продолжила рассуждать с набитым ртом: — Я понимаю, Карлос — он пыл чокнутый, хоть и умный, и считал как счетная машинка… У него пыли кое-какие амбиции, он мечтал ффернуться в университет, учить и агитировать стутентов, ну а еще ему нушшны пыли белобрысые деффицы и теньги на деффиц… Тебе ше ничего такого не надо, ты ф политике ничего не понимаешь, и деффицами не интересуешься, уж я-то знаю! Зачем тебе лезть ф настоящую революционную борьбу, в этакое пекло? Мато снова вздохнул, но не промедлил с ответом ни одной лишней секунды — и его вдохновенная речь сделала бы честь любому профсоюзному агитатору: — Знаешь, я ведь совсем не такой дурачок, каким кажусь… у меня тоже есть мысли, и я в своей жизни прочел чуть побольше книг, чем азбука и Закон Божий! Я не слепой и вижу, что творится вокруг… В газетах, по телевизору все время твердят о равенстве, о законности, о справедливости для всех… на деле же ни равенства, ни законности, ни справедливости! Во власти одна кучка мерзавцев сменила другую, вот и весь ваш «красный май»… Богатые купаются в роскоши, бедняки подыхают с голоду, священники врут про загробную жизнь, а в этой жизни предлагают потерпеть! И никакие «парламентские методы борьбы» ничего не изменят, все это чушь для легковерных дурачков! Городская герилья (3) — вот единственный путь, вот высшая справедливость! — Хм, вижу, покойный Карлос не тратил времени даром, и в самом деле агитировал тебя! И даже кое-что сумел разъяснить! — удивилась Магда. — Именно так. — Похвально, но ты потумай, потумай как следует, прежде чем настаивать на своем! — Пока что я прошу тебя просто поговорить с товарищами… — Погоффорить я погоффорю, но федь тороги назат не будет! Оступишься, струсишь, не исполнишь приказа, станешь предателем — и фсе, пощады не жди! Судим мы быстрее, чем французское буржуазное правосудие, а казним еще скорее… — Не старайся напрасно. Тебе меня не напугать. — Я не пугаю, а предупрешшдаю. — Это уже десятое предупреждение. Хватило бы и одного. — Ну а што же тффой флик? Как так фышло, что он тепя отпустил на фолю? Мато равнодушно пожал плечами: — Да откуда я знаю, что у него в голове? Наверное, я просто стал для него балластом, перестал приносить ощутимую пользу, вот он и списал меня со счетов. Все флики в сущности одинаковы, настырные, злобные и тупые твари, ищущие только свою выгоду. — Поясни потробнее, о чем это ты толкуешь… — Пожалуйста. Мне незачем скрывать. Когда мой гнусный папаша, с помощью того самого богатого типа, с которым я хочу рассчитаться по полной программе, упекли меня в сумасшедший дом, я сдуру надеялся, что этот полицай как-то вступится. Возможности у него были, поверь! А он бросил меня на произвол судьбы, оставил гнить в вонючей дурке… просто забыл о моем существовании — и все, ни человека, ни проблемы. — Убедительно… — процедила Магда. — Та, ты праф, все они, полицаи и буржуазные прихвостни, мазаны одним миром… только опять не сшодится: ешли он остаффил тепя гнить в дурке, как же ты теперь сидишь здесь со мной, такой красиффый, как цфеток апельсина, и строишь планы мести? — О, тут уж спасибо судьбе и ее неведомым силам! — усмехнулся Мато. — Мой папаша внезапно и очень вовремя сыграл в ящик, перестал платить за дурку, так что у них не было интереса держать меня там задаром. Отпустили на папочкины похороны и помахали вслед кружевным платочком… Магда пригнулась, в рысьих глазах мелькнула искра жадного азарта: — Вот што! Тффой фатер умер? — Да, умер. Сдох. Протянул ноги. Дал дуба. И, надеюсь, попал в свой любимый Ад, в тот самый котел, которым грозил мне со школьных лет… — Значит, ты теперь погатый наследник? — Не то чтобы очень уж богатый, но по крайней мере, семейный банковский счет и целых две квартиры, не говоря уж о загородном доме, скоро будут в моем полном распоряжении. — Когта ше точно? — Нотариусы все тянут без конца, но мне уже кое-что перепало, а все остальное имущество я получу никак не позднее Рождества! — Гут… зер гут… Мато с улыбкой протянул Магде раскрытую ладонь и уточнил: — Теперь ты убедилась, товарищ, что я и в самом деле могу быть очень полезен вашему делу? — Фполне… мошешь радоваться: я сегодня же поговорю о тебе с Рамиресом. — А когда сообщишь решение? — Не беспокойся. Ты скоро о нем узнаешь. Примечания: 1. С точки зрения французского законодательства, все дамы и месье — прежде всего гражданки и граждане. 2. Это не фантазии автора, а реалии 1970-х. Мотивами террористических акций в Париже, в том числе против предпринимателей и журналистов, была именно «сионисткая позиция» и поддержка политики Израиля. Еврейское происхождение само по себе тоже могло сделать человека кандидатом на устранение, особенно если при этом он был богат и влиятелен. В частности, 30 декабря 1973 года террорист Карлос Рамирес Санчес предпринял неудачную попытку покушения на Джозефа Эдварда Шиффа, президента компании Marks & Spencer и почётного вице-президента Британской сионистской федерации. 3 августа 1974 года представители той же террористической ячейки организовали в Париже взрывы рядом с четырьмя новостными агентствами, симпатизировавшими в своих публикациях Израилю. 3. Городская герилья — совокупность тактических наработок и способов ведения партизанской войны с заведомо превосходящими силами противника в городских условиях.Термин введён бразильским революционером Карлосом Маригеллой в конце 1960-х. Методы городской герильи во многом основаны на книге Эрнесто Че Гевары «Партизанская война».