Зима покидает Париж

ГЛАВА 49. Зима покидает Париж Тома стоял босиком на теплом белом песке, по щиколотку в пенной лазури, но вместо того, чтобы любоваться отражением безмятежного неба в магнетической глубине океана, смотрел на берег. Пейзаж казался частицей Эдема, однажды потерянного и вновь подаренного людям на благословенном острове. Вдоль узкой линии пляжа росла гряда пальм, а сразу за ней начинался и круто уходил вверх большой живописный холм, под золотым водопадом солнечного света. Склоны его утопали в буйной тропической зелени и ярких цветах. В самом сердце этих прибрежных джунглей таилась жемчужина: просторный и легкий деревянный дом с соломенной крышей, подобный жилищу феи. Покоясь на высоких сваях, он как будто парил в ароматном прогретом воздухе, в окружении пальм, манговых деревьев и карибских сосен, кустов имбиря, гардении и жасмина, сверху донизу оплетенный орхидеями и ванилью. На балконе стояла молодая женщина необычайной красоты, золотисто-смуглая, с длинными черными волосами, гладкими и блестящими, как дорогой шелк, украшенными белоснежными цветами тиаре. На ней было голубое платье. На руках она держала малыша, на вид не старше двух лет, и нежно прижимала его к груди. Красавица осыпала поцелуями черноволосую макушку и личико сына, такое же золотисто-смуглое, как у нее самой, о чем-то нежно ворковала с ним, а он заливался беспечным смехом, каким смеются только любимые и абсолютно счастливые дети. Тома стоял как вкопанный и благоговейно созерцал почти библейскую картину, не в силах отвести повлажневших глаз от матери и ребенка… сердце трепетало в груди, словно крылья бабочки, и шум крови в ушах заглушал раскатистое урчание прибоя и все остальные звуки побережья. Тем временем на балконе появился мужчина. Он тоже был молод и красив, высок и строен, а одет — только в джинсы с широким армейским ремнем. На загорелой шее блестела золотая цепочка с кельтским крестом. Мужчина крепко обнял свою женщину, что-то тихо сказал ей, заставив покраснеть и заулыбаться… поцеловал малыша и сам взял его на руки, а молодая красавица прижалась к нему сбоку и спрятала лицо на мускулистой груди. Идиллия казалась отсветом Вечности на лике Божества, но продлилась недолго. Потемнело. Солнце нырнуло в сгустившиеся тучи. В отдалении пророкотал гром. Тихая песня ветра перешла в резкий предупреждающий свист… Женщина очнулась от сладких грез, тревожно огляделась, выхватила ребенка из мужских рук и поспешила в дом — скрыться от близкой бури. Мужчина проводил нежным взглядом жену и сына, но сам не последовал за ними. Похоже, буря его нисколько не пугала. Он остался стоять у балконных перил и смотреть вниз, на пляж, все больше заливаемый пенящейся водой. Тома наконец-то узнал его. «Боже праведный! Это же… Кристиан! Кристиан Вайан! Но как же так?..» — он едва успел удивиться, что отец Мато не просто жив, но и стал по меньшей мере на двадцать лет моложе — потому что Кристиан заговорил с ним. Расстояние и шум океана не смогли заглушить гневные слова, полные цикутной горечи: — Это все из-за тебя, Тома Бувье! Ты — единственный виновник всех его несчастий! От тебя одни беды! Мато еще рано приходить сюда… Ты тоже не должен быть здесь, живым здесь не место! — Живым?.. но… почему… — Почему ты не поехал с ним в аэропорт? Смерть моего сына будет на твоей совести! Небо над головой треснуло, порвалось, как цветная бумага, в прорези хлынула жидкая чернота. Океан низко заревел, нарастающий гул нестерпимо бил по ушам, но скрыться от него было негде. Огромная волна взметнулась до неба — и обрушилась тоннами горько-соленой воды, мириадами брызг, превратила воздух в плотную взвесь, непригодную для дыхания, холодную, как сама смерть. Только тогда Тома понял, что спит и видит сон, и… …и проснулся на незастеленом диване, взмокший, в ознобе, с бешено бьющимся сердцем. В квартире было пусто и тихо, но за окном шумел утренний Париж и продолжал идти сильный дождь. В ушах по-прежнему звучал укоряющий, гневный голос Кристиана Вайана: «Смерть моего сына будет на твоей совести!» — Смерть?.. снова смерть… Что все это значит? — пробормотал Тома, обращаясь то ли к призраку, то ли к собственному рассудку, что вздумал шутить с ними скверные шутки. Кошмар закончился, «Мато! Мой Мато! Ты едва уехал, а я уже с ума сошел окончательно… не могу забыть о тебе даже во сне… был сейчас на Таити и видел тебя маленьким, с мамой и папой… о, это было так чудесно… словно в раю… ” Он стер со лба холодный пот, вскочил и начал лихорадочно приводить себя в порядок; и пока тело действовало автоматически, заученными движениями, рассудок пытался собрать хаотические образы из сна в более-менее логичную схему. «Мне очень редко снятся кошмары, разве что с похмелья, но спать я лег сегодня совершенно трезвым… С чего вдруг мне явился покойный отец Мато, со своими проклятиями и зловещими пророчествами?.. Я ведь не женщина, чтобы верить в гороскопы и предсказания!..» «А я верю в них, джанам…» — отчетливо прозвучал в сознании голос Мато, такой же печальный и тихий, как в последние минуты перед расставанием. «Я помню, мой Летающий Цветок!.. Твой мир полон мистики и волшебства, потому что ты и сам оттуда, из волшебной страны грез…» Бритва в руке дрогнула, на подбородке остался порез. Тома чертыхнулся, нанес на ранку лосьон, и боль от поврежденной кожи окончательно вернула его в реальность: «Ладно, я что-то читал про символы бессознательного, я согласен подумать над этим всерьез. Мой сон был очень хорошим поначалу, а потом — испортилась погода. И человек, которого уже нет в живых, укорял меня, что я не проводил Мато в аэропорт. Отец Мато при жизни работал в аэропорту, он был авиадиспетчером. Ну так и что это может означать? Самолет!.. Сегодня плохая погода, дождь, полоса скользкая — самолет может разбиться на взлете…» — по спине снова пополз ледяной озноб, и снова Тома заставил себя успокоиться и мыслить логически: «Чушь! Они всегда отменяют полеты в плохую погоду!.. Тем более, рейс в Нью-Йорк!.. Аааааа, вот что, значит, ты еще не улетел! Рейс задержан, ты просто сидишь в аэропорту и ждешь… какая же опасность грозит тебе, где я ошибся в своих расчетах!.. Ты не захотел еще раз прощаться со мной в присутствии Винса, как обычно, не захотел «портить мою репутацию» — вот я и поддался, как дурак отпустил тебя одного!.. Нет, Мато, так дело не пойдет! Твой отец совершенно прав! Я должен немедленно ехать и убедиться, что с тобой все в порядке, и проводить до самого трапа! И черт возьми, я вообще больше не буду спать, ни часа, ни минуты, пока не узнаю, что твой чертов рейс приземлился благополучно в чертовом Нью-Йорке!»

****

Мир за окнами превратился в сплошной дождь и туман. Серая холодная взвесь проникла под кожу и затопила сознание. Мато обычно легко ставил заслоны унынию и с позором прогонял ракшасов, слетевшихся на запах человеческого горя, но только не сейчас, в точке пересечения туманного будущего с печальным настоящим. Шри Васудев не зря говорил, что аэропорты, рынки и пляжи — не место для медитаций. Мато снова должен был признать правоту учителя — все же до того, как мрак безумия поглотил его разум, превратив из благотворителя в убийцу, Васудев успел сделать много добра и дать много мудрых советов… Один из советов касался Другого места: любого, на выбор, личного райского уголка во Вселенной, куда можно было перенестись сознанием в любой момент, что бы ни происходило снаружи, с грубой оболочкой из плоти. Мато помнил об этом. Он хотел, очень хотел оказаться в Другом месте — на острове посреди океана, на золотистом песке, среди цветущей гардении и жасмина, в окружении карибских сосен, олеандров, тамариндов и пальм, вблизи аквамариново-жемчужной полосы прилива, и обниматься с Тома в потоках солнечного света — но ничего не получалось. Реальность не отпускала, не позволяла нырнуть в мечты и видения, как в теплое море. Здесь, в этой реальности, были дождь и туман, металл и стекло, сотни нервных людей с чемоданами и сумками, запах сигарет и жженого кофе, эпилептическое мерцание табло, механические голоса в динамиках и рутинные объявления о рейсах: приземлился, вылетает, задерживается… Метеосводка была не слишком приятной для путешественников, намеренных пересечь Атлантику: по сравнению с ночью погода прояснилась, но все еще дул сильный боковой ветер. Рейс в Нью-Йорк в последний момент отложили на два часа, с дежурной ремаркой: «Время вылета будет уточнено позже». Пассажирам, не планирующим покидать аэропорт, предложили пройти в зал ожидания, где можно было получить то ли «утешительные бесплатные напитки», то ли «уродские бесполезные пытки». Мато не вслушивался в бормотание диктора. Ему сполна хватало и болтовни Винса. «Кантри-бой» трещал над ухом без умолку, как сумасшедший попугай — последними словами ругал парижскую погоду, жаловался на грубые дорожные ароматы, забившие чувствительную носоглотку, переживал из-за всего сразу, но больше всего боялся, что Мато в последний момент передумает лететь. Каждая лишняя минута ожидания была для него как нож острый. Пытаясь унять тревогу, он фонтанировал идеями, ходил кругами и постоянно что-то предлагал: — Хочешь выпить кофе? Нет? Правильно, слишком много кофеина перед полетом — это опасно для сосудов! Тогда давай закажем салат с камамбером и шпинатом! Не хочешь? Тогда давай прогуляемся по магазинам, купим джина для первой вечеринки в Нью-Йорке и выберем сувениры! — Для кого? — машинально уточнил Мато, и получил в ответ мгновенный взрыв благородного негодования: — Как это — для кого? Для моих детей, разумеется! Я, между прочим, семейный человек, уже почти тридцать лет… развод с женой не означает, что я развелся с детьми! Тебе еще предстоит познакомиться с ними, будь готов! Они чудесные малыши! — Я готов, но… ты уверен, что это хорошая идея?.. — Уверен! Я не собираюсь скрывать нашу дружбу! Одни достаточно взрослые и все поймут как надо! «Малыши» Винсента и в самом деле давным-давно выросли, старший сын даже успел жениться; Мато мог бы сказать другу, что тот сейчас очень похож на нелепого «воскресного папашу» из итальянской комедии, но это прозвучало бы невежливо и жестоко, повысило общий уровень боли, но не устранило самой главной несуразицы происходящего. Винсент вроде бы помнил про заключенный договор — помочь Мато покинуть Париж и стать его гарантом на первые месяцы в Нью-Йорке, только и всего — но неожиданно снова стал вести себя как требовательный любовник и боязливый жених в одном лице, накануне представления невесты многочисленной родне. Идея, что совместный трансатлантический вояж не означает реставрации прежних отношений, отвергалась им напрочь. Он постоянно заводил разговор на тему совместного проживания, не в семейном доме, конечно, но где-нибудь в Сохо (1), в уютной квартирке на три-четыре комнаты, неподалеку от театра… Хуже того, вбил себе в голову, что вся история про опасных преступников и убийц, которых нужно было запутать и сбить со следа, просто выдумка Мато. Сложносочиненный способ разойтись с нудным полицейским и вернуться к блистательному парфюмеру… ну а смерть Кристиана Вайана в результате теракта была просто трагической случайностью, и, может, отчасти — карой небес, посланной жестокому отцу за попытку отречения от сына. У Мато не было ни сил, ни азарта бороться с иллюзиями Винса, но и поддерживать игру в любовь он тоже не собирался, несмотря на очевидные выгоды притворства. Напряжение нервов давало себя знать: лоб и виски туго стиснуло обручем тянущей боли. Время снова стало вязким и замерло. Голос Винса бил по затылку не хуже молотка. Мато понял, что должен хотя бы четверть часа побыть в одиночестве, иначе просто не сможет выносить общество спутника на борту лайнера. — Куда ты? — вскинулся Винс, увидев, что Мато поднялся с дивана и сделал шаг к выходу из зала. — Мне нужно в туалет. И, ради всех богов, не нужно меня сопровождать! Это не приглашение. — Хорошо. Но если ты не вернешься через десять минут, я сочту это попыткой к бегству и объявлю тебя в розыск! — Отличная шутка, Винс! — Мато сделал жест одобрения по-американски, надеясь, что его ирония хотя бы притормозит друга. В желании опекать, следить за каждым шагом и навязывать помощь в самых интимных процессах Винсент Марчелли сумел превзойти даже Долли. Хорошо еще, что названная мать, с которой он простился вчера утром, не поехала в Орли — предпочла крепко выпить и «слечь от горя»; на пару с Винсентом они превратили бы последние часы в Париже в миниатюрный семейный ад.

****

— Дафай, заходи! — пистолетное дуло уперлось Мато в спину, точно под левую лопатку. — Руки не опускай, отно лишнее двишение — стреляю! Он подчинился. Умирать в кабинке женского туалета, куда Магда затолкала его из коридора, совершенно не хотелось, но выбора ему не предоставили. Сердце предательски частило, по спине ручьями стекал пот, и память запоздало подсказывала очередное наставление Шри Васудева: «Никогда не позволяй страху дергать себя за поводок. Не показывай спину опасности: ты столкнешься с ней лицом к лицу, на той самой дороге, которую избрал для бегства…» Ровно так и вышло: попытка побега в Америку вытолкнула в ту самую точку пространства, где поджидал в засаде убийца. В последние месяцы счастье и несчастье менялись местами так быстро и сплетались друг с другом так тесно, что жизнь казалась цепью событий длинного и запутанного сна с непредсказуемым финалом. И вот финал наступил. Магда, Ульрика — бог знает, как звали эту тень из кошмаров на самом деле — возникла из ниоткуда, отделилась от стены глухого коридора «Неужели на этом — все?.. Как глупо! Да, отец, ты был прав, считая меня никчемным неудачником…я не получил твоего прощения и не простил тебя сам, не смог по-настоящему отомстить за твою смерть, и наверное, ты посмеешься надо мной, когда мы встретимся в посмертии…» Мысль о посмертии окатила новой волной ужаса и превратилась в протест. Мато уже знал на опыте, что террористы из группы Рамиреса безжалостней ракшасов, но все же решил не сдаваться сразу, как последний трус. «Тома ни за что бы не сдался… боролся бы до конца… и я тоже буду!» У него не было никакого оружия. Он не владел гипнозом и способностью мгновенно зачаровывать голосом и словами, но поставил на свою везучесть… и зыбкую надежду, что Магда не настолько железная, какой хочет казаться. У любого демона есть уязвимые места, нужно только суметь — и успеть — их обнаружить. Сперва нужно было выиграть время, хоть несколько минут. — За что ты хочешь меня убить?.. Самый простой и очевидный вопрос сработал — Магда усмехнулась, уверенная, что он все равно никуда не денется, но соизволила объяснить: — Это не убийство. Казнь. Тепе вынесен смертный пригоффор. — О боги! Что я такого сделал, чтобы заслужить казнь?.. — Не прикидыфайся дурачком. Тебе не проффести меня, так что лучше помолись. Даю минуту. — Но я имею право знать… — Ты и так слишком много знаешь. Ты — предатель и проффокатор, а я — исполнитель приговора. — Ты выбрала плохое место для казни. Просто ужасное. — Пошшему это? — Мы в аэропорту, вокруг полным-полно людей… — Плеффать. Стадо сффиней топчется по лестницам, эка нефидаль. Здесь мы как в бункере — снарушши ничего не слышно. Так што мошшешь начинать визжать, если тепе так легче. — Сюда в любой момент могут зайти. — Не зайдут. Там снаруши ффисит табличка: «Туалет не работает». И местная «мадам пипи» (2) направляет фсех дамочек фф другой коридор. Хорошо иметь помощников среди персонала! — Винс меня скоро хватится! — Мато не сумел спрятать отчаяние, прорвавшееся в голосе. — Не натейся. Он не успеет, а если б и успел — нитшем не помошет. Баба с хуем, истеричка и трус. Сунется — я тоше его убью. А тффоего полицая здесь нет, ха-ха, маленький петушок. — Выстрелы все равно услышат, здесь полно охраны, тебе самой не уйти далеко… — А я не собираюсь стрелять. Ты сам себя убьешь. — Вот уж нет! — Вот уж да. Пистолет мне нушшен, чтопы тепя мотивировать. Главное — правильно вскрыть вены и артерию. Бутешь красиво плаффать в собственной кроффи, так же, как мерзаффец Карлос. Меньше всего Мато сейчас волновал Карлос, но чтобы тянуть время — и он пригодился: — Так вот что ты и твои дружки с ним сделали… пришли с визитом и заставили сперва написать предсмертное письмо, а потом и вскрыться под дулом пистолета… так? — Теперь это ушше не имеет значения. Передашь ему приффет от нас всех на том сффете, если он фдруг действительно сущестфует! Хффатит болтать, время вышло! — пистолет больно ткнулся в ребра, к шее сзади прижалось холодное лезвие: — Сам фозьмешь бритву — или мне делать самой ффсю грязную работу? Трусливая телесная оболочка затряслась в панике. Это был позор, но Мато слишком хорошо помнил — каждой клеточкой тела — все, что пережил в момент нападения Шри Васудева. Учитель тогда пытался перерезать ученику артерию и почти что преуспел; и сейчас ледяной холод пробрал до костей, спазм сдавил горло, и нахлынула пагубная, смертельная усталость… искушение сдаться и смиренно принять свою судьбу, подобно ягненку на бойне, было невероятно сильным. Чернота небытия приблизилась и тянула, тянула, как мощный магнит… «Ты или победишь своего ракшаса, или дашь ему себя сожрать — чтобы начать новый круг бесполезных страданий!» — Нет!!! Порыв к жизни и дарованная им вспышка энергии были такой силы, что Мато почти перестал осознавать самого себя: тело действовало на опережение, быстро, четко и яростно, словно в него вселился сам гневный Шива. Он резко крутанулся вправо — лезвие чиркнуло по шее, но и только — отвел предплечьем вооруженную руку Магды, захватил одной рукой ее кисть, другой вцепился рукоятку пистолета… и почти наугад ударил ногой снизу. — Сюда! На помощь!!! — Мато кричал, как никогда в жизни, окончательно срывая голос, Магда извивалась в его захвате, как разъяренная кобра, и выплевывала ядовитые проклятия: — Verdammte Scheisse! Schwul! Я тепя фсе равно прикончу!

****

Дверь в туалет, сорванная с петель, лежала на полу. Двери всех внутренних кабинок зияли распахнутыми створками: полицейские сочли нужным убедиться, что за ними никто больше не прячется. Повсюду — на белом кафеле, на зеркалах, на стенах, даже на потолке — темнели брызги крови. Скорченное тело Магды лежало в углу, там, где она упала и умерла, после короткой агонии. Мато не хотел смотреть, не хотел ничего видеть, но все-таки смотрел и видел — и покойницу, и свои собственные руки, вымазанные в крови, и рубашку, сплошь покрытую красными пятнами. Его трясло и мутило от ужаса и отвращения, но, к счастью, он больше не должен был справляться в одиночку. Тома, нахмуренный и бледный как полотно, стоял рядом и крепко держал его за плечи; Винсент — он тоже был белее простыни — вцепился в локоть с другой стороны и тянул, тянул, чтобы поскорее увести подальше, но Мато не двигался с места. Спасение пришло так внезапно, что сознание не смогло это вместить. Он почти ничего не помнил, кроме сильного грохота, нескольких вспышек, выстрелов, порохового дыма, острой боли в шее и плече — и темных, густых капель крови на белом кафеле. — Это хорошо… это хорошо, месье Вайан! — повторял какой-то полицейский чиновник, спешно прибывший на место происшествия. — Вы и потерпевший, и главный свидетель, значит, дадите подробные объяснения! Мато бессмысленно кивал, все звуки доходили до него как сквозь толщу воды, а смысл слов и вовсе ускользал, казался какой-то абракадаброй. В коридоре, ведущему к туалету, успели выставить охрану и протянуть ленту, но возле этой эфемерной преграды клубились любопытные и начинали скапливаться репортеры — прибывали и прибывали, со всех сторон, как мухи, летящие на запах мясной туши. Кто-то уже строчил в блокноте, кто-то фотографировал, кто-то выкрикивал в диктофон тезисы будущей статьи: — Перестрелка в Орли! Вооруженная преступница напала на мужчину в туалете! Потерпевший получил легкие повреждения! Нападавшая при захвате оказала сопротивление и застрелена инспектором криминальной полиции! Полиция пока не дала никаких официальных комментариев в связи с инцидентом!

****

Несколько часов спустя Париж, XIII округ, квартал Сальпетриер Раны, нанесенные бритвой, оказались неглубокими и неопасными — их быстро обработали, одну зашили, и, поскольку Мато наотрез отверг предложение остаться в палате под наблюдением, ему позволили ехать домой. — Зима покидает Париж… — тихо сказал он, когда они с Тома вышли за ворота больницы и медленно двинулись в сторону набережной Аустерлиц. — Что ты говоришь, мой Летающий Цветок? — встревоженно переспросил Тома и положил руку на лоб любимого: проверить, нет ли жара. — Зима? — Да… зима. Вокруг все серое и синее… и снег идет… такой белый… — Снег идет? Сейчас? — Ну да… ты разве не видишь? — Мато искренне удивился и подставил обе ладони под невидимые снежинки. — Вижу… да… это зима покидает Париж, ты прав… — Тома кивнул через силу и проглотил горячий душный комок в горле. Врач предупреждал, что температура у Мато скорее всего поднимется и будет держаться несколько дней — условно-нормальная реакция на нервное потрясение. Порекомендовал давать парацетамол и отвар из ромашки, но не сказал, что вместе с жаром придут и галлюцинации. — Метель усиливается. Нам нужно под крышу. Когда зима уходит, лучше быть под крышей. — Конечно. Сейчас сядем в такси, и я отвезу тебя домой… — Нет. — Нет? А куда ты хочешь поехать? — Да мы пешком успеем дойти, тут совсем недалеко… на набережной Аустерлиц живет моя подруга. — Твоя подруга?.. — рассудком Тома уже все понял, но сердце отчаянно бунтовало и не могло, отказывалось признать очевидное. Мато весело отозвался: — Да, ее зовут Анук… она живет в плавучем доме, «Ненюфар». Тебе там понравится! Тома едва мог шевелить сведенными губами, но заставлял себя поддерживать разговор, нежный и спокойный, и ни в коем случае не спорить: — Милый мой… давай все-таки поедем к нам, на Монмартр? Зимой на баржах не очень-то уютно. Сыро и холодно. — Но ведь зима уходит… надо устроить ей достойные проводы, с бенгальскими огнями и пирожными! Анук всегда готовит особенную вечеринку по такому случаю, уже третий год. Пойдем, Тома, она будет рада нам обоим! Ты разве забыл, что это Анук нас познакомила? — Нет, Мато. Я все помню. Тома поднял руку, и ему повезло — такси подъехало сразу же. Мато без сопротивления сел на заднее сиденье. — Улица Бюффо, тридцать четыре…. — Тома назвал адрес водителю и приготовился закрыть рот любовнику, если он вздумает возражать и снова станет проситься в гости к Анук — но этого не потребовалось. Мато больше не думал о вечеринке на барже «Ненюфар». Он смотрел в окно и по-прежнему видел прощальный танец зимы, покидающей Париж. Примечания: 1. Сохо — подразумевается нью-йоркский Сохо, (SoHo) — исторический квартал в Нижнем Манхеттене Нью-Йорка, ограниченный улицами Хоустон-стрит (с севера), Лафайетт-стрит (с востока), Канал-стрит (с юга) и Западным Бродвеем (с запада). 2. Сотрудница, следящая за порядком в туалете.