Пластинки

      Нил почувствовал, что с ним что-то не так ещë ночью. Его затрясло от холода и он проснулся от этого, но в комнате точно было тепло и лежал он под одеялом. Это казалось странным сном, пока он не почувствовал, как начинают сжиматься мышцы. Противное ощущение, из-за которого он не мог заставить себя подняться. Нил не знает, как долго это продолжалось, но снова закрыть глаза и уснуть у него получилось не скоро.       В следующий раз он проснулся из-за сильного жара. Встать получилось, но с трудом. Часы на прикроватной тумбочке показывали четыре часа утра и это было близко к тому, во сколько он встаëт обычно. Голова гудела и пульсировала и теперь Нил точно понимал что с ним. Это температура. Он заболел.       Раньше во время болезней Нил должен был заботиться о себе сам, а ещë не показывать, что ему плохо. Особенно перед отцом. Мама показала ему где находится аптечка, как только он стал достаточно взрослым, чтобы отличить парацетамол от любых других таблеток. И когда он мог сам читать инструкции. Он помнит, как периодически поднимался ночью из-за сильного жара и с трудом добредал до ванной. Нужно было идти тихо, еще и мимо комнаты отца, когда не понятно: он ещë сидит в кабинете или уже спит? Аптечка была спрятана под душевой, там постоянно было сыро и залазить туда рукой было противно, но именно там лежал градусник, вместе с необходимыми таблетками. Нил помнит, как его каждый раз передëргивало, когда он, зажав в зубах небольшой фонарик, чтобы не включать свет и с улицы не было видно, что в ванной кто-то есть, шарил рукой под душевой, цеплял пальцами что-то противное, склизкое и плохо пахнущее. Тошнить от его перестало к пяти годам. К семи он понял, что в его комнате всегда должно быть много воды и что ему никак нельзя уклоняться от отвратительных занятий, когда он болен. Нил так и не понял почему, но когда он был активен, болезнь уходила быстрее.       Сейчас ему десять и он всë ещë помнит это. Когда он пытается тихо прокрасться в ванную, чтобы поискать там аптечку, воспоминания становятся будто ярче. Идëт так же, крадëтся в тëмноте, шатаясь из-за жара, но в этот раз надеясь на то, что не разбудит дядю. Он знает, что Стюарт не будет ругать его, но все равно не хочет беспокоить, тем более случайно.       Свет в ванной слишком яркий и больно бьëт по глазам. Нил морщится, пытаясь привыкнуть к нему, и вздыхает, когда понимает, что глаза у него просто болят, из-за температуры. Противно.       Он не любит болеть, не только потому что отец был убеждëн в том, что никаких болезней у него быть не может, поэтому в основной аптечке хранил только бинты и какой-то антисептик. Нил постоянно должен был быть чем-то занят, у него нет времени болеть. Болезнь забирает силы и мешает думать, значит он не может решать задачи и бегать так же быстро, как обычно. Это может значить, что его ждëт наказание.       Нил думает об этом, о том, что за год Стюарт ни разу его не наказывал, даже если он был виноват, и о том, что даже не смотря на это, он продолжит заботиться о себе сам. Это привычно. И не вызывает такого же беспокойства, как постоянные вопросы дяди о том, не хочет ли он чего-нибудь и не нужна ли ему помощь.       Нилу правда нравится Стюарт, но все взрослые в его жизни до него были не такими. И у Нила не получалось избавиться от ощущения, что всë это какая-то ошибка или уловка. Он правда чего-то не понимал.       Зато ему точно повезло с аптечкой. Она нашлась быстро и в ней было так много таблеток, что Нил не представлял, как можно правда всë это израсходовать. Сразу он достал только парацетамол. Градусник не успел — голова закружилась, пришлось схватиться за бортик ванной. Вдохнуть глубоко не получалось, Нил только сейчас ощутил, что лëгкие тоже болят, а горло дерëт. Из-за жара, до этого, он даже не ощущал, что есть что-то ещë.       Градусник он дважды чуть не выронил, температуру измерял усевшись на бортик ванной и держась рукой за стену, время отсчитывал мысленно.       Тридцать девять и один.       Понятно, почему движения даются с таким трудом и почему у него закружилась голова. Обычно, при болезнях, у него температура не поднимается выше тридцати восьми. Ну может чуток. Но это никогда не тридцать девять.       Нилу не нравится то, как все вокруг расплывается и то, что его шатает даже пока он сидит. Нужно спуститься вниз и набрать себе воды, чтобы запить таблетку. Может ещë часик поспит, а проснëтся после температуры. Нужно тольпо подняться…       — Нил? У тебя всë в порядке? — он дрегается из-за внезапно прозвучавшего за дверью голоса дяди. Стюарт никогда не был ранней пташкой. — Я могу войти?       Нил с тоской смотрит на градусник и число на нëм, вздыхает, но хрипит «да» в ответ дяде и удивляется тому, насколько плохо звучит его голос.       — И как тебя угораздило, — удивлëнно бормочет Стюарт, забирая у него градусник. — Открой-ка рот.       Нил не понимает зачем, но делает как сказали. Чувствует, как дядя осторожно поповрачивает его голову вбок и пр поднимает подборок, заглядывая ему в рот. Видит как между бровей появляется складка. И ему это не нравится.       — Голова не болит?       — Болит, — Нил шмыгает носом.       Стюарт вздыхает, взъерошивая волосы на его голове. Нилу почти хочется, чтобы всë было так, как он к этому привык: чтобы единственный взрослый, который находится рядом не обратил внимания или отчитал его за беспечность. Этого не произойдëт, он знает это, но из-за неизвестности появляется какое-то странное чувство. Очень похожее на волнение, но другое. Нилу сложно подобрать слова, котооые смогли бы описать его правильно, но такое обычно чувствуют только перед чем-нибудь плозим, когда думают, что случится что-нибудь плохое и с этим будет трудно справиться.       — Поздравляю, мистер Хэтфорд, скорее всего это грипп, — почти весело говорит Стюарт. — Идëм лечиться?       Нил рассматривает его так, будто видит в первый раз. Звучит странно.       — Ты же знаешь, я детей не ем, — он забавно вскидывает брови. — Что за испуг? Ты сам измерил температуру, достал жаропонижающее, думаешь, я буду делать что-то ужасное? Нет, только заставлю выпить кучу таблеток и чай.       — Думаю, для кого-то это ужасно, — бормочет Нил.       — Справедливо. Но не для тебя, верно?       Нил пожимает плечами, не зная, что на это ответить.       — Если Нил не идëт лечиться, то лечиться идëт к нему само, — вздыхает Стюарт, подхватывая племянника на руки. — Пристегните ремни и не ëрзайте, наша авиакомпания обеспечивает самые комфортные перелëты по направлению «Ванная на втором этаже — кухня на первом». Будьте бдительны, возможна небольшая тряска в зоне турбулентности, на лестнице.       Нил, не удержавшись, засмеялся. Правда, смех скоро перерос в кашель.       — Я не понимаю только, как дети умудряются ложиться в постель здоровыми, а вставать больными, с какой-то ужасной температурой и остальными симптомами гриппа или ангины, — вздыхает Стюарт.       — А мы аптечку не взяли, — хрипит Нил у него на руках, думая о том, сам не знает как.       — А на кухне вторая есть, — фыркает Стюарт. — Поверь, точно такая же, один в один. А ещë там есть чай, молоко… хотя молоко тебе лучше не пить с такой температурой, пару дней без молочки поживëшь. Но там еда есть, это лучше молока, правда?       — Не хочу есть, — морщится Нил.       Стюарт вздыхает, но молчит. Ему нужно накормить племянника, хотя бы немного. А ещë напомить как можно большим количеством жидкости, хотя Нил точно этого не захочет. Хотя бы потому что у него, скорее всего, жутко болит горло, просто он пока не чувствует этого в полной мере. Почти спит на его руках из-за высокой температуры и точно мало что осознаëт. Для Стюарта удивительным было уже то, что этот ребенок сам добрëл до ванной, достал всë, что ему нужно и точно справился бы сам со своим лечением.       — Эта твоя болезнь пройдëт правильно, я тебе обещаю, — бормочет он совсем тихо куда-то в макушку Нила, когда старается осторожно усадить его на единственное на кухне кресло со спинкой.       Нил дëргается, приходя в чувство и стараясь сесть ровно, но Стюарт останавливает его, положив руку ему на грудь.       — Сиди или лежи как тебе удобно, — говорит он. — Я сейчас дам тебе выпить таблетку, а потом заварю чай и будем думать, чем тебя покормить, чтобы не больно было, идëт?       Нил глотает таблетку вместе с водой и морщится от того, что горло правда неприятно режет даже из-за обычной жидкости.       — Святотатство конечно, но что поделать, — бормочет Стбарт, разбавляя чай водой, чтобы он не был таким горячим и племянник мог пить его нормально, не сильно раздражая горло. — А теперь давай думать, что ты будешь есть.       — А это обязательно? — вздыхает Нил, делая первый глоток чая и морщась.       — Нужно хотя бы немного, чтобы у твоего орагнизма были силы бороться с вирусами. Только таблетки не помогут. А ещë нужно будет пить много жидкости.       Стюарт наблюдает за тем, как его племянник морщится и не может удержаться от ассоциации с ежом, который сейчас зафырчит на то, что ему не нравится.       — Я приготовлю тебе всë, что хочешь, — предлагает Стюарт. — Ну, если для этого у нас есть продукты.       Нил снова хихикает, почти разбрызгивая чай, но задумывается.       — Хочу оладьи с яблоками, — наконец говорит он.       Стюарт выдыхает. Это не так сложно. А ещë быстро и Нил не расцарапает себе горло окончательно. Это только утро и он уверен, что к вечеру всë станет хуже, потому что первые два дня всегда отвратительны и идут по нарастающей, становится всë хуже и хуже. Нил, возможно, даже подремать успеет, пока он будет готовить эти оладьи. Самое долгое в них — почистить яблоки. Обычно он не чистит их вообще, потому что так есть какая-то кислинка и это вкусно, но если этого не сделать сейчас, то Нилу точно будет больно.       Стюарт наблюдает за племянником, правда задремавшим на кресле, краем глаза, пытаясь параллельно с готовкой вспомнить вообще всë, что он знает о лечении всяких простуд и гриппов. Немного, особенно, если учесть, что детей он вообще никогда не лечил. И им точно нужно будет сходить к врачу, но преже ему ещë предстоит придумать, чем подкупить своего племянника, прежде чем он начнëт смотреть этим взглядом, будто его предали и отдали в руки маньяку. Стюарт готов поклясться, что у Нила одинаково кислое выражение лица когда речь идëт о врачах и о его отце. Он действительно не хочет знать, была ли за этим какая-то история, потому что если да, то у него снова появится желание убивать. А убить то, что уже мертво и пару лет пожирается личинками, увы, невозможно. К сожалению.       Нил просыпается, только когда слышит шипение сковороды. Стюарт жарит оладьи на раскалëнной сковороде, без масла, и тесто каждый раз издаëт этот шкварчащий звук.       — Я бы предложил тебе апельсинового сока, как всегда, но ты раскашлялся во сне и скорее всего от него ещë больнее, — говорит Стюарт.       — А можно я поставлю пластинку? — внезапно спрашивает Нил.       Он наблюдает за тем, как дядя на мгновение теряется из-за вопроса, который никак не вяжется с тем, что он сказал до этого, и почти незаметно ухмыляется.       — Сам дойдëшь? — уточняет Стюарт, поворачиваясь к нему всем тело и уменьшая огонь. — Потом ещë раз измерим тебе температуру.       Нил вскакивает с кресла и гордится тем, что даже не закачался, хотя голова закружилась, сильно закружилась. Он пошëл в сторону гостинной, в которой стоял проигрыватель, только после кивка со стороны дяди. Ему просто показалось, что это похоже на их обычное утро, не такое ранее, как сейчас, когда музыку слышно не только на кухне, но и на улице, из-за открытых окон, а он сидит на кухонном столе рядом с варочной панелью и спорит со Стюартом, доказывая, что может и сам приготовить им завтрак. Стюарт каждый раз повторяет, что не желает видеть его за плитой лет до двенадцати. А лучше, если ещë позже. Нил возмущается из-за того, что умеет готовить и делает это вполне хорошо, было время научиться, а дядя только повторяет, что завтраки — его забота. Для себя Нил может готовить когда ему угодно и что угодно, но возможность Стюарта позаботиться о нëм, пока он всë ещë ребëнок, забрать не получится. Нил сдувается мгновенно.       Ему нравятся их утренние препирательства под музыку с пластинок, с апельсиновым соком или кофе, и Стюартом, который делает сто дел одновременно, успевая вообще всë.       — Почему они тебе так нравятся?       Нил пожимает плечами на этот вопрос и молча забирает градусник, засовывая его под фулболку и устраивая как надо. Не будет же он говорить, что ему даже не пластинки нравятся, а то, что ему их показал Стюарт, запускал проигрыватель каждое утро, когда было лень подниматься и звать Нила завтракать, а орать не хотелось, чтобы Нил спустился на звуки музыки. Эти пластинки ассоциировались у Нила со Стюартом. И с домом, в котором всегда тепло и в котором он нужен. Просто потому что он когда-то появился в этом мире.       — Первая порция оладьев, — Стюарт опускает на стол перед ним тарелку с горячими оладьями и ставит стакан с чаем. — Я вспомнил, что у нас есть какие-то травяные сборы, они вроде бы полезнее при болезнях.       — Надеюсь они не слишком противные, — фыркает Нил, доставая градусник.       — Мои оладьи не могу быть противными, — фыркает Стюарт, заглядывая ему через плечо. — Тридцать восемь и семь. Вот поешь и снова выпьешь жаропонижающее, а потом спать.       — Я не про оладьи, а про травяные сборы говорил, — бормочет Нил, отдавая градусник и пододвигая ближе к себе тарелку.       Стюарт треплет его по голове, улыбаясь и как бы говоря «я понял, просто дразню, привыкай наконец», а затем возвращается к готовке. Зачем только столько теста намешал, если сам есть не сможет часов до восьми, а Нил всë не осилит и уйдëт спать? Ладно, холодильник спасает, конечно, но что делать с яблоками, сразу кинуть в тесто, чтобы не окислялись? Это звуит как хорошая идея, ровно до того момента, пока он не осознаëт, что всë же зря это сделал и что теперь яблоки будут постоянно где-то на дне.       — Ещë пару осилишь? — спрашивает Стюарт вслух, когда понимает, что вторая партия полностью готова и пора снимать с огня.       — Только один.       — Ну один так один, — вздыхает Стбарт, забирая у него тарелку и перекладывая в неë готовые оладьи. — Остальное я доем. Наверное.       Нил фыркает, отщипывая небольшие кусочки, оладьи всë ещë горячие, чтобы было удобнее есть. И искоса наблюдает за тем, как Стюарт ищет что-то в аптечке, а потом достаëт оттуда странный коричневый бутылëк. Нил никогда не использовал такие и понятия не имеет, что в нëм. Выглядит зловеще.       — Это просто сироп для твоего горла, — закатывает глаза Стюарт, когда замечает его взгляд. — Вкусный, сам пью, когда горло болит. Кстати о нëм, ты ведь не против сходить к врачу?       «Ну точно ëж», — думает он, когда видит, как Нил снова состраивает этот выражение лица.       — Понятно, ты против, но надо, значит… с меня желание?       — Я подумаю, — булькает Нил в кружку, допивая остатки чая, а Стюарт еле сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху.       Он торжественно вручает племяннику бутылочку с сиропом, вместе с небольшой пластиковой ложечкой, чтобы он мог сам налить себе. И наблюдает за тем, как Нил пятается уговорить сироп испариться самостоятельно, без попадания в его рот.       — Откуда у тебя только силы вредничать, а? — вздыхает Стюарт. — Это нужно выпить, чтобы ты не охрип ещë сильнее. Жаропонижающее ты не воспринимаешь как врага народа.       — В нëм я уверен.       — А во мне — нет?       Нил начинает гипнотизировать взглядом уже его, по ощущениям — чтобы свалил подальше. Стюарт иногда забывает о том, насколько злобным волчонком может быть его племянник.       И всë же, он выпивает сироп, крепко зажмурившись. А потом недоуменно хлопает глазами.       — Я говорил, что он вкусный, — ворчит Стюарт, убирая посуду. — Но зачем мне верить.       Нил что-то бормочет себе под нос, но Стбарт не слушает. Просто отходит в гостинную, чтобы вернуться с пледом и закутать в него почти не сопротивляющегося Нила.       — Теперь ты гусеница, — говорит он, с паузами, стараясь плотнее завернуть Нила в ткань, на весу. — И покинуть кокон можешь только после сна.       — А если я не хочу спать?       — А если я вижу, что у тебя глаза закрываются? И закрывались даже когда ты сидел за столом и жевал оладьи?       Нил вздыхает, слишком страдальчески для человека, которого накормили и на руках несут обратно в постель.       — Я мог бы и сам дойти.       — Не мог бы, — говорит Стюарт, почти роняя его на кровать. — Ты же гусеничка.       Нил фыркает и сам плотнее укутывается в плед, оставляя на виду только макушку. Стюарт сидит рядом какое-то время, не зная, нужно ли говорить или делать что-то ещë, и готовится уйти, когда слышит:       — Никогда не думал, что болеть бывает приятно, — бормочет Нил, уже засыпая.       Стюарт молча убирает с его лица волосы и надеется, что этот ребëнок никогда не будет думать, что не может обратиться к нему за помощью или что он не готов достать ради него хоть звезду с неба.