Я здесь, чтобы любить тебя

      Всю зиму я почти считал дни до приезда Вильгельма. Мы не обговаривали с ним конкретную дату, но раз он обещал, то обязательно должен был приехать. И каждый прожитый день меня к нему приближал. Казалось время течет нестерпимо медленно, а теперь ожидание пронеслось как один миг. Оставались всего часы, минуты, секунды и я смогу обнять, осязать любимого.       В среду я купил орхидею. Когда я принес ее домой и вынул из груды бумаги, в которую ее завернули от мороза, то долго рассматривал это чудо природы со всех сторон. Она казались совершенством, даже какой-то искусственной в своей идеальности. Цветочная гроздь клонилась вниз под тяжестью крупных фиолетовы цветов. Их лепестки покрывали прожилки, ветвящиеся точно вены, а светлая сердцевинка походила на пеструю расправившую крылья бабочку. Конечно, я видел эти цветы много раз, но вот так близко никогда.       Я поставил орхидею на подоконник рядом со стеклянным шаром и придвинул стол вплотную к окну. Пусть нам будет красиво, когда мы с Вилле будем пить по утрам кофе или ужинать вечером.       Наши совместные трапезы, вообще были у меня в приоритете и первым делом нужно было накормить Вилле с дороги. И вот здесь я уже хотел поразить его чем-нибудь вкусным. Долго думать не пришлось – я обожал павильон и его приготовление, как мне казалось не было особенно сложным. Накануне я позвонил маме, и она подробно объяснила все этапы.       В четверг я ушел рано из школы, купил необходимые продукты и весь вечер посвятил готовке. Наверное, за все восемь лет эта кухня не видывала такой активности. Я перевернул ее вверх дном: перепачкал все имеющиеся кастрюли, залил кипящим бульоном плиту, обжег руку и чуть не отхватил полпальца, нарезая мясо. Но ближе к часу ночи все ингредиенты павильона были готовы. Оставалось только красиво разложить их по тарелкам.       Спал я беспокойно и вскочил в такую рань, когда еще было темно. До Кайсе Вилле добирался самолетом и просил его не встречать, а только назвать адрес – он сам доедет до моего дома. Поэтому с утра я изводился от ожидания – смотрел на часы, зная, что его рейс уже приземлился и бродил по квартире не находя места. В коридоре я останавливался у зеркала, осматривал себя и каждый раз находил какой-то изъян. Когда я переоделся раз в пятый, то в зеркало больше не смотрел. Хватит уже сходить с ума, пусть будет как есть.       Днем у подъезда затормозила машина. Я отчетливо услышал скрип шин. Это мог быть кто угодно. Но я был уверен – это Вилле. С замирающим сердцем я приник к стеклу. И не ошибся. Вилле высадился из такси и забрал сумку из багажника. Он поднял голову вверх, увидел меня, светло улыбнулся, махнул рукой и почти бегом скрылся в подъезде. Я оторвал дрожащие ладони от подоконника, бросился к двери и распахнул ее. Вилле уже поднимался по лестнице и не успел я даже сказать слова, как он уже был рядом. Вот и всё. Расстояние между нами пропало, последняя песчинка времени упала на дно, и я кладу голову на грудь любимому. Сумка соскочила с плеча, грохнула об пол и он, обхватив меня с таким напором впился в губы, что я чуть не рассыпался в пыль у его ног, совершенно пьянея от контраста холодного воздуха, что он принес на своей одежде и горячего рта. - Привет. – сказал он, удерживая меня, не отпуская. - Привет. – пробормотал я. – Раздевайся. – добавил шёпотом, нащупывая язычок молнии.       Вилле снял куртку, разулся и прошел вперед. Несколько долгих минут он смотрел только на меня. Это был взгляд любимого человека, думающего обо мне каждый день. И только потом он оглядел кухню, стол, диван. - Ну как-то так. – пожал я плечами, чувствуя неловкость за свое убогое жилище. Но на лице Вилле не отразилось и тени отторжения. - Знаешь, - сказал он, - если б я когда-нибудь набрался смелости и сбежал, то поселился бы в подобном месте. Мне бы даже хватило матраса на полу.       Я выдохнул с облегчением. - Вообще-то здесь есть настоящая кровать, пойдем покажу. – я повел Вилле во вторую комнату, где кроме постели, шкафа, ковра на полу и штор на окне больше ничего не было. - Мне нравится. – заключил Вилле лишь скользнув глазами по интерьеру. – Всё необходимое для жизни есть, а другого и не нужно. - Вот тут ванна. – указал я на маленькую дверь. – Умывайся и приходи на кухню – я буду тебя кормить. - Приду. – улыбка Вилле и легкий скользящий поцелуй пробрали меня до дрожи. – Я голодный ужасно!       Он забрал из коридора свою сумку и отправился в ванну, а я разогревать свои кулинарные достижения. Ставя горячие тарелки на стол у окна, я вдруг подумал о том, какой он маленький и уютный, точно предназначался именно для двоих. А раньше я такого за ним не замечал. Стол и стол.       Пока я размышлял о открывающихся изменениях, пришел Вилле. Он переоделся в футболку и свободные штаны и выглядел будто жил тут всегда и просто вернулся домой. Я обомлел, рассматривая его. Наверное, я никогда не перестану любоваться им. Он зачесал рукой влажные волосы назад и сел к столу. - Это что-то невероятно вкусное. – сказал Вилле вдохнув запах риса и мяса. - Надеюсь так и есть. Я вчера убил на это целый вечер.       Я устроился напротив и ни сколько ел сам, сколько наблюдал за лицом Вилле, его глазами, двигающимися линями скул, пальцами, охватывающими вилку. От тихого домашнего присутствия Вильгельма по душе волнами расходился покой, а эти простые бытовые действия точно усмиряли все бушующие вокруг жизненные шторма и ставили нас на якорь. - Ты надолго? – спросил я. - Пока не выгонишь. – улыбнулся Вилле. - Я серьезно. - Хотел бы надолго, но у меня только неделя.       Неделя! Целых семь дней вдвоем! Это же так нескончаемо много! Но я тут же поник, вспомнив о школе. Сколько крупинок драгоценного времени, которые я бы хотел посвятить своему любимому, она поглотит. - Мне придется ходить на работу. – сказал я, мысленно прокручивая свое расписание. Естественно, именно на предстоящей неделе уроки шли каждый день. Какого черта Лина его так составила! - Боишься я сожгу квартиру? - Нет. Но придется оставлять тебя на полдня одного. - Не переживай. Я найду себе какое-нибудь занятие. Буду скучать и ждать тебя по вечерам. - Но впереди у нас два выходных. – напомнил я. - Звучит заманчиво. – отправил Вилле в рот очередной кусочек мяса. – Но за эту неделю мы должны обговорить все наши планы. Помнишь? - Да. Я расскажу тебе обо всем. Позже не сегодня. - Конечно. Не будем делать это прямо стразу. Обсудим всё постепенно.       Мой бесконечно благородный, добрый, понимающий Вилле, как я люблю тебя за каждое твое слово! Весь наш сложный путь к друг другу стоил этого момента. «Привыкай к чудесам» сказал Гарри. Но как можно привыкнуть к моему самому главному чуду, что сейчас сидит передо мной, на кухне в Кайсе. В Кайсе, куда я уехал навсегда, без надежды вернуться, а сейчас собираюсь строить планы о будущем с Вилле! Это же уму не постижимо! Вилле в Кайсе! Как странно всё! Наверное, вот так и случаются настоящие чудеса.       Голубые сумерки переплавились в синие, потемнели до фиолетового, окрасились в цвет орхидеи. В доме напротив зажигались окна. Люди возвращались с работы, включали телевизоры, занимались своими делами, общались. И мы с Вилле тоже были частью этого общего течения жизни. И на нас возможно так же кто-то смотрел. Интересно, о чем подумает тот, глядя на двух незнакомых парней, ужинающих на кухне? - Это же мой шар, Симон! – вдруг заметил свой старый подарок Вилле и забрал его с подоконника. – Я его помню. Значит все это время он был тут, с тобой! - Да. Я уезжал из Бьерстада в спешке, не знаю на каком автомате я закинул его в чемодан. Обнаружил шар уже здесь. Это была единственная вещь, что оставалась у меня от тебя. Ну, не считая нескольких школьных и университетских снимков. Вилле встрянул шар и замер, когда внутри закружил снег. - У нас обязательно будет свой дом, обещаю. – твердо, без тени сомнения сказал он. - У нас будет свой дом. – повторил я за ним, как истину.       Мы оба молчали, смотрели на шар, точно он мог предсказать нам нашу судьбу, поведать ждет нас счастье или горе. Скорее и то и другое вместе, ведь жизнь не складывается только из одних приятностей. Когда-то еще до разрыва с Вилле, я думал, что еще большего счастья и быть не может. А это оказался всего лишь его слабый лучик. Но чтобы насладиться счастьем вполне, понять, как оно дорого, как хрупко и как желанно, требовалось пройти испытание разлукой. И длинная черная полоса оборвалась внезапно на Рождество, вытянув из нас последние остатки надежды до последней капли. Она не исчезла бесследно, а только лишь затаилась на время, чтобы однажды снова разлиться черным морем. Но теперь мы с Вилле готовы. Мы будем вместе выплывать, сопротивляться захлестывающим волнам, пока не наступит полный штиль и не взойдет солнце. И так до последнего удара сердца, до последнего вздоха, до последней отмеренной нам на этой Земле секунды. Вместе. - Спасибо за ужин. – Вилле поймал мою руку и поднес к губам. - Это хотя бы было вкусно? - Невероятно. Это какое-то особое блюдо? Как оно называется? - Пабильон – рис, фасоль, мясо – грубая рабская еда. Но мне очень нравится, как его мама готовит. Вроде обычные продукты, но у нее пабильон просто фантастика, у меня только жалкое подобие. Честно говоря, на кухне я полный ноль. - Это ты ноль? После такого пира? Кто из нас ноль, так это я. Максимум что я умею заварить чай в пакетике. Потому что всегда ем то, что приготовлено другими, что поставили передо мной на стол. Издержки происхождения. Я сам никогда у плиты не стоял. Ты вон рис сварил, а у меня он точно сгорел бы к чертям! - Если б мама мне не подсказывала я бы не справился. А рис варить просто, я покажу тебе потом как это делается. - А если я его все же сожгу? - Выкинем, поставим варить другой. Что с тобой поделаешь, не бросать же тебя из-за риса. - Не бросай меня из-за риса, Симон! - Не брошу, ты мне еще пригодишься. - Тогда я спокоен. А если серьезно, Симон, хоть еда и была очень вкусной больше всего мне понравилась твое внимание и забота. - А мне нравится заботиться о тебе. – провел я рукой по щеке Вилле, и он прильнул к ладони, закрыл глаза, опустил плечи. – Устал? – тихо спросил я. - Длинные переезды выматывают. – сказал он, потирая глаза. - Ложись отдохни. - Разбуди меня, если я усну. – попросил Вилле и поцеловал прежде чем уйти.       Я собрал тарелки, вымыл кастрюли и заварил чай. В квартире не раздавалось ни звука. Это было привычное положение дел, но теперь с одной особенностью. Рядом, прямо за стеной тихо спал мой Вилле. Я вошел в спальню. Вильгельм так устал, что заснул прямо в одежде и с включенным светом. Я погасил люстру, оставив лишь слабый ночник и поплотнее закрыл шторы, чтобы тень от тополя не тревожила Вилле. И не стал будить его. Было жаль нарушать покой моего любимого мужчины – сильного, принимающего ответственность, знающего цену своим словам, но сейчас такого беззащитного, по-детски спящего положив руку под щёку. Конечно у него были и слабости и об этом ясно заявляли шрамы на запястьях, но знать об этом полагалось не многим.       Я накрыл его одеялом и устроился в гостиной на диване с чаем. Посмотрел расписание на понедельник, полистал ноты, а потом отправил сообщение Саре «Ко мне приехал Вильгельм.» «Он приехал, чтобы забрать тебя?» - тут же отреагировала сестра. «Нет. Я буду в Кайсе до мая. Вилле только на неделю.» «Два придурка!» - написала Сара и замолчала. «И я люблю тебя!» - улетел мой ответ.       И хотя было еще рано ложиться спать, я отправился в постель уже согретую Вилле. А проснулся утром и не мог понять где я. По звукам и запахам, доносившимся с кухни, я был дома у мамы. Но открыв глаза я понял, что всё еще в Кайсе. Откинутое одеяло и пустая половина кровати свидетельствовали, что Вилле поднялся и уже чего-то готовит. Не успел я как следует додумать эту мысль, как сам Вилле уже показался в дверях. В одних штанах, с голым торсом, вытирая руки о полотенце. - Проснулся? – улыбнулся он заходя и присаживаясь на кровать. - Только что. – и я с удовольствием потянулся всем телом.       Вилле наклонился к губам, одна его рука опустилась мне на грудь. Он провел снизу-вверх и стал выводить круги, надавливая кончиками пальцев на соски. Утро, Вилле, его ласковые прикосновения, долгое отсутствие секса – кровь в миг прилила к паху, и я был готов принимать его любовь и делиться своей. - И что ты делал на кухне? – спросил я, когда руки сменились на губы и двигались ниже, ниже, давая понять куда они держать путь и что сделают со мной. - Готовил завтрак. –ответил Вилле и соблазнительно облизался. - И что же ты приготовил на завтрак? - Вот это! – он одним махом отбросил одеяло, а трусы с такой скоростью улетели на пол что я даже не понял, как это произошло. Я зашипел, когда кончик его языка подразнил мою зудящую от нетерпения плоть. - Да! – протяжно отозвался я, потому что грезил об этом моменте каждый раз мастурбируя в душе.       Влажные широкие мазки языка, целующие и посасывающие губы, а потом плотный плен его рта. Я хватаю его за голову, вскидываю бедра. Он двигается на мне с восхитительной скоростью – вытягивает, забирает всё глубже, поднимает к самому пику. Он не закрывает глаз, следит за мной из-под ресниц, и меня уносит, когда мы встречаемся взглядами. Я хочу продлить удовольствие, остаться в этих ощущениях подольше, но увы. По телу уже бегут первые искры подступающего оргазма, голова мутится, и меня выносит в иную сферу между землей и небом. И все, что скопилось со времени нашей последней близости, прорывается с громким стоном имени того, кто дал мне это яркое наслаждение. Я подтянул его к своим губам, разделил с ним собственный вкус и пока мой разум еще туманило удовольствием, а пах сводило точно я не покидал усердного рта, я взял в руку Вилле. Он горел от желания, в проступивших венах пульсировала, билась кровь. Он нуждался в освобождении немедленно. И я ласкал его грубо, твердо и настойчиво, пока Вилле выгнулся, подался к моей руке и густо кончил. Я прижал его к себе, вздрагивающего, беспомощного, до бесконечности любимого. Кожа его пахла потом, сексом и запахами кухни, мне хотелось почувствовать все это на языке, и я вылизал соленые капельки, выступившие у него над губой и собственные пальцы, перепачканные его спермой. Остатки я выпер о простыню. - Потом сменим постельное бельё. – сказал я. - Не надо. – Вилле откинулся и вытянул свое красивое тело. – Высохнет.       Настроение мое стало легким, когда я представил, что целую неделю смогу видеть Вильгельма, лежащего вот так в моей кровати. - Когда-нибудь, через несколько лет, - сказал я, поглаживая его бедра, опадающий орган и светлые жесткие завитки волос паха, - я напишу серию фортепьянных концертов и посвящу их твоим глазам, губам, рукам. Но самая главная его часть будет называться… - я замолчал, ожидая реакции Вилле. - Как? – сразу спросил он заинтересовано. - Член моего принца. – засмеялся я, уткнувшись в подушку. – Она будет исполняться только для тебя. А что? Слагают же люди бессмертные композиции о том, что их больше всего восхищает. Почему я не могу выразить свой восторг, тому что приводит меня в трепет.       Это была шутка, но Вилле она понравилась. - Тогда мне повезло, что ты у меня музыкант, а не скульптор. А то бы пришлось часами позировать обнаженным и возбужденным. – засмеялся он и поднялся с кровати. – Пойдем есть. - А это идея! – сказал я, одеваясь в футболку. – Пожалуй я возьму несколько уроков ваяния. Тебе не придется позировать возбужденным. Я буду работать с твоим членом по фотографии. Так даже лучше. И ничего не отвлекает.       Я отправился чистить зубы, а Вилле с кухни продолжал развивать наш диалог. - И мы поставим мой каменный фаллос на самое видное место в доме. – услышал я через шум воды. - Ага, - отозвался я из ванной. – а твои королевские потомки будут передавать его по наследство, как реликвию. – и чуть не подавился пастой от смеха. – А потом его сдадут в музей, и он будет стоять под стеклом. – это я уже сказал, входя в кухню. – И твой член войдет в историю. - Только если эту историю зовут Симон Эриксон. Иди сюда. - обнял меня Вилле. – Фантазёр! – и коротко поцеловал. – Садись. Теперь моя очередь накормить тебя. Та-дам! – он поднял крышку под которой дымилась… - Это что, Вилле, запеканка? - Точно. Ты не любишь? - Нет, я люблю. Просто… Ты вчера рассказывал, что готовить не умеешь. Рис сжечь хотел. А сегодня целая запеканка. - Еще час назад я и не умел, но интернет мне помог. - М-м, - попробовал я кусочек, а потом стал действовать вилкой более смело. – почти как у мамы. - Серьезно? – не доверчиво спросил Вилле. - Угу. –кивнул я, набив полный рот. - Тогда считаю это самая высшая награда моих кулинарных способностей. - У тебя явный талант в этом деле. Теперь буду жать новых шедевров от тебя. - Вот как оказывается просто найти путь к твоему сердцу. Через еду и постель. - Ты в моем сердце всегда. А еда и постель это всего лишь приятные дополнения. Я поднялся, подошел к сидящему Вилле, убрал волосы со лба и взял его лицо в ладони. Он поднял голову и посмотрел на меня снизу-вверх. - Ну раз с едой мы разобрались, - начал я, растягивая слова, - пора переходить к постели. Сегодня ты у меня в плену. Я закрою дверь на ключ и никуда тебя не выпущу. Ты будешь кричать, но тебя никто не услышит… И ты не встанешь с кровати, пока я не зацелую, не заласкаю и не напьюсь тобой досыта… - Я согласен на такой плен. – глаза Вилле заблестели, и он сглотнул слюну. – А завтра? - А завтра посмотрим… Смотря как ты меня удовлетворишь. - Можно уже начинать? – спросил Вилле, поглаживая мои ягодицы. - Начинай. – ответил я и снял свою футболку.       Вилле несколько раз с паузами поцеловал меня в живот. Мой член сразу стал наливаться, и я стянул штаны, полностью освобождаясь от одежды. Какой же это кайф возбуждать Вильгельма одним своим телом, чувствовать, как оно влечет, как желанно ему. Он бережно, но ощутимо требовательно подтолкнул меня укладывая грудью на стол, так что все тарелки чуть не улетели на пол. Я собирался только подразнить его и увести в спальню, но он уже вовсю терся членом о мою промежность, сжимал и раздвигал ягодицы и мне казалось, что все жители соседнего дома сейчас прильнули к окнам наблюдая за нашим представлением. - Да остановись же уже. – вывернулся я. – Тут не сороковой этаж! Мне раз и навсегда хватило публичного секса. Надеюсь тебе тоже.       Вилле бросил взгляд за окно и кивнул. - Пойдем. – потянул я его в спальню, где нас дожидалась так и не убранная кровать, и закрытые шторы. Где тайна нашего соития останется только между нами. Прежде чем лечь я уложил на подушку лубрикант, чтобы потом в самый ответственный момент не дергаться, разыскивая его. Для Вилле это сразу сработало как сигнал и после непродолжительных поцелуев он сразу перешел к активным действиям. Он взял меня сначала одним, потом двумя пальцами, прокладывая себе путь, ощупывая, надавливая, оглаживая, раздвигая, пока мне не стало мало и тело не свело от желания твердой, горячей плоти внутри. И восхитительный член Вилле раскрыл и идеально наполнил. Я выгнулся, подставляясь навстречу, чувствуя, как его пах соприкоснулся с моими ягодицами, как перехватывает воздух от сладкой томящей боли и как она рассыпается, когда грудь Вилле опускается на мою спину. Я целиком его, под ним. Первое движение назад и снова вперед пронзает меня. До крика. Вилле не тороплив, щадит, пробует меня с нежностью. Мы оба набираемся сил, прежде чем сорвёмся в скорость. И когда от этой медленной тягучести хочется завыть, мы разгоняемся. Удары кожа о кожу, шипение и стоны наполняют комнату, навсегда изгоняя проклятое одиночество.       Вилле падает спиной на матрас, и я в мгновение оказываюсь на нем сверху, так я чувствую его в себе особенно ярко. Он подкидывает меня вверх сильными толчками бедер, сжимает мой член и быстро, яростно двигает рукой. Я управляю им, а он мной. Мы молим друг друга не останавливаться, зовем по имени и кончаем одновременно, так что голоса сплетаются в дуэт одного общего стона. Когда я спускаюсь с Вилле из меня течет. Он собирает сперму, размазывает ее по моему животу, груди. Втирает в кожу, и я насквозь пропитываюсь запахом его семени.       Давая себе отдых и совершая набеги на холодильник, мы занимались любовью до самого вечера, пока мой зад не начало заметно саднить. Вилле долго осматривал его на предмет повреждений, ругая себя за то, что так переусердствовал в самый первый день. Зато я весь извелся пока он туда склонялся лицом. Он не обнаружил ничего опасного, но пообещал, что завтра непременно поменяется со мной. Но завтра я вряд ли смогу даже двигаться. Вилле пришлось отвести меня в ванну, где он аккуратно вымыл и вытер полотенцем мое тело. После душа боль ослабела, и я почувствовал себя довольным, удовлетворенным и затраханным. Я уснул под голос Вилле, который обращался ко мне с кухни, где он стучал ножом и звенел посудой, наверно осваивая новые рецепты. - Давай сегодня обойдемся без марафона. – сказал Вилле утром, когда я, поцеловав, собирался приласкать его. - Даже без минета? - Ну отложим хотя бы до вечера. – сдался Вилле. - Я хочу погулять с тобой, посмотреть город. - Ладно. –согласился я. – Только смотреть тут не на что особо. И будь готов что на нас будут пялиться во все глаза. В Кайсе о нас знают больше, чем мы сами о себе знаем. И даже дату нашей предстоящей свадьбы тебе назовут. - Я скоро поверю, что в Кайсе живут пророки. Один Гарри чего стоит. - Гарри — это особый случай. А все остальные просто сплетники. - Откуда же они все знают? - А ты сам как думаешь? Меня же здесь сразу опознали как парня принца. Наслышаны были. Так, что я вроде их местной городской легенды. А после последний поездки в Бьерстад, заметили твое кольцо на пальце и началось! - Симон, а ты бы хотел вступить со мной в брак? – вдруг спросил Вилле. – Ты думал об этом? - Ну… - мне стало неловко от такого вопроса, потому что я естественно думал много раз. – Это не обязательно совсем… - Нет это обязательно, Симон. Иначе тебя так и будут считать парнем принца, всего лишь любовником, а я так не хочу. И кольцо я тебе не просто так подарил. Ты мой будущей законный супруг. - Черт, Вилле! Законный супруг – это звучит как… сказка! Но, наверное, сначала надо разобраться с переездом и домом. - Это в первую очередь! Я больше не могу жить в дали от тебя.       Наш разговор из постели перетек на кухню, куда мы переместились выпить кофе. - Я обещал отработать до мая. – начал я делиться своими планами. – Потом сразу собираюсь и уезжаю. Поживу пока в Бьерстаде у мамы. И я не знаю, но как ты посмотришь на то, чтобы наш дом был где-то неподалеку. Мама осталась совсем одна ей тяжело. - Симон, дом будет там, где ты скажешь. – каждое слово Вилле звучало так уверенно, он приземлял меня, давал ощутить твердую почву под ногами. – К маю в фонде я предам часть руководства своему заму и буду контролировать работу на расстоянии. - Хорошо. Но я тоже не хочу сидеть сложа руки. Учителя везде нужны. Подыщу себе другую школу. - Кстати о школе. – сказал Вилле и поднявшись прошел взад-вперед, точно собирался сообщить нечто волнительное. – Я узнал кому принадлежит Хилерска. - Здорово. И что? - А то что его владелец один из бывших членов попечительского совета. Он получил усадьбы по наследству. Когда-то его далекий родственник устроил в ней пансионат для бедных детей-сирот, оставшихся без родителей. По его словам, этот благотворитель не скупился на первоклассных учителей и там давалось такое блестящее образование, что многие выпускники в дальнейшем сделали блестящую карьеру. В своем завещании он указал – от ныне и во веки веков усадьба должна оставаться школой. И ни как иначе. Со временем Хилерска превратилась в элитный интернат, куда обычным детям вход стал заказан. И так бы все и продолжалось, если б не вскрылись факты о царящих в закрытых стенах нравах, после чего школу пришлось закрыть. После этого нынешний владелец хотел переделать усадьбу под отель, но ему напомнили о завещании, а вновь открывать школу он боится – репутация у Хилерска скандальная. Он практически рыдал о том какие несет убытки от этой проклятой недвижимости. И я сделал ему предложение. Если он передаст усадьбу нашему фонду, естественно на условиях, что там будет школа, то от налога он будет освобожден. - И он согласился? - Еще бы! Но сказал, что в Хилерска никто больше не захочет отдавать своих детей. - Может он и прав. - Очень даже возможно. Но почему бы не дать Хилерска второй шанс. Мы могли бы вдвоем руководить школой. На наших новых условиях. Принимать туда детей не по размеру кошелька их родителей, а по степени таланта. Вернуть Хилерска к истокам, возродить былую славу. И ты будешь продолжать обучать ребят музыке. От тебя надо только согласие. И если это так, то по возвращению я подпишу все оставшиеся документы на усадьбу, и в этот же день туда войдут строители. Надо успеть закончить ремонт к сентябрю.       У меня вдруг не стало ни слов, не эмоций для выражения собственных чувств. Меня точно оглушили, в голове гудело. Так ошеломлять умел только Вилле. Вилле который думал о нас каждую минуту, строил по кирпичикам нашу общую жизнь. Я испытал неимоверной силы прилив благодарности, восхищения и любви к этому человеку. Открыть с ним школу, самим отобрать учеников, дать им возможность раскрыться, получить образование уровня, которого их родители не могли себе позволить. И не просто школу, а Хилерска, которая свела нас вместе. Разве я могу теперь бросить ее на произвол судьбы, оставить стоять заброшенной, когда мне предлагают вернуть в Хилерска жизнь? Сама это мысль кажется предательством.       Вилле терпеливо ждал пока я соберусь и дам ответ. А в моей голове все неслось так стремительно. Мне показалось – я уже всё проговорил словами вслух, дал согласие и признался Вильгельму в любви. - А можно будет перестроить музыкальный класс? – спросил я будто мы уже обсуждали внутреннее благоустройство. – А самому подобрать оборудование? - Всё как ты захочешь, Симон. Подберем всё, что посчитаешь нужным.       Вилле уже понял – я согласен, а его улыбка даже день сделала ярче. Он потянул меня за руку, обнял. Не нужны были слова, мы общались на уровне мыслей, чувств, внутренних вибраций. - Подумать только я возвращаюсь в Хилерска как учитель. В нашу Хилерска, Вилле! - В нашу теперь уже во всех смыслах. Предлагаю вечером отметить это событие. - Марафоном? - Шампанским! - Тогда давай посидим у Гарри. - Отлично. Но сначала пойдем гулять.       Для начала я показал Вильгельму квартал рядом с домом – магазины, автобусные остановки. На случай если он захочет купить продуктов или съездить в центр, пока я буду в школе. Потом я отвел его в старый Кайсе. Здесь еще сохранились мощенные брусчаткой узкие улочки и двухэтажные домики, построенные больше ста лет назад на заре основания городка, для шахтеров и их семей. Дальше мы отправились в лесной заповедник, поднялись по тропе в гору и оказались на широкой площадке, откуда открывался вид на Кайсе. Тут же налетел ветер, пробрался под воротники, растрепал волосы, дохнул сосновой свежестью, рыхлым талым снегом, весной. - Смотри, вот оно – самое сердце Кайсе. Шахта. – указал я Вилле на гору, изрезанную горизонтальными уступами и возвышающуюся над городом точно древний зиккурат. – Её глубина почти две тысячи футов. - Ничего себе! – удивился Вилле. – Это много для шахты? - Не знаю, может бывают и глубже. Но к твоему сведению Кайсе самый крупный поставщик железной руды у нас в стране. - Никогда не интересовался железной рудой, но теперь буду знать. - Этот рудник здесь открыли еще в девятнадцатом веке, но на полную мощь заработала только в 50-х годах двадцатого. И представь, с тех пор там не на день не прекращается добыча. - Люди такие ненасытные… Но когда-нибудь жила иссякнет. И что тогда? - Тогда Кайсе перестанет существовать. Ну или жителям придется искать другой источник дохода. - Какой, например? - Например туристы, которые будут приезжать сюда посмотреть на северное сияние. - Я никогда не видел северное сияние. А ты? - Видел. Один раз. В самую первую зиму в Кайсе. - И какое оно? - Странное. Небо будто становится изумрудным. Наверное, это очень красивое явление, но я тогда был в таком душевном состоянии, что меня ничего не трогало. - Будешь скучать по Кайсе? - Скучать вряд ли, скорее вспоминать людей которых встретил здесь. - Симон. – Вилле привлёк меня к себе. – Я хочу поцеловать тебя прямо на этой горе, перед всем городом и обещаю ты больше никогда не будешь одинок. - Целуй. – я закрыл глаза и подставился под его губы.       Это был поцелуй – прощание с Кайсе. С этой минуты я больше не принадлежу этому городу, рву с ним, отдаляюсь, становлюсь чужим. Я уеду и мое место здесь зарастёт травой, цветами, соснами, точно меня тут никогда не было. И мы не станем сожалеть друг о друге. Забудем. Лишь иногда по ночам, тайком, Кайсе будет пробираться в мои сны пугая черной щемящей тоской. Но теплые надежные объятия прогонят видения. И крепко-крепко удерживая не отдадут на растерзание одиночеству.       Я взял Вилле за руку, и мы спустились вниз. Побродили по весеннему лесу, полного суетливого гомона желтогрудых синиц и я показал Вильгельму место куда зимой приходят к кормушке лоси. Мы подождали - не покажутся ли нам эти величественные рогатые животные. Но из леса так никто и не вышел. Видимо они давно не захаживали сюда – кормушка была полна сена. Что ж, у них теперь другие заботы и весенний любовный гон притупляет чувство голода. Зато цепляясь когтистыми лапками за кору к нам спустилась белка. Всё еще по-зимнему в серой шубке. Она проскакала по снегу и села на расстоянии от нас. Вилле протянул ей руку, белка с любопытством посмотрела, поводила носиком и поняв, что ладонь пуста, снова забралась на дерево.       Когда мы опять вышли на улицы Кайсе, начало смеркаться и быстро подъехавший автобус доставил нас в центр. Мы погуляли у торговых павильонов и в скверике перед ратушей Кайсе. Некоторые горожане меня узнавали, здоровались, и рассмотрев моего спутника улыбались от всей души. И надо отдать им должное нас они не донимали, проходили мимо. - Ну вот, наверное, и всё, что можно посмотеть в Кайсе. – сказал я, повел плечами и спрятал холодные щеки в шарф. – Да и к вечеру холодно становится. - Тогда пойдем в ресторан к твоему волшебнику? – предложил Вилле. - Думаю самое время. Я нагулял аппетит. У Гарри в воскресный вечер посетителей был полный зал. Но нам повезло, один стол оставался свободным, и он достался нам. - Здесь как в музее, - сказал Вилле усаживаясь на покрытую шкурой лавку. – Гарри точно не пропадет если шахту когда-нибудь закроют. От туристов не будет отбоя. - Он и сейчас не жалуется. У него самый популярный ресторан в городе.       За восемь лет в Кайсе я испробовал все блюда Гарри, поэтому взяв меню стал называть Вилле самые вкусные. И пока мы обсуждали выбор, в зале появился сам хозяин. Как всегда, в подпоясанной рубашке, длинноволосый, бородатый. Я указал Вилле глазами на Гарри. И надо было видеть его изумленное лицо! - Симон, да это же самый настоящий Томтен! – зашептал мене Вилле. – Я теперь верю, что не спроста мы с тобой встретились и в Хольмберге оказались. - А я тебе что говорил! – ответил я, прикрываясь папкой меню. – Только, прошу, не упоминай больше Хольмберг при Гарри, я и так себя идиотом чувствую.       А Гарри уже увидел нас и сияя улыбкой направился к нашему столу. - Симон, да ты сегодня не один! – воскликнул он так громко, что кажется все сразу уставились на нас. - Познакомься, Гарри – это Вильгельм. – представил я. - Очень приятно. – пожали они руки друг другу. - Посидишь с нами немного? – спросил я. – Мы сегодня отмечаем небольшое событие. - С удовольствием. Только сейчас распоряжусь на кухне, чтоб поторапливались.       Пока Гарри не было я в вкратце рассказал Вилле всё что о нем знал. Про Америку, сбежавшую жену, саксофон и как Гарри всегда внимательно меня слушал и утешал словами. - За счет заведения. – сказал наш Юльтомтен вернувшись с бутылкой шампанского. Он сам помог официантам сервировать стол, сел рядом со мной напротив Вилле, откупорил бутылку и наполнил бокалы. - Итак! Что за событие отмечаем? – спросил он. - Мы с Симоном открываем свою школу. – ответил Вилле. - Точнее переделываем старую закрытую школу на новый лад. – прибавил я. – Мы сами когда-то учились в ней. Там и познакомились. - Что ж школа – это прекрасно. Вас непременно ждет успех. Вот увидите, скоро к вам будут выстраиваться очереди из желающих обучаться в Хилерска. - Хилерска. – мои брови от удивления взлетели вверх, я рассказывал Гарри о школе, но точно не упоминал ее названия. - Да, Хилерска. А разве не так она называется? – невозмутимо ответил Гарри. - Все верно. – кивнул Вилли. И мы с ним улыбнувшись переглянулись. И не стали пытать Гарри. Просто настоящим волшебникам обо всем известно, что тут удивительного. - Скол, ребята! За вас! – произнес тост Гарри. - За нас! – поднял бокал Вилле. - Значит вот ты какой, Вильгельм. – сказал Гарри снова наполняя бокалы. – Рад видеть тебя в Кайсе и познакомиться. Я не буду засиживаться с вами, проведите этот вечер вдвоем. Но вот что бы я вам хотел сказать. Сначала тебе, Вильгельм. Ты даже представить себе не можешь, какую жемчужину ты держишь в своих руках. Симон –это твое благословение, дар свыше. Обращайся с ним бережно. Никогда не обижай его больше. В этом парне столько любви, что на твой век с головой хватит и еще останется. Но и ты люби его крепко преданно изо всех сил. Иначе у него сложатся крылья. А ты Вильгельм его крылья. Помни об этом.       А ты Симон береги его, храни, направляй, веди за руку, когда особенно трудно. Каждый день говори ему о своей любви. Без нее ему гибель. Он нуждается в ней как дитя в материнском молоке. Если б не твоя любовь, Симон, в тот день Вильгельма бы не нашли. Он бы истек кровью. Подумайте над моими словами и всю жизнь держитесь друг за друга. – Гарри допил шампанское, хлопнул ладонями по коленям и поднялся. – Хорошо с вами, ребята, но мне пора. Дела себя сами не сделают. Вон у меня сколько гостей собралось сегодня.       Потрясенный Вилле молча проводил Гарри взглядом, я и сам был в полной растерянности от услышанного. - Клянусь, Вилле, я не рассказывал ему о том происшествии с тобой. - Я знаю, Симон. Ты бы не стал этого делать. Но мне стало страшно. Неужели мы действительно так связаны? - Возможно Гарри просто так странно выражается. - Нет. – уверенно кивнул головой Вилле. – Я чувствую, что всё это правда. Я пересел к Вильгельму, обнял за плечи, прижал к самому своему сердцу. - Даже если это правда, тебе нечего бояться, Вилле. Я никогда не перестану любить тебя. - Симон…- выдохнул он, но я не дал сказать ему дальше ни слова. Закрыл рот поцелуем. Пусть мы были здесь не одни, нам был необходим этот контакт.       Тут в зале потух свет, а прожектора под потолком сосредоточили свои лучи на маленькой сцене. На нее уже поднимался Гарри. В руках он держал свой саксофон. Голоса разом смолкли и всё внимание переключилось на музыканта. - Друзья, - сказал он и обвёл взглядом публику. – сегодня у нас в гостях замечательные люди. Один из них вам наверняка знаком. Это наш школьный учитель музыки Симон. – все зааплодировали, Гарри выждал паузу и продолжил. – Но сегодня он не один. С ним пришел важный для него человек. Дорогие жители Кайсе, поприветствуйте Вильгельма. – и на нас обрушился шквал аплодисментов. - Я не планировал сегодня браться за инструмент, - снова заговорил Гарри, - но удержаться не смог. Симон, - подмигнул он мне. – это для тебя…       Гарри закрепил саксофон за гайтан, приложил трость к губам, закрыл глаза и нажал клапаны. У меня внутри все волнительно натянулось, и я сжал руки Вилле. Полилась пронзительная, тягучая мелодия. Она уносила в прошлое, бередила глубоко потаенное, вытаскивала на свет давно забытое в памяти, и пред моими глазами явственно предстала осень и старый парк. Музыка грустила об ушедшей юности, а саксофон точно разговаривал на два голоса. Они спорили, мирились, плакали. Расходились в стороны каждый крича о своей тоске и вновь сплетались в один сильный мощный звук, так что трепетало сердце. Я растворился в этой музыки и видел под каким грандиозным впечатление Вильгельм. Не знаю был у этой композиции автор или это только импровизация, но Гарри точно рассказывал нашу с Вилле историю.       Заворожённые и потрясенные мы ехали домой в такси, все еще слыша отзвуки, наполненные эмоциями. Я льнул к Вилле и не отрывал взгляда от его лица, сосредоточенного и задумчивого, смотрел в глаза, влажные то ли от слез, то ли от бликов дорожных фонарей и не прерывал его мыслей словами. Этот вечер у Гарри для нас обоих стал откровение. Точно мы вывернулись наизнанку и увидели из чего состоят наши души.       Как только за нами закрылась дверь квартиры, я даже не успел включить свет, а уже был прижат к стене. - Симон… Симон… - повторял Вилле мое имя, распахивая куртку, врываясь холодными руками. – Симон… - Вилле… - ловил я губами его губы, сминал их и давал раздевать себя.       Натиск впечатлений сегодняшнего дня расплавился, забурлил, хлынул горячей волной в кровь. Мы неистово хотели друг друга. Это было приделом, финалом тех откровений, что мы получили. Глаза Вилле нервно горели, руки сжимали, хватали, напряженные, точно каменные, плечи вздрагивали. Я утянул Вилле в ванну, заставил встать под душ и сам последовал за ним. Я трогал и тёр его тело, смывал всю боль прошлых ошибок, тяжесть разочарований, всё то, что сегодня всколыхнулось в памяти и сковало тугим корсетом напряженной усталости. Струи бились о нашу кожу, утекали и омытый водой Вилле оттаял, ослаб и я придерживал его, чтобы он не осел вниз. И вот теперь расслабленный, он готов принимать мою нежность. А я уже истекал ею через край.       И даже не вытеревшись насухо, мы стразу провалились в постель. И придавив Вилле к матрасу, я укрывал его этой нежностью. Источал ее руками, губами, языком – всем телом сразу. Отдавал свою любовь и каждой клеточкой впитал ее взаимность. Вилле перевернулся, уперся руками в изголовье кровати и опустился на колени. Отдал себя и весь контроль, желая наполниться мной вот так.       В этот раз я сделал всё, чтобы даже проблеск боли не коснулся моего любимого. Я оставлял следы поцелуев на спине, но всех родинках, что выделялись в полутьме на его белой коже, и ниже в том месте, которое будет принимать натиск моей плоти. И только когда я почувствовал, как Вилле изнывает от желания полной близости, я позволил себе взять его.       Мы соединились тело к телу, душа к душе, любовь к любви. Тень тополя двигалась по стене, ложилась узором на спину Вилле, продолжалась на моих руках, и мы двигались за нею. Точно сами выпускали ветви, мучительно врастали друг в друга, затягивались общей корой, укоренились, так что всё моё существо уже не отделялось от Вильгельма. Почти дойдя до пика Вилле прижался к моей груди спиной и, мы поднялись вверх, со стонами завершая сращиваться венами, всеми жилами, наполняясь одной на двоих кровью.       Уснули мы в одно мгновение не отпустив объятий, так что утром я еле выпутался из наших рук и ног. Мне надо было собираться на работу, а Вилле тревожить не хотелось. Но тот всё равно встал проводить меня. Пока я был в душе Вилле успел заварить кофе и нарезать бутербродов.       Вообще вся эта неделя оказалась пронизана особым неповторимым счастьем. Если когда-нибудь на заре моей жизни меня спросят, что за моменты были самыми счастливыми, я назову именно эти дни в Кайсе. Наши подъемы по утрам, завтраки у окна. Или как Вилле тихонько прокрадывался в ванну пока я брился и целовал в губы, пачкая пеной свои щёки и нос. Это было и смешно и умилительно и очень-очень по-домашнему.       В школе я не мог дождаться окончания занятий, упрекал себя, что бросаю Вилле одного и не додумался взять отгулы. Но Вильгельм без меня не скучал. Он ходил по магазинам, осваивал новые кулинарные рецепты, перезнакомился со всеми моими соседями, с которыми я лишь изредка здоровался, а ещё ездил в центр и покупал всякую забавную ерунду, потому что однажды я его застал дома в футболке с надписью: «Я люблю Кайсе», а на окне под орхидеей сидел глазастый плюшевый лягушонок.       А с каким щемящим сердце восторгом я каждый раз открывал дверь своей квартиры, заранее зная, что там уже горит свет, а на диванчике Вилле работает на планшете или разговаривает с кем-то по телефону.       В среду после уроков меня вызвала к себе Лина. Видимо до нее дошли слухи о Вильгельме. Она отчитала меня за то, что я не сообщил ей, что принимаю у себя особого гостя и велела не показываться в школе, до тех пор, пока тот не уедет. Я был готов молиться на эту чуткую женщину за подаренные выходные.       И все оставшиеся дни мы посвятили полностью друг другу. Это было погружение в настоящую семейную жизнь, наполненную самыми простыми, но такими важными мелочами, когда радость доставляет приготовление ужина вдвоем и даже мытье посуды. А какой вкусный становится еда если главный ингредиент – поцелуи. Ими мы обменивались постоянно, дома, гуляя по улицам и в ближнем лесу. И говорили о переезде, нашем доме, школе. А вечером в сумерках наступала пора особой нежности. Мы любили друг друга и засыпали обнявшись.       В воскресенье Вилле улетел. В аэропорт я не поехал, только проводил его до такси. А вернувшись в пустую квартиру я сразу стал скучать по Вильгельму. За эти дни я так привык к нашему совместному быту, что теперь совсем не представлял, как буду обходиться один без Вилле. Без его голоса, рук, всю ночь покоившихся на моем теле, без теплого дыхания у плеча. Я перетащил плющевого лягушонка в кровать и засыпал с ним под боком с мыслью, что еще на один шаг стал ближе к заветному рубежу мая.       Но как бы я не торопил время, оно текло своим установленным порядком. Степенно и по-зимнему сурово тянулся март. Апрель пришел с первыми ранними дождями. Смыл снег, и изредка приподнимая ветром серую завесу туч, показывал спрятанное под ними голубое солнечное небо. Дни становились длиннее, горожане переодевались в легкие пальто и открывали нараспашку окна.       Теперь в каждом своем телефонном звонке Вилле сообщал мне как преображается Хилерска. Даже на расстоянии я ощущал, как горит он этой школой. Когда в здании завершился ремонт я попросил прислать мне видео, но он сказал, что я должен всё увидеть сам. И это еще больше подогревало моё нетерпение. Вообще эти три последних месяца были для меня странным переходным этапом. Телом я еще оставался в Кайсе, но вся моя душа уже жила в ином мире, который я пока не видел своими глазами, не мог ощупать, в мире где моего появления ждал Вильгельм.       А потом как-то внезапно наступил май. Он обрушился фиолетовой сиренью, розовым яблоневым цветом, новой трепетной зеленью. Только старый тополь под окном оставался по-прежнему голым и не живым. То ли по-стариковски мудро никуда не спешил, то ли скончал свой век, не выдержав зимних морозов. Дрозд в гнезде обзавелся парой и, наверное, им было неуютно оказаться вот так на виду, не прикрытыми листвой, среди сухих скрюченных ветвей. Много лет я смотрел на это дерево совершенно безучастно. Есть и есть. Но сейчас он казался мне преданным свидетелем, который безмолвно разделял со мной бессонные ночи и одинокие пустые дни. Я сожалел о его гибели и как-то выйдя из дома подошел и повел рукой по его грубой, морщинистой коре. - Ну что же ты дружище? Надо жить. Весна пришла. – тихо обратился я к тополю, точно он мог меня услышать. Сверху раздалось слабое шуршание, и я поднял голову. Пестрый дрозд соскочил с гнезда и с тревожным опасением присматривался не посягаю ли я на его жилье. Я отступил на шаг. Птица тут же сорвалась и цепляясь за сучки взлетела, прокричав мне что-то на своём языке. За ней устремилась вторая, обе они застрекотали и сталкиваясь в полете, устроили то ли танец, то ли свару и пропали за крышей дома.        А вечером громыхнул первый гром и разразился ливень. Меня он застал врасплох и было уже бесполезно стараться перепрыгивать через лужи - по тротуарам вниз текли бурлящие словно горные реки потоки. Ливень не прекращался всю ночь и старый тополь стонал и кренился, под натиском воды и ветра и я отгородился от его мучений шторой. А утро не сохранило и следа ненастья. Жаркое солнце слизало лужи с асфальта, в весенняя земля жадно впитала всю влагу. И со старым тополем произошло чудо. Буквально за одну ночь он весь покрылся тонкими клейкими зелеными листочками. И враз помолодев, приосанившись, загудел, зашелестел, горделиво встряхивал ветвями, точно модник довольный новым нарядом. Это внезапное воскрешение обрадовало и взволновало меня. И так остро захотелось любви, безудержной, по-весеннему сумасшедшей. Так что даже всплыла шальная мысль — вот прямо сейчас взять билет на самолет и через несколько часов я оказаться далеко отсюда в любимых объятиях. Но пометавшись по квартире я всё же взял себя в руки. До завершения учебы в школе оставалось пару недель.       В конце мая старшеклассники сдали выпускные экзамены, и Лина упросила меня присутствовать на вручении аттестатов. Формально я уже не работал и мог отказаться. Но я был учителем этих ребят и многих помнил еще совсем маленькими, поэтому согласился. Да и самому хотелось посмотреть на своих повзрослевших учеников и разделить с ними радость окончания важного этапа их жизни, в котором я сам принимал участие.       В этот день я пришел в школу пораньше. В большом зале где должна была проходить церемония царила суета приготовлений. Я незамеченный проскользнул мимо, походил по опустевшим этажам и завернул в свой музыкальный класс. Майское солнце лихо било в окна и в его широких лучах плавала солнечная пыль. Я уже давно навел порядок в классе, освободил стол, выбросил всё ненужное и здесь больше не осталось следов от моего пребывания. Я вспомнил каким напуганным вошел сюда первый раз под натиском пристальных изучающих меня взглядов. Я думал, что не смогу, не справлюсь один. Но смог, справился, вытянул. И как это не казалось теперь странным нашел здесь самого себя, свое предназначение. Я сел за парту и вдруг ощутил тесную связь с каждым, кто сегодня покидал эти стены. Мы выросли, окрепли, обрели опыт и теперь оправлялись в собственное свободное плавание. Я вынул телефон и в который раз проверил электронный билет на самолет. Точно не верил сам себе, что свободен, что всё это не сон. Но нет, вот он рейс Кайсе – Стокгольм. В один конец. И обратного билета просто не существует.       За этими мыслями меня застал звонок от Лины. - Ну где тебя носит! – оглушила она воплем. – Здесь уже начинается. Вот только не говори мне, что ты не придешь! - Я приду. Точнее давно пришел. Просто в свой класс зашел. - Быстро мотай сюда, Эриксон. – зашипела Лина и скинула вызов. Я поднялся, последний раз осмотрел класс, и про себя пожелал ему хорошего нового учителя.       В зале уже шло торжество, и я тихонько пробрался на свое место в ряду преподавателей. Красивые юноши и девушки стали подниматься на сцену - получать из рук фрау Штольц заветный документ. Благодарили учителей, родителей, некоторые не могли сдержать слез. Потом пришла пора возвышенных напутствий и обещаний никогда не забывать школу. Выпускники фотографировались с учителями, и как я не старался отсидеться в стороне, ко мне выстроилась целая очередь. После небольшого перерыва в зале убрали стулья, включили музыку и предоставили учеников самим себе. А весь педагогический состав отправился праздновать в кабинет Лины. Это для меня не было новостью, но то что они устроят такое прощание я не ожидал. Столько искренних настоящих слов в свой адрес я не получал никогда в жизни. Особенно от людей, с которыми я и близок то казалось никогда не был. В самый разгар застолья в дверь постучались несколько выпускников они хотели проститься со мной. Потом к ним подтянулись другие и постепенно все перебрались к нам. Так что их праздник незаметно превратился в мои проводы. Мне желали счастья, успехов в профессии, а девчонки висли на шее и плакали. Вечер завершился фейерверком на школьном дворе и распитием шампанского с громкими возгласами «За Симона!»       Домой я вернулся в легкой эйфории и с огромными охапками цветов. Я открещивался от них как только мог, на завтра был вылет, но все равно ехал в такси точно прима после аншлага.       Все вещи я уже собрал. За восемь лет я не разжился никаким имуществом, так что опять уезжал почти с пустым чемоданом. Мне нечего было забирать из Кайсе. Жаль было оставлять фиолетовою орхидею, но я ее просто не довезу. Пусть порадует новых жильцов.       Днем из аэропорта я отправил сообщение Вильгельму о том, что вылетаю, и он ответил коротким «Буду встречать». И только когда самолет оторвался от взлетной полосы и на минуту под крылом промелькнул весь Кайсе, я по-настоящему ощутил, как перевернул последнюю страницу этой истории.