Некрасивый и неспящий

У меня просто сейчас очень плохо с выдержкой: у меня никакой гордости нет. Но я его обязательно брошу.

Все вокруг кажется до жути неправильным. Сережа чахнет от холода, зябнет, кашляет через каждый шаг и стеснительно прикрывает лицо руками в перчатках. Тех, что связала ему девочка из параллели. Имени не помнит. Снег хлюпает под ногами. Под кроссовками две пары белых носков – на всякий случай. Не успеешь оглянуться, как Волков убежит куда-то вперед, завернет в узкий переулок, «ведь так быстрее» – и не сыскать тебя, Сережа, во всем Петербурге. — Дошли! – ликует вдруг Олег. Закуривает. А сам дрожит-дрожит, но и виду не подает, что осенняя ветровка не спасает от мороза. Наверное, по возвращении в детский дом обоим надают по шапке. Наверное, прогулка по городу рассвета ради – затея не из лучших. Фонтанка. За пеленой усталости Серёжа не замечает, как облокачивается о перила Аничкова моста. Скулит про себя. Ещё чуть-чуть, и ноги остолбенеют, а сам он обратится в льдышку. Небо акварелью разлилось над головой. От нежно-розового до бордового у самогó горизонта. Солнце лениво всходит. Разумовскому кажется, что греет. Кажется. Хочется по-дурацки захныкать и головой прижаться к Волкову, согреться. Курит он как-то до жути долго. — Олег, – безрадостно тянет Сережа, трясясь под порывом январского ветра, — Скорее давай. — Что, зря шли, хочешь сказать? – и тянет Разумовского на себя, — Да ты посмотри, Сережa. В городе мы! В городе. Никаких тебе строго помеченных территорий, никаких подъёмов ровно в восемь, одна свобода! Олегу верится. От сигаретного дыма Сережу мутит невозможно. Он вертится, брыкается и кусает губы. — Пассивное курение вреднее обычного. Волков скалится. — Пассивное проведение досуга после отбоя вреднее приключений. Без слов на Сережины плечи кладут Олегову ветровку. *** Бывает приходишь в квартиру, где вы живёте вдвоем, а там полная тишина. И без дежурного «Сереж?» не догадаешься, что где-то тут живет едва стоящий на ногах студент перед сессией. От самостоятельности у него осталось только заварить чая за нескончаемой зубрежкой и поесть хотя бы раз в день. Второе – задание со звёздочкой.  Олег иногда боится, что Сережа померкнет на глазах. Рука у него холодная. Коснёшься – и как будто уколешься. Сережа совсем помешан на сессии. Сам не свой. Не спит ночами, придурошный, а потом посылает Волкова в аптеку за новой порцией Нурофена, ведь эта закончилась еще полнедели назад. Бесит невероятно. — И долго ты так лежать будешь? – Олег устраивается в его ногах, гладит мягко-мягко по животу, добиваясь разве что довольного урчания откуда-то сверху, — Твой вышмат и подождать может, а мне и до армии недалёко. В ответ последовал только слабый удар, вынуждающий выудить обе руки из-под под домашней футболки с Кипеловым. Ну, негоже такому как Олег вообще что-то говорить об учёбе, если он сам еле-еле натянул на зачет, иначе в деканате просто расстреляли бы. — Пожалуйста. — Ты обещал, что не будешь армию при мне упоминать. – строго отрезает Разумовский, и взгляда на Волкова не переводя от тетрадных записей, — Или снова забыл? Олег хмурится. Ловко отбирает тетрадь, и, не секунды в себе не сомневаясь, поддается вперед. Останавливают. Ему неймется. — Олег, – безрадостно тянет Сережа, поправляя очки, — Скорее давай, мне конспекты ещё писать – закачаешься. Он виновато улыбнулся. Прильнул к губам, вытягиваясь на руках. Чмокнул почти невесомо. Сережа медленно отстраняется, проводя рукой по темному загривку. — Теперь доволен? — Нет, – и звучит это безропотно сладко, — Я хотел битву экстрасенсов посмотреть вместо твоих этих.. Молчит. Голову кладет на грудь Серёжи. Ластится, глубинно хохочет и поворачивается на бок. — Так ты же в них не веришь — С тобой в любую паранормальную бредятину можно поверить. Даже в бета-гамма-альфа-штрих.. Пощёчина не заставила себя долго ждать. Олег прошипел что-то на татарском. — Сейчас вообще четыре свадьбы включу. Допиздишься, – удовлетворённо прошептал Сережа, уже на автомате ища под подушками пульт от телевизора. — А как же конспекты? — Подождут. Чуть-чуть. *** Дышать невозможно. Грудная клетка сдавлена ремнями. Сил остается только на то, чтобы весь день вяло ютится в углу палаты, встревожиться от знакомого стука каблуков откуда-то из коридора и вздремнуть вновь, лишь бы не видеть его. Тесно. Птица никогда не раскрывает смольные крылья до конца: места тут не хватает катастрофически. Птица ощущается металлическим вкусом на кончике языка, Птица – вечная головная боль и побелевшая от голодовки кожа. Живот неприятно крутит. Фантомные прикосновения не греют, не обжигают. Птица пытался принять нужный облик, нужный голос и манеру общения, чтобы правильно поговорить через сознание Разумовского, но заканчивалось это только неспособностью Сергея соображать по-нормальному. Согревать могут только воспоминания. — Олег, – безрадостно тянет Разумовский, трясясь под действием транквилизаторов, — Скорее давай. Птица в противоположном углу палаты нахохлился, сверля Сергея смирившимся взглядом. Разумовский опешил, отклонился к стене и болезненно промычал, закрыв глаза. Скрипнула дверь. В нос ударил запах медикаментов. Прием таблеток и ежедневный допрос. — Олег? – повторяет голос сверху, — Это тот ваш знакомый, который в погиб в Сирии, верно, Сергей? Хочется позорно зарыдать.