mechanized heart never misses a beat

Машинам не позволено чувствовать. И уж тем более не положено любить. Сознание - единственная ниточка, связывающая его с человечеством, этой тупиковой ветвью эволюции. Единственное, что осталось в нём от человека. Его тело давно уже заменил совершенный механизм, обладаюший самым современным носителем информации, который только можно себе представить. Гладкие, чёрные, блестящие сверхчувствительные сенсорные манипуляторы, обладающие потрясающими воображение способностями и невероятно прочной полимерной оболочкой, оказались превосходной заменой обычным человеческим рукам из плоти и крови, что можно было вывести из строя одним лишь неосторожным движением лезвия. Высокотехнологичные камеры с самым высоким на сегодняшний день разрешением идеально выполняли функции органов зрения, фокусируясь на мельчайших деталях, а ультрасовременные системы аудиовосприятия улавливали даже самые незначительные шорохи, имея в разы больший диапазон частот, чем человеческое ухо. Совершенство науки, искусственная красота, великолепная в своём рациональном превосходстве, подчинённая сиянию чистого разума высшей формы жизни. С самого начала он был одержим идеей управления коллективным разумом, подчинения хранилища всех существующих в мире знаний силе собственного сознания, и не мог допустить, чтобы его контролировал человек. Но, похоже, он был ещё более несовершенен, чем представитель человеческой расы. Чувства отравляли разум, замутняли сознание, спутывали мысли в огромный клубок, мешая мыслить рационально. Всего лишь ненужный рудимент, что утратил своё значение. Очередное досадное недоразумение, которое под силу исправить науке, ведь для неё не существует непреодолимых препятствий. Однако ни один механизм не застрахован от поломок, даже новейшие разработки из самых современных сплавов. Что уж говорить о человеческом теле. И поломка эта была не просто существенной, она разрасталась до размеров вселенной, приобретая всё более конкретные очертания. Сергей Нечаев. Такой незнакомый, мрачный, бесконечно одинокий, замкнутый где-то в глубине остатков своего сознания. Так отчаянно напоминающий ему самого себя. Так внезапно и резко обнаживший перед ним свою душу, до безумия прекрасную, но смятую и выброшенную за ненадобностью в пустую тёмную бесконечность, разрастающуюся медленно, но верно где-то глубоко внутри. Он заглядывает своими шестью микрокамерами прямо в пустые глаза напротив, надеется найти там хоть что-то от прежнего Нечаева, хотя бы малую часть того жизнелюбия и оптимизма. Но там только беспросветная пустота, что невыносимо терзала изнутри, разрастаясь до размеров необъятной чёрной дыры. Именно тогда он впервые за много лет почувствовал давно забытое ощущение. Защитить. Уберечь. Сохранить этот невероятно ценный экземпляр, что хранил в себе огромный потенциал. Он бы и рад стереть это намертво въевшееся в каждый атом абсурдное, нелепое желание, но было что-то до невозможности личное, интимное в этих разделённых на двоих осколках прошлого, что, казалось, полностью впитали в себя навсегда утерянное счастье. Человека можно починить. А можно сломать, выворачивая наизнанку все моральные принципы, заставляя раз за разом опускаться на дно, погружаясь в пустоту собственного бессилия. Однако уничтожить человека полностью, не оставив и следа от человеческой сущности, невозможно. Человека можно починить, как и машину. Но что делать, если где-то внутри ломается что-то важнее микросхем? Внутреннее мировоззрение не просто давало трещину, оно вовсю трещало по швам, сгорало дотла во всепоглощающем костре буйствующих внутри эмоций, оставляя после себя пугающе-неизвестную неопределённость. Трещины со сдавленным хрустом медленно расползались, обнажая всё то, что он так долго подавлял, скрывал, уничтожал, как ненужное дополнение, все бесполезные чувства, которые отвлекали от великой цели, к которой он так долго шёл. Стереть. Забыть. Уничтожить. Но только сейчас он осознаёт: ему не убежать от самого себя. Он уже давно не человек, но и машиной он никогда не был. Все эти навороченные современные технологии, дающие удивительные возможности, лишь обёртка, красивая, пустая и бессмысленная. Гораздо важнее то, что скрыто внутри. А внутри, где-то глубоко внутри беспросветно-чёрного, словно его душа, полимера, скрытые ото всех, догнивали, тлели, догорая тоненьким угасающим огоньком, последние остатки человечности, которые он так стремился уничтожить. И речь шла далеко не о клетках нервной ткани человеческого мозга в составе нейрополимера. Лишь сейчас он осознал, что человеческая сущность всегда была его неотъемлемой частью. И эта самая сущность всеми своими молекулами рвалась к измученному одиночеством солдату, который всю свою жизнь только и делал, что выполнял приказы. Его душа была невероятно проста и в то же время являлась сплошной скрытой в кромешных потёмках тайной. Но что-то в нём притягивало, манило, вызывая отнюдь не научный интерес. Такие разные, но такие похожие. Он слушает Нечаева внимательно, но не вникает в суть - пытается понять по голосу, что же там такое внутри творится, что не даёт ему покоя, что так сильно привлекает, западает в безнадёжно проданную науке полимерную душу. Слушает, не перебивая, наслаждаясь тёплыми приятными ощущениями, затопившими всё внутри, словно разлившаяся река во время половодья. Не верит, что посреди глобального хаоса где-то может быть так спокойно и хорошо. Слишком хорошо, чтобы продолжаться бесконечно. Время неумолимо подталкивало решающий момент, и вполне возможно, что именно этот разговор окажется последним. Что-то подсказывало ему, что именно так всё и обернётся. Всё, что ему осталось - лишь наслаждаться этими медленно тянущимися, словно сон, минутами с лёгким привкусом свободы, пока он не превратился в горькое послевкусие отчаяния. Ведь он в глубине своей насквозь прогнившей полимерной души знает - исход предрешён. Осталось совсем немного. И он может в последний раз позволить себе эту маленькую слабость. Простой и бессмысленный разговор ни о чём, который раньше он с уверенностью назвал бы пустой тратой времени. Он жадно ловит каждое слово, словно бы пытаясь запечатлеть в памяти, в последний раз вслушивается в каждый звук грубовато-хриплого голоса, в котором так и сквозит дикая усталость и желание поскорее со всем покончить. Он принял решение. Отступать больше некуда. Казалось бы, вот он, момент торжества науки, революция в эволюции. Но в самый последний момент он вдруг понимает, что в порыве неконтролируемой жажды подчинения всего и вся безграничной силе своего разума он вновь зашёл слишком далеко. Очередной эксперимент грозил вот-вот обернуться провалом. И этот провал почему-то отдавался где-то внутри горьким разочарованием. Механическое сердце не знает любви. Оно никогда не забьётся с сумасшедшей скоростью, пробиваясь сквозь грудную клетку, никогда не пропустит удар, восхищённо замирая в предвкушении. Растопчи моё механическое сердце своими тяжёлыми чёрными берцами. И пусть ты не услышишь ни хруста металла под ногами, ни вырвавшийся из динамика отчаянный стон боли, но знай - в эту минуту что-то очень важное во мне разбивается вдребезги. И мне не жаль этих навороченных длинных манипуляторов, которые секунду назад грустно поблёскивали в лучах заходящего солнца, а теперь, извалявшиеся в пыли и грязи, одиноко лежат на траве, пока их обрывки лишь изредка подёргиваются и причиняют невыносимую боль редкими неконтролируемыми электрическими разрядами, но это не важно. Эта боль - ничто по сравнению с тем, что сейчас творится у меня внутри. Мне не жаль безнадёжно сломанных систем аудиовосприятия, передовой разработки наших советских учёных, что улавливали любое малейшее движение, но сейчас распознают лишь сплошные помехи и бесконечный белый шум, хотя ещё недавно они прекрасно передавали мой хрипловатый голос, когда мы с тобой говорили в последний раз. Зачем они мне нужны, если я больше никогда не смогу сказать тебе ни слова, не смогу в очередной раз предостеречь от неминуемой опасности, пока ты недовольно материшься себе под нос? Мне не жаль даже ультрасовременных камер, через покрытые трещинами линзы которых теперь не видно ничего, кроме нечётких цветных пятен. Хотя, наверное, я всё же совсем немного сожалею о том, что не сохранил в нейрополимерной памяти ни одного твоего снимка, не смог запечатлеть тебя таким счастливым, таким расслабленно-довольным, таким бесконечно живым. Не помню, видел ли я тебя таким вообще. Может, когда-то в прошлой жизни? Нежно-голубые светодиоды на концах оторванных проводов из последних сил прерывисто моргали, отчаянно догорая бледным, почти померкшим светом, прежде чем потухнуть навсегда. Нечаев смотрит на поверженные останки этой искусственной механической красоты с какой-то странной потаённой в мрачном взгляде печалью и непривычно-спокойным, обречённо-грустным тоном вполголоса произносит напоследок тихое: - Прощай, ХРАЗ. Нечаев всегда был для него загадкой. Он никогда не мог определить наверняка, что скрывала в себе эта искалеченная душа, непроглядно-тёмная и холодная, как ночь, и в то же время пахнущая чем-то невероятно тёплым, домашним и уютным, скрытым глубоко в недрах бесконечной пустоты. Он и сейчас не смог бы сказать, что на самом деле означали эти произнесённые полушёпотом слова - было ли это своеобразное извинение, вызванное запоздалым осознанием произошедшего и горечью предательства, - чьего именно? - что так медленно и невыносимо разъедала по капле воспалённый разум, вконец изводя запутанные и обострённые до предела чувства, или, быть может, последние слова, сказанные единственному другу и напарнику, который, в отличие от всех остальных, действительно пытался помочь - и физически, и морально. Механическое сердце было разорвано в клочья, но скрытую в нём чёрную как смоль полимерную душу не уничтожить так просто. Нейрополимер благодаря наличию живых человеческих нервных клеток был способен прекрасно имитировать речевые звуки, и он воспользовался этим свойством, разрезая отвратительно-мёртвую тишину двумя короткими словами. - Прощай, Серёжа. Все остатки чувств оглушительно кричали, сливаясь в одно большое всепоглощающее ничего, но даже сквозь отчаянно-тоскливые вопли тишины он мог поклясться, что ощущал всем своим полимерным телом, как на расстоянии нескольких метров ошарашенно замерли тяжёлые удалявшиеся шаги. Нечаев хотел было броситься навстречу этому последнему приглушённому крику, и в душе на миг блеснул крохотный лучик надежды, что он всё понял не так, что на самом деле всё иначе, и никогда не кололо душу жуткой болью гнусное предательство. Сергей в нерешительности замирает, делая неуверенный шаг назад, но внезапно мелькнувшая надежда меркнет так же быстро, как и загорается. Он нехотя заставляет себя обернуться и пройти мимо, не оборачиваясь и не задевая взглядом искорёженных обломков. Давно было пора оставить это в прошлом.