And Alone I Stand, A Mother Outliving Her Only Child

— Может… может, я и правда отличаюсь. Заявление тяжелым грузом повисло в комнате. Изуку не поднял глаз, а слова были произнесены будто бы ненароком, пока рука все продолжала строчить домашнее задание. Инко потрясенно взглянула на своего единственного ребенка, задаваясь вопросом, откуда у него взялись эти мысли. Напряжение нарастало, пока подросток ждал хоть какого-то ответа, но ничего не последовало, потому он снова разорвал тишину. — Я знаю, ты все время говоришь мне, мама, что это нормально — не иметь причуды. Что я не хуже, чем все остальные. Но это все ложь, не так ли? Думаю, сейчас я достаточно взрослый для правды. «Недостаточно», — подумала Инко, глядя на фигуру своего сына. Ему всего 13, этого недостаточно, чтобы быть отверженным. Этого недостаточно, чтобы утверждать так уверенно, что он другой, как будто это факт жизни. Ее желудок скрутило от ненависти к словам, вылетающим из его уст, но она не успела заговорить, прежде чем он продолжил. — Признаюсь, я уже понял это давно, не думаю, что лгал себе в этом когда-либо. Я понял это с того момента, как ты извинилась передо мной. Он наконец поднял глаза, темно-зеленые глаза были направлены на женщину, и от их бессердечности её чуть не передернуло. — Правда в том, что мне лучше надеяться на причуду в следующей жизни… Просыпаться с криком становилось для Инко слишком обыденным делом. Каждую ночь ее сын являлся ей во сне, застревая в ее сознании, заполняя ее мысли только мыслями о ребенке, которого она потеряла. И чаще всего он просто повторял слова из своей предсмертной записки. Прошло всего 6 месяцев, и она не смогла смириться с этим. Его мемориал все еще стоял перед его могилой, она не сумела найти в себе сил убрать испорченные стихией подношения сыну. Он их не забрал, они были его, она не могла их забрать, пока он сам не заберет их. У него уже итак многое отняли. Инко медленно почувствовала, как крик разбитого сердца затихает в ее груди, тело налилось тяжелым свинцом, пока она тащила себя из комнаты. Квартира была такой холодной, такой тихой, диван был таким же хорошим местом отдыха, как ее собственная кровать. Ее сердце болело, когда она оглядывалась вокруг, красные туфли все еще стояли в прихожей, ярко-желтая сумка для книг висела на крючке. На журнальном столике лежала единственная тетрадь, которую она читала сотни раз. «Моей маме» было написано на обложке, а также несколько наклеек, разбросанных по ней. Большинство были посвящены Всемогущему, за исключением одной. Одной наклейки с цветком, прямо под словами. Она запомнила всё от корки до корки, включая заметку на последней странице. «Прости меня, мама, надеюсь, ты сможешь двигаться дальше». «Ты заслуживала лучшего» «И я бы хотел быть сильнее ради тебя». Между обложкой и кошмаром последней страницы были годы воспоминаний, записанные с любовью и заботой, достаточно подробные, чтобы Инко могла снова найти себя в них, если бы сосредоточилась как следует. Первый раз, когда они играли под дождем, и как плохо это закончилось. Первый раз, когда Изуку помогал готовить ужин, и насколько же хорошо он получился. Первая встреча Изуку с настоящим профессиональным героем, Инко, идущая следом за ним, была почти так же взволнована. Первая попытка Инко подстричь его кудрявые зеленые волосы, а затем первая стрижка «ежик» Изуку. Их первый полет на самолете и тот факт, что они оба не смогли этого выдержать. Совместные рыдания по самым незначительным поводам, просто потому, что они могли. Инко встала и пошла на кухню, пытаясь игнорировать воспоминания, штурмующие её голову. Между этими сладкими, прекрасными моментами были ужасные открытия, поздние ночи и глаза, полные слез. Она просто хотела чаю. Открыв шкафчик, она снова замерла, ярко-желтый, синий и красный цвета привлекли ее внимание из самого темного угла. Что-то в ней подсказывало ей отвернуться, игнорировать это, что она не может продолжать возвращаться к нему. Он ушел, черт возьми, но его кружка все еще была там — его туфли все еще ждали его, школьная сумка все еще была заполнена его домашним заданием, его комната все еще была святилищем его любимого героя. «Он сказал мне быть реалистом. Думаю, именно это заставило меня осознать, что мои надежды неосуществимы. Я всегда это знал, но… вся надежда, которая у меня была, ушла от меня вместе с этими словами. Я уверен, ты поймёшь, мама». Ее руки сами нашли глупую кружку, прежде чем ее разум успел это осознать. Старый геройский костюм героя номер один, глупая версия его лица и два маленьких торчащих кусочка, которые должны были быть его волосами, приветствовали её. На обороте большими жирными буквами было написано «ПЛЮС УЛЬТРА!». «Я считал, что смогу идти плюс ультра, просто прорваться, просто сделать все, что угодно, чтобы стать героем. Ты всегда говорила, что я умный, прости, но мне придется доказать, что ты ошибаешься». Она поставила кружку на стойку, схватила чайник и включила его. Дыра в ее сердце пульсировала, желая заполнить пробел, желая, чтобы боль прекратилась. Чайник закипел, и Инко осторожно заварила любимый чай Изуку в его кружке. Затем она схватила собственную кружку, заварив себе тот самый чай, который она хотела с самого начала. Зеленый чай танцевал на ее языке, пока ее глаза не отрывались от наполненной кружки ее сына, улыбающееся лицо того самого героя, который создал мечты ее мальчиков, а затем разрушил их, глядели на нее. «Он прав, я знаю, что он прав. Я никогда не должен был думать иначе, в конце концов я отличаюсь». «Мне просто незачем здесь быть, ведь я отличаюсь тем, что бесполезен». Если слеза и упала в кружку, Инко все равно не могла подтвердить это. Ее взгляд помутнел от влаги, когда она потянулась за телефоном, едва не выронив его, когда она медленно набрала номер своей лучшей подруги. — Инки? — донесся до ушей Инко голос Мицуки, хриплый от того, что её разбудили, но далеко не расстроенный. — Мицуки… И плотина прорвалась. Рыдания хлынули из Инко, разрывая все ее существо. «не плачь из-за меня» Она всхлипнула. «Я люблю тебя, мама, и надеюсь, что твоя жизнь без меня станет легче». И зарыдала. «Спасибо за все».

***

Фотографии до сих пор причиняли огромную боль Инко. Она передала еще одну фигурку Мицуки, позволив женщине бережно подержать коллекционный предмет, прежде чем передать его мужу, чтобы он изучил его и подготовил к продаже. Прошел год, долгий, мучительный год, но все же год. Инко теперь крепче стояла на ногах, готовясь раз и навсегда переехать из своей пустой квартиры. Оставаться здесь было слишком тяжело. Она просыпалась каждое утро, ожидая, когда ее ребенок вернется с утренней пробежки. Она готовила ему еду каждый вечер, даже если его не будет рядом, чтобы съесть ее. Она тщательно чистила его обувь во время уборки, зная, что он ненавидит, когда ее переставляют. Ей нужно было выбраться из этого круга. Она никогда не забудет своего ребенка, но ей придется двигаться дальше. Для неё было пагубно находиться в окружении его вещей, ждать, когда одна из них двинется его веснушчатыми руками, когда его смех разнесется по стенам, когда он пополнит свою коллекцию новой безделушкой, когда его туфли найдут новое место и окажутся на фут левее или правее. С осторожностью она схватила плакат со стены. Кнопка была старой, легко оторванной, когда она бережно сняла все, что прилипло к бумаге, прежде чем свернуть ее и передать своей лучшей подруге. Постепенно число глаз Всемогущего, устремленных на нее, уменьшалось, пока в комнате не осталась только одна фигурка. Последний подарок, который она когда-либо могла сделать своему ребенку. Теперь уже никто не сможет заполучить этот титул, особенно учитывая, что кости ее сына лежат на глубине шести футов под землей. Рука на ее плече заставила ее вздрогнуть, но суровый взгляд ее лучшей подруги встретился с ее глазами. — Не выбрасывай её, Инк, малыш любил эту вещь больше всего в своей комнате. И это было правдой. Этот шуточный подарок был его любимым, даже находясь в окружении настоящих ценностей. И вот её самодельный Всесильный, жалкая подделка под Всемогущего была помещена рядом с его последней тетрадью.

***

Кацуки попал в UA. Инко пыталась быть счастливой, слыша по телефону радостные возгласы своего приемного племянника, который требовал, чтобы его мама рассказала это всем. А Изуку же нет. Это все, о чем могла думать Инко, когда услышала, что мальчик набрал больше всего баллов за практический экзамен, а во время экзамена он даже получил больше баллов за спасение, чем боевых. Изуку сделал бы то же самое, нет, он бы попал туда и без единого боевого очка. Кацуки сказал ей, что он посетил его могилу, просто чтобы лично сказать ему об этом первым. Момент был горько-сладким на вкус, а Инко было ужасно больно, но Изуку бы заплакал от радости. Инко могла лишь рыдать от боли в сердце, когда трубка была повешена. Некоторые дни были легче других, но этот не был одним из них.

***

— Я принесла твоё любимое, дорогой. Могила перед ней была тщательно вычищена, на камне, на котором она находилась, было четко написано имя ее сына. Инко поставила кацудон перед ним, прежде чем сесть рядом с покрытым травой местом, где отдыхал ее сын. Она представила, как он свернулся калачиком, как он спит дома, подтянув ноги к груди и нежно обхватив их руками. Она представила себе изношенные пижамы Всемогущего, которые уже едва подходят ему, но ее ребенок до сих пор не был готов перейти на те, что предназначены для взрослых. Она представила, как мягко поднимается и опускается грудь ее ребенка, пока он так мирно отдыхает. Но все это лишь в её голове. Вместо этого ее сын лежал на спине, вытянув руки по бокам. Жесткий костюм, в котором он был похоронен, уже должен был сгнить, оставив только его кости, замерших в неудобном положении. От ее единственного ребенка почти ничего не осталось, и она никогда больше не увидит то немногое, что там было. Он ушел. Она была одна. Кацудон остыл прежде, чем она смогла оторваться от сына. Она рассказала ему обо всем, о том, что у Мицуки теперь есть маленькая девочка, что Кацуки перешел на второй год в UA, как жизнь с семьёй Бакуго помогла ей. Как она скучала по нему, каждое мгновение каждого дня, каждый раз, когда она смотрела в красные глаза двух детей Мицуки, каждый раз, когда шел дождь, каждый раз, когда она готовила, каждый раз, когда по телевизору показывали героя… Каждый раз, когда она делала вдох.

***

— Кто это? — спросил мужчина, которого Инко привела домой, не сводя глаз с единственной фотографии Изуку, от которой живот Инко не выворачивался на изнанку. Это был ее ребенок в свой 13-й день рождения с тортом перед собой и немного глазури на носу. Его лицо расплылось в широкой улыбке. Последняя настоящая улыбка, которую она когда-либо получила от своего единственного ребенка. Ее сердце замерло, когда он двинулся, чтобы взять рамку в руки, и фотография быстро оказалась у нее в руках — причуда все еще была активирована, не давая и шанса выпасть ей из её рук. — Не… — выдавила она, — Не трогай его, пожалуйста. И в ту ночь она рыдала в объятиях едва знакомого мужчины, изливая ему душу за сына. Больше она его не видела.

***

Прошло 5 лет. У Инко не осталось сил, чтобы это выносить. Это было уже слишком, с того самого дня, как было найдено безжизненное тело ее сына. Поезд скоро прибудет. Она знала, что так будет. Она сделает так, чтобы так было. Желтую предупреждающую линию на полу было достаточно легко проигнорировать. Ее собственное сердцебиение было легко проигнорировать. — ИНКО! Руки Мицуки обхватили слишком худую фигуру ее лучшей подруги, утаскивая ее прочь, когда поезд пронесся мимо них. Инко смотрела, как проезжает состав, не замечая, как ее подруга разговаривает с ней, как ее хватают парамедики, машину скорой помощи, в которую ее положили.

***

Прошло десять лет, и Инко с мягкой улыбкой посмотрела на могилу сына. Белое кружевное платье, которое она носила, слегка запачккалось снизу, но ей было все равно. Она никогда не оставит сына в день своей свадьбы, мертв он или нет. Ее ребенок наблюдает за ней, где бы он ни был, и будет счастлив. Конечно, ей все еще было больно, ведь это был ее ребенок. Но её выпуклый живот доказывал, что она готова продолжать путь. — Твой брат появится уже в следующем месяце, — сказала она с тихим мурлыканьем, — Я думаю назвать его Хиро. Ты всегда говорил, что было бы забавно, если бы был герой по имени Хиро. На мгновение воцарилась тишина, а затем Инко тихонько хихикнула: — О, мой милый мальчик, как бы мне хотелось обнять тебя. Как бы мне хотелось обнять тебя покрепче, прежде чем ты ушел. Но желания ни к чему не приведут, да? — осторожно вытирая слезу со щеки, проговорила женщина, нежно улыбнувшись тому месту, где остались останки ее сына. — В этот раз я не подведу своего ребенка. Фонд Изуку тоже все еще силен, ты помогаешь стольким людям без причуд, Изу. Так много героев постоянно жертвуют фонду, оставляя мне самые милые пожелания. Ещё у нас группа детей только что окончила старшую школу, и все из-за этих денег. Уровень отсева среди детей без причуд в Японии значительно снизился, с тех пор как фонд Изуку встал на ноги. Ты бы так гордился, детка. — Эй! Ты не можешь опоздать на собственную свадьбу, Инки! Инко рассмеялась, издав звук чистой радости, когда она поклонилась могиле своего сына. — Мицуки права. Скоро увидимся, Изуку, вместе со всей семьей. Я люблю тебя, мой малыш, и скоро снова тебя увижу. Продолжай быть сильным ради меня, где бы ты ни был. — Надеюсь, ты получил ту причуду, о которой так мечтал, детка, и надеюсь, что у тебя есть всё, о чем ты мог мечтать, и даже больше.

***

Десятилетний мальчик улыбнулся отцу, мужчина же погладил его по голове, прежде чем схватить ребенка. — Ты все еще хочешь быть героем, малыш? — спросил мужчина, и ярко-зеленые глаза его ребенка заблестели. — Я хочу быть таким же, как Всемогущий!