Зашей мои раны

— Он дефектный. Это прямое предложение обрушивается на восьмилетнего Эзопа, словно валун. Смысл, заложенный в этих словах, в этих смехотворно коротких словах, достаточен, чтобы разбить его на куски, пока от него не останется ничего, кроме крошек. Он дефектный, сказала она. Сломан до неузнаваемости. — Мэм, если вы будете так любезны… — вклинивается второй учитель, неловко ерзая на своем стуле. Весь преподавательский состав копошится за своими партами, не в силах усидеть на месте. — Это звучит немного грубо. Женщина хлопает ладонью по столу. Несмотря на расстояние, звук отдается в груди Эзопа; он заставляет его дрожать от страха перед неизвестностью. — Дефектный, говорю я. Как еще можно назвать этого ребенка? Он не может играть с одноклассниками. Он вообще почти не говорит. Он не хочет участвовать в уроках. Он… — Я в курсе, — снова прерывает ее мужчина. — Но его оценки… — Отличные оценки не делают из него хорошего ученика. Эзоп не может понять. Что еще должен делать хороший ученик, кроме как учиться, вовремя сдавать домашние задания и молчать, пока учителя говорят? Похоже, он неправильно понял правила общества. Его расчеты оказались неверными — и, черт возьми, это редкое явление. — Итак, каким будет наше окончательное решение? Собравшиеся в зале учителя в один голос обращаются к директору. Старик в задумчивости почесывает бороду, губы его торжественно надуты. Наконец, он шепотом выносит вердикт: — Этой престижной школе не нужны социально неуспевающие дети. Мистеру Карлу будет разрешено вернуться после того, как он решит свои проблемы.

***

Приспособиться к старому, забытому распорядку, которым он когда-то дорожил, было… мягко говоря, непросто. С самого начала было очевидно, что каждый час, проведенный в поместье, будет вырезать дыры в душах каждого. Никто не был избавлен от этого, даже такие, как Эзоп, которые отправились туда со скрытыми мотивами, а не моля о чуде. Однако последствия на своей шкуре он ощутил гораздо сильнее, чем ожидал. В мире не осталось и следа от того Эзопа Карла, который вошел в ворота поместья Олетус: осталась лишь пустая шелуха того, кем он был раньше, и многообещающее будущее с посттравматическим стрессовым расстройством, которое его ожидало. И дерьмо… Это было особенно сложно для такого, как он. Неполноценный ребенок, актер, который научился маскироваться и выступать перед другими, так и не разобравшись в чувствах, похороненных в его собственной груди. Он мог смешаться с обществом, но так и не смог по-настоящему вписаться в него. В чем-то он был похож на Джозефа. Ну, не совсем — если честно, они были противоположностями во всех отношениях. Если Джозеф был домоседом и вялым, то Эзоп был беспокойным. Если Джозеф любил погрязнуть в роскоши, то Эзоп был более скромным. И все же, несмотря на различия, в глубине души они были одинаковыми, одинаково гнилыми. Он любил определять их состояние как «бракованные продукты». С одной стороны, Эзоп, проклятый сначала аутизмом, а затем болезненной тягой к смерти, сделавшей его изгоем; с другой — Джозеф, потерявший всякое желание жить после потери и, подобно дереву, лишенному корней, сам превратившийся в предвестника горя. — Ты самый преданный поклонник смерти, как я полагаю, — сказал ему кто-то тогда. Но кто это был? Эзоп не мог вспомнить их лица. Их черты были размыты, словно призраки на задворках его сознания. — Но поверь мне, Фотограф — это сам Мрачный Жнец. Так и есть. О да, он был. В день их первого совместного матча Эзоп сделал ужасающее открытие: он был очарован охотником и его безжалостной манерой преследовать людей на поле боя. Еще не зная о нем ничего, не услышав ни имени, ни возраста, ни титула, ни происхождения, Эзоп влюбился в его разрушительную сторону. Остальное пришло позже — понимание, сострадание. Даже привязанность. У них обоих были свои причины поступать так, как они поступали. Эзоп не любил оправдываться, он искал мотивы поступков людей. Убеждения, заблуждения, желания… Они были вращающимся двигателем вселенной. То, что он так и не смог найти в себе. В конце концов, Джозеф был напуганной овцой. Его пугало течение времени, увядание красоты и обжигающие воспоминания. Страх двигал его мечом, скрытый под невозмутимым, статным выражением лица. Только заглянув в зеркальные образы, которые он отбрасывал, можно было увидеть его настоящую сущность. Но догадался бы Эзоп, если бы Джозеф не признался ему в своих чувствах прямо? Возможно, да, а возможно, и нет. Процесс обучения был не так важен, как само знание. В конце концов, разве у них не было общей цели? Эзоп тоже хотел сохранить неподвижность смерти для вечности. Разумеется, с должными торжествами: ни одни похороны не обходятся без торжественных шествий и причудливых букетов. Однако это было трудно. Быть двумя неполноценными существами не означало, что их проблемы совпадали или сочетались друг с другом до совершенства. Их травмы были разными, их борьба — непримиримой. Даже если они были едины на поверхности, глубины их сердец оставались неизведанной территорией. Они могли служить друг другу якорем для временной поддержки, но не чудесным лекарством от яда поместья. — Ах, опять началось, — голос Джозефа доносился издалека, как далекий сон. Словно ангелы с небес, говорящие с ним соблазнительным хором. Жаль, что реальность оказалась куда менее живописной. Невропатолог определил состояние Эзопа как диссоциацию. Бывали мимолетные моменты, когда он слишком надолго погружался в воспоминания, пока не терял всякую связь с миром и не отключался на неопределенное время. Эзоп опустил взгляд. Его пальцы крепко вцепились в инструменты, кончики пальцев стали фиолетовыми. Теперь он вспомнил, что делает: убирается после работы. Как давно он начал это делать, если раковина уже переполнена? С пола на него надвигалась жалкая лужица. Встряхнув головой, Эзоп сонно выдохнул. Сохранять работу, несмотря на ужасы, свидетелем которых он стал в поместье, было сомнительным выбором, который он тоже не мог до конца осознать. Потрясение от того, что друзья и товарищи умирали снова и снова в демонической петле, да и сам он умирал миллион раз, вкупе с цепенеющим действием наркотиков, должно было навсегда уничтожить его жажду смерти. Джозеф предпочел бы, чтобы все было именно так. Увы, страсть Эзопа разгорелась с новой силой в тот самый момент, когда он вышел. Несмотря на свойственную ему четкую манеру поведения, двигатели в голове Эзопа время от времени останавливались. Толчком к этому служила досадная простота: взгляд прямо в глаза трупу, который он собирался забальзамировать, поиск подсознательного сходства с Илаем, Виктором или другими выжившими, погружение в древние диалоги… и демоны выползали из темных углов его мастерской. Главной эмоцией, покрывавшей его галлюцинации, был чистейший стыд. Эзоп видел, как он умоляет убить его. Он вспоминал один за другим случаи, когда ему приходилось спасаться бегством, в то время как его товарищи кричали от боли на своих ракетных креслах. Он вспоминал минуты паники, проведенные в раздумьях, спасать ли ему кого-то от гибели или спасаться самому. Это была горькая правда: он любил смерть и в то же время боялся ее. Он был недостоин ее великолепия. Он не мог присоединиться к своим бывшим клиентам и жертвам до тех пор, пока не откроет другим грешникам доступ к славе загробной жизни. — Ты дефектный, — прошипел ему на ухо дьявол. Он обхватил его шпилями, выключая свет, пока не осталась только кромешная тьма и Эзоп, неподвижно стоящий перед телом, которое он начал восстанавливать три часа назад. — Ты не заслуживаешь смерти. Ты не заслуживаешь того, чтобы тебя сохранили после смерти. Потому что ты — грязь. — Я не заслуживаю смерти, — Слова сами собой покинули рот Эзопа, его язык развязали демоны. Они превратились в жуткий напев, который вскоре потерял для его мозга всякий смысл. — я проклят, чтобы однажды умереть, но я не смогу насладиться красотой загробной жизни. Я недостоин. В воздухе вокруг него раздался вздох. Через несколько приглушенных шагов рядом с Эзопом появился Джозеф, нахмурив брови. — Опять? Странно видеть его таким спокойным. Эзоп не мог забыть, как это случилось в первый раз, когда Джозеф проведал его после целого дня разлуки и обнаружил, что тот сжимает скальпель в руках с побелевшими от смерти костяшками пальцев. Это можно было прочесть в его голубых глазах: Джозеф был абсолютно уверен, что Эзоп не успеет моргнуть, как перережет себе горло, проткнет грудь или сделает еще что-нибудь столь же безумное. — Опять. Эзоп выключил кран и потянулся за полотенцем. Он не поднимал головы, сосредоточившись на сушке инструментов, чтобы скрыться от пронзительного взгляда Джозефа. — Мои извинения. Я не хотел прерывать твой сеанс рисования. Джозеф медленно покачал головой. — Мой сеанс рисования закончился четыре часа назад, mon chéri. Вы знаете, который сейчас час? — Хм, нет, — Эзоп взглянул за окно. Темнота окутывала пейзаж за ставнями, а значит, солнце, должно быть, уже давно зашло. — семь вечера? — Сейчас полночь, — простонал Джозеф. Он подошел к нему быстрым шагом, его каблуки щелкали по мраморной плитке. Как Эзоп мог не услышать его приближения? Он был единственным безумцем, который осмелился надеть неудобную обувь в доме. — вы серьезно в порядке? Ты выглядишь бледнее, чем эта бедная леди в твоей студии. Эзоп обернулся. Женщина лежала на каталке с полустертым макияжем на лице. Правая сторона была столь же великолепна, как и во время ее выступления на сцене — он тщательно копировал точный оттенок помады и теней для век, которыми она пользовалась в день своего дебюта. Но другая сторона… она несла на себе груз смерти. — Я думал, что от такого нездорового юмора тебя тошнит, — резко прокомментировал Эзоп. Он с лязгом закрыл ящик с инструментами, запечатав в нем все воспоминания о своем кризисе. — неужели мое присутствие в твоей жизни настолько развратило тебя, что ты изменил свое мнение? Джозеф усмехнулся. Его смех всегда находился между искренностью и притворством, как будто он невольно заставлял себя находить все забавным. — Нет, вовсе нет. Я просто подумал, что шутка в вашем вкусе поможет немного снять напряжение. — Как мило с твоей стороны, — несмотря на тонкую пелену насмешки, сочившуюся из его фразы, Эзоп говорил от чистого сердца. Он находит утешение в ребячестве Джозефа, в его глупых шутках и легкомысленном голосе, которым он произносил свои бессмысленные замечания. Это его умиляло. — спасибо. Улыбка Джозефа незаметно расширилась. — Должен ли я расценивать вашу реакцию как успех? — Возможно. Тогда, когда первые симптомы его травмы только начали проявляться, Эзоп думал, что к утру Джозеф уйдет. Кто в здравом уме станет жить в одном доме с сумасшедшим бальзамировщиком? Они поселились вместе после того, как покинули поместье, из соображений удобства, задолго до того, как расцвела какая-либо привязанность. Ему было непонятно, почему он остался. И не только это: Джозеф каждый раз активно спасал его. Он чувствовал, когда наступал кризис (хотя и с опозданием), и спешил на помощь Эзопу, будь то ласковые слова, строгие выговоры или поцелуи, унимавшие его панику.

***

— Ты собираешься покинуть меня? Эзоп проснулся в пустой постели. Не то чтобы его особенно беспокоило отсутствие Джозефа — большую часть времени он обнимает его во сне. Но тем не менее это обстоятельство не может не беспокоить. Джозеф поднимает взгляд от предмета, который держит в руках, и уделяет ему все свое внимание. — С чего вы взяли? Я проснулся сегодня рано утром, вот и все. — И именно поэтому я беспокоюсь, — Эзоп не мог вспомнить ни одного дня, когда бы Джозеф открыл глаза раньше полудня. Обнаружить его сидящим в кресле-качалке на балконе, руки которого обхватывают что-то незнакомое, довольно странно. — я думал, ты побежишь за… ну, ты понимаешь. За чем? После того, как увидел, как он сорвался? После того, как увидел, что происходит, когда человек с травмами остается без присмотра в комнате с острыми инструментами и лезвиями? После того, как он мельком увидел демонов, преследующих его? Но в целом Джозеф — странный человек. Он склоняет голову набок в замешательстве, как будто ему задали самый бессмысленный вопрос на свете. В момент безумия Эзоп вспомнил о щенке, которого держал в детстве. — После того как увидел тебя в худшем виде? — спросил он. — я тоже не идеален. Я знал, что мы оба были не в себе после того, что пережили. Теперь Эзопу все становится ясно. Даже если он захочет уйти, Джозеф не позволит ему этого сделать. Теперь они связаны друг с другом, сердце к сердцу. Они либо умрут вместе, либо разделят оставшиеся годы своей жизни. Джозеф не отпускает его руку. Не столько борьба с демонами, сколько сами демоны, которые держали их вместе. Эзоп не мог позволить Джозефу умереть, потому что его красота была слишком потусторонней, чтобы он мог воспроизвести и сохранить ее с помощью грима. Она заключалась в мимолетных деталях, в трепете, в шепоте — он не мог воспроизвести такие вещи в неподвижности смерти. Душу Джозефа невозможно было запечатлеть на фотографии, не говоря уже о гробе. С другой стороны, Джозеф не стал бы смотреть, как снова умирает тот, кого он любил. После потери брата, человека, которого он так любил, он впал в безумие. Жизни, которые он снова и снова пожинал в поместье Олетус во время жестоких игр, усугубляли его отчаяние. Он был готов привязать Эзопа к кровати, если потребуется, или скрыть каждый острый угол мебели деревянными крышками, как это делают с младенцем. Он без колебаний пошел бы на безумные меры. Их причины были совершенно эгоистичными. Эзоп сомневался, что под поверхностью их связи таилась любовь: она была порождена самосохранением, тайным договором между их внутренними муками, чтобы удержать их обоих на плаву. Ведь утонуть означало позволить поместью победить. — Теперь ты со мной? — рука Джозефа сама собой нашла путь к руке Эзопа и обхватила ее в молчаливой поддержке. Лучшая поддержка для того, кто нуждается в покое. — может, я и привык к твоим проблемам, но, признаюсь, они оставляют во рту горькое послевкусие. Ситуация быстро обострялась. Одного упоминания о рте Джозефа было достаточно, чтобы взгляд Эзопа на мгновение задержался на нем — на этих красных, блестящих, как бутоны роз, губах, так непохожих на его собственные, обкусанные ветром и ставшие жертвой его беспокойного покусывания. После этого шаги стали знакомыми. Эзоп закрыл глаза, пока их лица сближались, не зная, кто из них сделает первый шаг. Их рты нашли друг друга, губы соединились в робком танце, который показал, насколько инстинктивны и неопытны они были в вопросах любви и ее проявлений. Поцелуи были совершенно новым понятием для них обоих, изголодавшихся по прикосновениям и опустошенных с рождения. Кто может полюбить разбитого на куски человека, если не товарищ, переживший трагедию? Кто может заполнить пробелы, оставленные травмами и невысказанными ужасами, если не тот, чьи внутренние голоса кричат громче? Никто другой не мог. Они могли полагаться только друг на друга. Джозеф снова пил? У него всегда был вкус вина. Его волосы были мягкими и блестящими; слабый аромат цветов, исходивший от его локонов, доказывал, что он снова гулял по саду. Такой сладкий. Такой тошнотворно сладкий. — Ложь не идет твоей красоте, — редкий комплимент слетел с языка Эзопа, когда они расстались, преодолев его обычную сдержанность. Честность легко найти после поцелуя, после того как чувства, которые он не мог выразить словами, уже нашли свое лучшее выражение. — ты всегда находишь предлоги, чтобы не выходить со мной на улицу, и при этом проводишь в саду все свободное время. Пойманный с поличным, Джозеф невинно ухмыльнулся. — Потому что снаружи страшно. Незнакомцы досаждают. А вот сад, за которым вы ухаживаете… — он погладил запястье Эзопа. — как я могу не обожать его так же сильно, как и тебя? Эзоп не мог противостоять ему.

***

У простых людей существует множество заблуждений и мифов о богатых семьях. Эзоп осознал, как много стереотипов стало для него привычным, только после того, как он провел время с Джозефом — оба они пытались найти занятие для своей праздной жизни после усадьбы. Что случилось с широко распространенными образами сложенных вельмож, готовых пожертвовать своим комфортом, лишь бы всегда выглядеть правильно? С почтительным молчанием или с тем, что их губы раздвигаются, чтобы сказать только необходимое? Отточенные манеры и гордая одежда? Возможно, кто-то из вас подходит под это описание. Конечно, это не Джозеф. Растянувшись на диване, закинув одну ногу на спинку и распахнув на груди белую рубашку, испачканную вином, он выглядит растрепанным, как потная горничная. — Продолжай читать, — приказывает он. Эзоп хмурится. — Ты меня почти не слушаешь. — Продолжай, — настаивает Джозеф. — пожалуйста? Ладно, неважно. Все равно Эзопу больше нечем заняться. Его работа на сегодня закончена, письма семье покойного отправлены, семена в саду посажены. Чтение сказок глухому слушателю не сделает его день ни лучше, ни хуже. Однако, несмотря на затуманенное выражение лица, Джозеф, похоже, слушает. Он кивает, слушая мудрые поучения, морщит лицо, когда главных героев поражает зло, и тихо улыбается счастливому концу. А вот жуткие сцены окрашивают его лицо во все оттенки вины. — Слышал? — Джозеф останавливает его на середине абзаца. — «мстительный дух, ослепленный яростью до безумия. Сеющий хаос в жизни невинных из зависти и страха». Звучит до боли знакомо, не правда ли? Эзоп вздыхает. Он знает, о чем идет речь. Они ходили кругами вокруг этой темы последние две недели, с тех пор как за их спинами закрылись ворота поместья Олетус. — Ты был в отчаянии. Это совсем другая ситуация. — Эзоп… — Джозеф забавно произносит его имя, и слабый отголосок французского акцента заставляет его невольно хихикать. — ты не понимаешь. — Ты прав, не понимаю, — Эзоп захлопнул книгу. — и ты тоже меня не понимаешь. Однако ни у кого из нас нет иного выбора, кроме как смириться со своей участью изгоев, жалких душ, которые никто не может исправить или захотеть иметь рядом. Он не многословен и тем более не склонен к иррациональным поступкам. Неудивительно, что пьяный хмурый взгляд Джозефа сначала сменился растерянностью, а затем — весельем. — Смирись с нашей судьбой… Нет другого выхода из токсичного болота депрессии, в котором они погрязли.

***

В конце концов они остановились на маленьких шажках. Делать их медленно и постепенно было нормально. И вместе — тоже. Пусть в их распоряжении и не было вечности, к ужасу Джозефа, но они могли сделать так, чтобы последующие годы были в их распоряжении. Это их долг перед теми, кто остался позади. Эзоп решил сосредоточиться на своих увлечениях и расстаться со своей тягой к смерти. Его работа бальзамировщиком была единственным временем, которое он посвящал этому. Мрачный жнец, пустота потустороннего мира и совершенная красота посмертного царства. Джозеф учился жить дальше и отпускать. Он снимал, как меняются ветви деревьев в зависимости от времени года, и заставлял себя сохранять самообладание, когда опавшие листья начинали вянуть и умирать. Вместе с Эзопом он отправился на берег и набирал в кулак песок, ощущая, как каждая песчинка проскальзывает сквозь пальцы. Он просто смотрел, как они проходят. Прогресс не был таким быстрым, как надеялся Эзоп. В своих глупых фантазиях он видел их исцеленными за считанные недели, счастливо болтающими о погоде и строящими планы за чашкой прекрасного чая. Но судьба все равно была к ним сурова: они ежедневно ловили друг друга на неудачах, терялись в воспоминаниях и поддавались своим демонам. Джозеф возвращал Эзопа к реальности, когда тот отключался, а Эзоп выводил Джозефа из заблуждений, когда тот слишком много пил. Эзоп наполнил стакан водой из-под крана. — Путь долог и чреват препятствиями, — он сделал большой глоток. — всякий раз, когда мне хочется верить, что я добился какого-то прогресса, я возвращаюсь к исходной точке. — Таков путь к выздоровлению, — Джозеф скрестил руки, нервная улыбка искривила его рот. Верхнюю губу обрамляло пятно пудры — свидетельство поцелуя, состоявшегося несколько минут назад. Косметика Эзопа незаметно попала на каждый сантиметр тела Джозефа. — но в конце концов мы этого добьемся. В конце концов, да. Глупая надежда была лучше отчаяния. — Неврологические и психологические исследования сильно отстают от нашего времени, — говорит Эзоп, неловко отворачивая лицо в сторону, чтобы не столкнуться с носом Джозефа. — мне потребовалось восемнадцать лет, чтобы получить объяснение моим социальным проблемам. Меня исключили из начальной школы из-за аутизма. Этот термин, как и следовало ожидать, был незнаком Джозефу. — По крайней мере, ты нашёл ответ. А вот кошмары, которые меня мучают, не имеют рационального объяснения. Мой брат ушел преждевременно, и я остался позади. Но теперь мне больше нет нужды становиться им. По мнению Эзопа, Джозеф гораздо скромнее своего потерянного брата. Он обаятелен, умен и талантлив, но этого недостаточно, чтобы удовлетворить ожидания семьи. Черт возьми, он даже установил для себя слишком высокую планку: он стремится достичь такого совершенства, до которого ему просто не дотянуться. — Это работает? — Эзоп меняет тему, рассеянно глядя на их переплетенные ноги. Они обнимаются — настолько платонически, насколько это вообще возможно. Физическая поддержка в самые тяжелые времена, как он это называет. — Я имею в виду твои кошмары. За неделю, прошедшую после их отъезда, Джозеф так и не смог нормально выспаться. Каждую ночь к нему приходили призраки из прошлого, причиняя достаточно сильный дискомфорт, чтобы заставить его проснуться. Чувство вины, угрызения совести, неадекватность… Негативные эмоции смешиваются и держат его в удушающем захвате. — Иногда, — туманно отвечает Джозеф. Потому что так оно и есть: иногда это работает, а иногда нет. Иногда кошмары побеждают, а иногда они не могут нарушить его покой. Иногда Эзоп просыпается от того, что их конечности болезненно переплетены, а иногда Джозеф шевелится на диване в полутьме ночи. — это случается реже. Спустя годы объятия Джозефа в постели без намека на поцелуй будут казаться странными. Но сейчас они не готовы сделать шаг вперед в своих отношениях. Их чувства незрелы и туманны, их еще предстоит исследовать. Честно говоря, Эзоп никогда не умел придавать отношениям официальный характер. Все разговоры и расспросы ведет Джозеф. Он гораздо лучше разбирается в своих чувствах, чем Эзоп.

***

— Что насчет тебя? — мысленно попрощавшись с девушкой на каталке, Эзоп закрыл дверь в свою студию. — есть какие-нибудь недавние эпизоды, которые стоит обсудить? В списке нездоровых механизмов преодоления Джозефа привычка плохо обращаться со своими картинами была, безусловно, худшей, уступая лишь пьянству до потери сознания. Впадая в кататоническое состояние, он хватал ближайший острый предмет и проделывал дыры в холсте, пока на полу не оставались лишь обрывки и размазанные пятна. Жуткое зрелище. Однажды Эзоп, к несчастью, подслушал его бредни, пока он уничтожал плоды своего тяжелого труда. — Почему я продолжаю пытаться?! — кричал Джозеф, его голос ломался от слез. — я никогда не стану им. Я никогда не стану тобой. Почему именно ты ушел?! В отличие от Джозефа, который легко плел слова утешения, Эзоп не был уверен в своей способности утешать других. Выросший в основном в одиночестве, не имея рядом никого, кроме Джерри и его клиентов, он не обладал достаточной эмпатией для выполнения столь деликатной задачи. Тем не менее он пытался — отчасти потому, что был в долгу перед Джозефом после того, как бесчисленное количество раз менялись ролями, а отчасти потому, что искренне желал ему добра. Как он мог заниматься своими делами, зная, что его вторая половина скорбит? — У меня был соблазн, — предсказуемо ответил Джозеф, устремив взгляд в противоположный угол коридора. — мне удалось вовремя остановиться. Эзоп поднял бровь. — Даже дыры не было? — Ну, может, небольшая, — в горле Джозефа задрожало неуместное хихиканье. — по крайней мере, никаких порезов. Лицо портретируемого так же безупречно, как и тогда, когда я закончил его рисовать. Кто же на этот раз изображен на портрете? Поскольку из-за стеснительности Джозефа ему не разрешалось подглядывать за набросками, он не имел ни малейшего понятия. Но почему-то он знал, что это будет Клод. В окружении незабудок, как и предполагал Эзоп. Эзоп слабо улыбнулся, обрадованный известием о его успехах. Он не преминул снять маску, чтобы Джозеф мог ее увидеть, но быстро отшатнулся. Если портить фотографу настроение множеством странных идей, это закончится бесконечным нытьем и мольбами о большем. — Я горжусь тобой. — Мы пройдем через это вместе, — сказал Джозеф, и его щеки вспыхнули самым бледно-розовым цветом. Приятно было заметить, что, несмотря ни на что, действия Эзопа все еще заставляют его нервничать. — обещаю. И дразнить его было самой приятной зависимостью, которую только мог предложить мир. — Ммм, это одно из твоих пресловутых обещаний? — Да, — запоздало осознав ласковую насмешку, Джозеф обиженно надулся. Он скрестил руки на груди, следуя за Эзопом по коридору и направляясь в гостиную. — эй, я умею выполнять свои обещания. На что вы намекаете, мистер Карл? Прозвище было не новым. Поначалу, когда они пересекались в жутких залах поместья, они обращались друг к другу по фамилиям, не зная, как вести себя с представителем противоположной фракции. Со временем, чем ближе они становились, тем меньше формальности в их обращениях. «Мистер Карл» и «мистер Десольнье» стали «Бальзамировщиком» и «Фотографом», затем «Эзопом» и «Джозефом», затем… Впрочем, не будем об этом: клички были односторонними. Только Джозеф пользовался ими, к большому смущению Эзопа. Напоминало ли ему обращение «мистер Карл» о невыразимых вещах из прошлого? Да. Но собирался ли он в ближайшее время остановить Джозефа, зная, что это его любимый способ легкомысленно подшутить над ним? Ни в коем случае. — Хм, интересно, — притворился он невинным. — разве ты не обещал мне, что не будешь пить вино некоторое время назад? Однако на этом фронте не видно никакого прогресса… Джозеф побледнел. — Я ничего не помню об этом. Ты лжёшь мне, mon chéri. Когда Эзоп повернулся к нему лицом, всякое желание препираться угасло в нем. Как он мог бороться с Джозефом, когда тот выглядел таким красивым? С надутыми губами, растрепанными волосами, спадающими на шею, и пятнами краски на подбородке и носу, он был настоящим соблазном для его души, любящей красоту. Его тело двигалось само по себе, слишком хорошо зная, какие шаги нужно предпринять. Эзоп встал на цыпочки и приблизился для поцелуя, в мгновение ока преодолев расстояние между их губами. Он почувствовал, как Джозеф тихонько вздохнул, а затем комната растаяла вокруг них. Это был уже второй или третий раз, когда Эзоп инициировал их отношения. Обычно он сидел в сторонке и ждал, когда другой мужчина проявит инициативу. Однако трепетание ресниц Джозефа и громкий стук его сердца были восхитительной наградой. — Тогда я пойду приму душ, — прошептал Эзоп, когда они расстались, и тут же почувствовал тепло их соединенных губ. — увидимся позже в постели? — Как обычно, mon cœur. И это было единственное обещание, которое он никогда не нарушал.