Под треск сверчков

«Он увидел, как всё, что попало под волну света, даже горы, превратилось в пыль. Он увидел, как остатки Легиона Сяньчжоу, не успевшие эвакуироваться, и вся Мерзость Изобилия стали пеплом. Он услышал, как девушка, всё время следовавшая за генералом Юэюй, бросилась к вражеским позициям, которые вот-вот будут уничтожены, в надежде спасти оставшихся солдат. Он попытался во что бы то ни стало спасти девушку до того, как их настигнет гигантская волна океана света.» Первый вдох после пробуждения всегда самый болезненный. Попавший с ним внутрь прохладный воздух прожигает горло и легкие, а нерациональный страх, оставленный сном, не позволяет сделать второй. Непроглядная пелена стоит перед глазами, не давая им сфокусироваться, а разуму осознать, что реальность, а что всего лишь старые, давно пережитые воспоминания. Сейчас он точно находится в своей комнате, в своем доме, но если верить картине под прикрытыми веками, то он далеко отсюда, в тысячах милях и почти в сотне лет назад. Он прямо там — на поле боя держит в руках охладевший труп и смотрит на десятки таких же рядом. Те лежат в неестественных позах, со страшными ожогами от взрывов и отлетевшими конечностями. Знакомый ему солдат приятель сейчас лишился почти половины тела, а оставшаяся покрылась пылью, грязью и кровью, делая его почти неузнаваемым. Под ним находился другой человек, выглядящий не лучше, а рядом, словно изуродованная душа вылезающая из преисподни на витражах в храмах, полз близко знакомый ему сокомандник. Ноги его давно оторвало, а руки из последних сил перетаскивали на себе воющее от боли подобие человека. Цзяоцю не хотел больше смотреть, но взгляд все продолжал цепляться за знакомые лица и их увечья. Глядя на мертвых, он непроизвольно думал о болезненности их смерти, а рассматривая все еще живых, осознавал как скоро они испустят свой последний надломистый выдох. Он не хотел смотреть, но какой же реалистичной казалась сцена перед ним. Разве мог оторвать глаза, если это все действительно происходит? Разве мог трусливо из-за ужаса перестать смотреть на последние минуты солдат? Разве мог он не хотеть помочь?... Холодный пот капнул с его лица, когда ладонь коснулась чужой груди. Помогать было уже поздно. Тело юной девушки крепко сжатое в его руках и закрытое ранее от взрывной волны, кажется, стало таким же холодным, как и всё вокруг. Огонь высоко поднимался над ними, земля плавилась перед глазами под влиянием высокой температуры, а может у него просто напросто плыло в глазах. Но несмотря на пламя рядом, молодая лисица оставалась неподвижным куском холодной плоти, как и другие люди рядом с ними. Он так сильно пытался её спасти. Так сильно хотел, чтобы хотя бы кто-то из них сегодня вышел живым, даже если это будет не он, даже если его жизнь будет заглублена на этом полигоне и утонет в море других, став платой за её — девчушку бегающую за генералом Юеюй хвостиком — спасение. Второй надрывистый вдох все такой же невыносимый и все также прожигает внутренности. В попытках прийти в себя и вдохнуть в третий раз, его берёт сильный кашель. Он давится воздухом в комнате, хотя ему и кажется, что летающим по полю боя пеплом. “Цзяоцю! Цзяоцю!” — довольно громко и нервно зовут его по имени. Звенящий шум в ушах не дает услышать сказанное после имени предложение до конца. Он совсем не понимает кто это кричит, кто сейчас обнимает его тело и кто так сильно трясет за раненное плечо. Все на чем он может сконцентрироваться в данный момент — это всепоглощающая боль, которая пронизывает всего его с макушки и до кончиков пальцев. Рваные раны на спине, оставленные прилетевшими после взрыва осколками, мучительно горят, а ушибы после многочисленных падений, в попытках принять их на себя, вместо девушки, постоянно отдают неприятной пульсацией. Некоторые увечья он больше не в состоянии почувствовать из-за онемения и слишком сильной боли, которую с трудом блокирует адреналин. Но все это кажется пустяком по сравнению с громкой тишиной внутри. Ничего не давит так, как груз сожалений на его плечи. Никакое удушье никогда не сравнится с комом в горле от печали и хрипотцой от уже прекратившихся криков отчаяния. Все подошло к концу, но не в смысле, что закончилось плохое. На попытки чужой прохладной ладони погладить его по лицу, он вертит головой, пытаясь инстинктивно избежать прикосновения. Ему, кажется, что абсолютно все сейчас причинит ему боль, даже слабое дуновение ветерка порежет слабую кожу, на которой и так не сыскать не задетого при взрывах миллиметра. Он брыкается и извивается в чужих объятиях, все время стараясь уйти от контакта и от боли, но твердые руки цепко держат его на месте. Громкий, слегка взволнованный голос, все так же раздается где-то рядом, но все также остается бессвязным набором звуков. Обрывки слов не складываются в связное предложение, а его собственный рот не открывается, чтобы сказать другому прекратить. Первые понятные ему крики сверху, словно вылитая на костер холодная вода, отрезвляет и тушит пламя, но оставляет после него густой пар. Клубы дыма не позволяют мыслить трезво, но зато без горящего костра в душе, ему становится легче. Для него через целую вечность, а для мира всего через минуту, он медленно начинает успокаиваться. Цзяоцю прерывисто хватает воздух ртом, вцепившись в другого мужчину, как за спасательный круг. Все его тело бьет дрожь, холодный пот течет по спине, а боль, словно иголки, колет под кожей на месте старых шрамов. Тошнота от страха, испуга и омерзения все продолжает подкатывать к горлу, но несмотря на все это слез больше нет. Они кончились ещё очень давно, ещё в тот знаменательный день. — Все хорошо, — шепчет ему на ухо низкий, до боли знакомый и приятный голос. — Всё страшное закончилось, все в прошлом, — твердит он и Цзяоцю верит, ставя под сомнение свой дурной, отравленный сожалениями разум, а не слова теплого человека. Хотя казалось бы, они звучат слишком хорошо, чтобы быть правдой. Шершавые, покрытые шрамами побольше его собственных, руки столь нежно и столь надежно держат его тело, успокаивающе поглаживая по спине. Периодически они перемещаются на лицо, отодвигая взмокшую челку или проверяя температуру. В отличии от себя в бессознательном состоянии, теперь Цзяоцю неконтролируемо льнет поближе к прохладной ладони, ища в ней утешения. Его нос утыкается в чужую бледную шею, а одна из рук ложится на широкую грудь, проверяя сердцебиение. Живой. Казалось бы, он взрослый, не низкий мужчина, но почему-то так удобно и так правильно помещается в объятиях, свернувшись клубочком. Его гордость должна быть задета, но вместо обиды на свои и чужие габариты, он чувствует лишь уют и комфорт. Ему так хорошо быть окутанным другим человеком и скрытым от всего мира. Находясь в этих руках, он забывает о всех проблемах и тяготах жизни, наслаждаясь подаренным ему теплом и любовью. Обычно он думает о цене такого отношения, но сейчас его голова слишком устала, чтобы рассуждать об его привычных дилеммах. Дрожь все еще не сходит полностью, когда он тихо охрипшим голосом говорит впервые за ночь: — Можешь отпустить меня… — Нет, — быстро и четко отвечает Моцзэ, не обращая внимание на чужие слегка неодобрительно нахмуренные брови. — Все правда нормально, так зачем тебе так… так жалко, словно малое дитя какое, держать меня на руках? — он немного повышает голос и приподнимая голову, слабо пытается оттолкнуть другого. Внезапный стыд за свое положение, а с ним и осознание произошедшего накатывают на него с головой, поглощая все остальные эмоции. В какой-то момент они даже перекрывают собой сильный страх, вырезанный на уголках души. Мысль, что настолько жалкую сторону он показал своему младшенькому, бьёт по сердцу и гордости, хотя, на самом деле, ему стоило бы уже привыкнуть к такому. В конце концов, пока он все еще числился пациентом после случившегося с Хуалэем, Моцзэ не отходил от него ни на шаг и видел вещи похуже последствий одного кошмара. Но даже так он никогда не желал выставлять свои внутренние проблемы и глупые беспокойства на показ, так ещё и перед столь дорогим человеком! — Хочешь пить? — игнорируя ранее озвученную просьбу возлюбленного, спрашивает Моцзэ. — Хочу, но я могу са… — Тогда пошли пить. Не говоря больше ни слова, он встаёт с другим мужчиной на руках и идёт на кухню. На слабые полные возмущения протесты, он лишь перехватывает его крепче. У того не хватает силы даже, чтобы нормально хлопнуть его по плечу, так куда он собрался идти сам? Дрожащие ноги не смогли бы унести его дальше пары шагов, а ослабшие руки не подтянули бы потом вверх. Именно с такими молчаливыми рассуждениями, он осматривает покрасневшего лохматого лиса в своих руках, который очень уж хмурится на него в ответ. “Значит уже стало немного лучше, раз снова злится”. Дверь на кухню открывается с лёгким скрипом. Цзяоцю делает себе пометку на околицах разума, что нужно снова смазать петли, а Моцзэ обычно щепетильный в таких вопросах, кажется, полностью перестал обращать внимание на окружение, сверля взглядом мужчину на нем. Ему даже было немного жаль усаживать мужчину на стул, но подержи он его на руках немного дольше и возможно действительно бы спал на диване следующую неделю, что он после сегодняшнего делать не желал. — Ты слишком неразговорчив даже для себя обычного, — говорит Цзяоцю после пяти минут тишины на кухне. — Мне казалось, я шумел достаточно, заваривая чай, — смущённо отвечает Моцзэ и специальной громко подходит ближе. — Ох, дурень, я не об этом! — он раздраженно шипит, повернув головой в сторону севшего рядом. — Я прекрасно слышал, что ты здесь, но не слышал ни одного сказанного тобой слова за все это время. Все молчишь и молчишь, а я все жду вопросы и жду. — Какие вопросы? — Не знаю. А какие сейчас крутятся в твоей голове? — Неприятные. Цзяоцю недовольно цокает и показательно хлопает по чужой ладони лежавшей на столе, после сразу же беря её в свою. Моцзэ хотел бы думать о том, как другого успокоить, но раздраженный Цзяоцю — до ужаса милый Цзяоцю, поэтому его разум предпочитает плавиться от щенячьей влюбленности, забывая обо всем остальном. — Я… Я не думаю, что хочу задать все эти вопросы, — после нетерпеливого удара хвоста по бедру, честно признается. — Почему? Я не буду врать, ты же знаешь. — Не по этой причине, — резко перебивает Моцзэ, крепче сжимая чужую руку. — Тогда по какой? — Я не хочу, чтобы ты… как сказать… переживал это все еще раз, рассказывая мне. — … Тогда просто спроси о чем-то другом, — Цзяоцю выглядит недовольным, но замешательство просеивает на лице. — Например, как давно это у меня, как часто или как я обычно справлялся. Тебе ведь интересно это, правда? — голос предательски дрожит в конце. — Да, мне интересно. Чайник громко щелкает и Моцзэ на секунду отходит, чтобы залить чай. — Здесь жарко, пошли на террасу, — Цзяоцю говорит быстрее, чем другой успевает подойти к столу и поставить на него поднос. — Нужно ответить “хорошо”, а не молча тянуть меня за руку, — тут же ворчливо поправляет, приподнимаясь. — Прости. — В последний раз, Моцзэ, в последний раз. Сказанные им этой ночью слова острые, его замечания колючие, а улыбка почти не лезет на лицо. Все это лишь его слабая последняя попытка скрыть свою уязвимость. Моцзэ не обижается и не обращает внимание, он прекрасно знает, что уже завтра его будут целовать утром, думая, что он спит, и тихо шептать слова извинения. Моцзэ прекрасно осведомлён, что творится в чужой голове и сколько страха перед падением в каждом шаге другого. Именно поэтому он крепко хватает чужую руку, ведя за нее мужчину через коридор. В другой своей руке он несёт поднос с чаем и печеньями, а захваченный плед висит на согнутом локте. Цзяоцю может говорить сегодня много чего, но правда в том, что дрожь чужого тела расскажет Моцзэ больше, чем брошенное “мне жарко” как предлог. Ночь сегодня выдалась холодной, но тихой. Ветра почти не было, птицы затихли, а сверчки приятно трещали в кустах, напоминая больше приятную мелодию, нежели раздражающий шум. Небо было темным, но блеск самых ярких звезд все еще пробивался сквозь свет от людского поселения. Моцзэ смотрел наверх ровно пару секунд, прежде чем отвернуться к сидящему рядом мужчине. Какой смысл ему разглядывать небо, если Цзяоцю все еще был повернут вперед, не в силах на самом деле ничего увидеть? — На вопросы озвученные тобою ранее… — спустя пару глотков чая, напоминает Моцзэ. — Я бы хотел услышать ответы. — Тогда спроси их еще раз. Сегодняшний их разговор отличался от привычных. Цзяоцю почти не шутил, а Моцзэ почти не смущался. После ответов иногда следовали долгие паузы, а тишина служила верным собеседником каждому. “Что случилось?” — обычно бы спросил Цзяоцю, поглаживая его положенную ему на плечо голову. Сегодня он сделал это молча. “Все ужасно. Я чувствую будто меня смяли, поколотили и переехали.” — обычно честно признался бы Моцзэ. Сегодня он молчал. Странное это ощущение, когда сердце разрывается от боли за любимого, но в то же время наполняется уютом от объятий под одним пледом. Очень необычный диссонанс рождается в душе, когда внутри все трепещет от осознания чужого доверия к себе и одновременно болит за старые раны. Злость на неизвестных ему людей и монстров иногда отзывается под ребрами. Злость на себя, за то что не был тогда рядом, беспрерывно кричит на протяжении всего разговора. Моцзэ и сам далеко не идиот и от этой темы не далек, но до этого он никогда так сильно не осознавал, как сегодня, что творит война с людьми. Он знал и видел, он испытывал что-то из симптомов на себе, но он почему-то не был готов слышать об этом из любимых, пару часов назад целованных им уст. Когда старый солдат рассказывал ему по пьяни, как много кошмаров ему снится и как громкие взрывы фейерверков доводят до обморока, Моцзэ лишь с сожалением посмотрел и отдал письмо, завершив миссию. Когда Цзяоцю тихо описывал последствия пребывания на войне, он искренне хотел закричать. — Я забыл, что мое снотворное закончилось, — говорит Цзяоцю. — Думал, что одну ночь пронесёт, но так неудачно совпало, что именно сегодня не пронесло, ха-ха. — Стоило сказать мне, я бы купил по дороге домой. — Я же говорю, что думал, что пронесет. Так зачем тогда покупать? “Можно же подождать завтра и сходить самому” — вот так я думал. — Незачем идти самому, у меня же выходной. — Точно. Нужно будет завтра тебя вдоволь поэксплуатировать, прежде чем Фейсяо снова заберет моего умелого мастера на все руки! — внезапно ожививщись, громко хлопает в ладоши Цзяоцю. — Могу взять ещё пару выходных. — Нет, не стоит, я шучу. Хотя, конечно, если ты сам хочешь, то я совсем не против провести их с тобой, раз уж на ближайший месяц я все еще на вынужденном отпуске, — хитрая улыбка ползет на лицо, он знает, что ему не откажут. Он знает, что именно так все и будет. — Тогда так и сделаем, — Моцзэ внимательно разглядывает его такое выражение лица. За пару часов проведенных с серьезным Цзяоцю, он уже успел соскучиться по его игривой стороне. Прикрыв глаза, он обратно кладет голову на чужое плечо, в пол уха слушая план на завтра. Цзяоцю увлеченно рассказывает, что нужно купить и кого навестить, а через пару минут переключается на недавно произошедшую историю с Сушан. — Пока я лентяйничаю без работы, у меня есть время слушать сплетни всего города, — он хихикает. — Ты не представляешь сколько нового я узнал за последние пару недель! А еще я успел посетить множество прославленных ресторанов и оценить куда нам с тобой стоит ходить. — Завтра пойдем в один из них, да? — Моцзэ мычит, еле еле оставаясь в сознании. — Во-первых да, а во-вторых не смей засыпать здесь. Я не унесу тебя обратно в комнату! — Тогда просто разбуди, — он тихо бурчит, крепче сжимая руки на чужой талии. — И это я тоже никогда не сделаю, ты слишком сладко спишь! — жалуется, а может говорит комплимент, Цзяоцю. — Тогда доспим здесь. — Нет, ты простудишься. — Тогда пошли в комнату, поговорим на кровати. — Как будто ты ещё сможешь со мной говорить? Упадешь на простыни и тут же отключишься, — все продолжает болтать мужчина, гладя мягкие сероватые волосы. — Словно дитя малое, ей богу.