Узница

             Каждое утро Гайде просыпается рядом с Альбером. Обвивает, прижимается к нему, утыкается носом в шею, оставляя невесомый поцелуй на ключице, а он сонно хмурится и ощупью находит её ладонь.       С того рассвета проходит четыре года.       Гайде помнит, как дрожали руки и ветер щекотал лицо, когда к дому подъезжал экипаж, как облегчение при виде живого графа сменилось горечью осознания, чьей кровью оплачено его возвращение, помнит взгляд, печально-покойный, смиренный, так часто её волновавший, и грустную улыбку, с которой он выслушал обвинение-признание-в-чувствах-к-Альберу.       «Что делать теперь с той любовью, что я ему не подарю, и со словами, что никогда уже ему не скажу?»       «Вы сказали. Сказали. И он услышал»       Граф отпустил их, даря то, чего сам был лишëн когда-то. Альбер увез Гайде далеко и показал Францию: от зелёных полей до старинных склепов и соборов, во всей красоте величественных дворцов и дивных садов, избегая лишь портовых городов и побережий — море, бескрайнее и непредсказуемое, пленительное, завораживающее, манило и пугало, и Гайде боялась приблизиться в страхе, что оно поглотит её, столь крохотную в его тени, как если бы она была монеткой, брошенной наудачу в пучину вод.       Только моря не коснуться рукой, не почувствовать горячей кожи, не обнять со спины, пряча слëзы между его лопаток.       «Когда я был…в замке Иф…»       Граф никогда не говорил «в тюрьме» или «пленён», только запинался и произносил каждый раз «Замок Иф», словно он не стал заточением и не лишил четырнадцати лет жизни.       «Мне снилось море — оно одно меня спасало до встречи с аббатом»       Граф почти никогда не говорил о том, что было в его жизни до их встречи. В такие редкие моменты Гайде замирала и садилась рядом, боясь спугнуть откровенность, молчала и коснуться хотя бы его плеча не смела, только и могла, что смотреть и пытаться распознать оттенки его настроения.       «А что… Что Вам снилось после?..»       «После?.. Каменное кольцо стен и решётка над головой, едва ли пропускающая свет. Видимо, я так и остался…»       Больше они к этому разговору не возвращались, и иной раз казалось, что и тот раз был ложным воспоминанием, будто Гайде сама впоследствии додумывала себе разговоры с графом. Только тогда он правда тихо заговорил и оборвался, грустно усмехнувшись и не завершив фразы — но Гайде поняла без слов, что он хотел сказать.       «Видимо, я так и остался узником замка Иф»       Граф знал о ней всё. Что-то Гайде рассказала ему сама, хотя — чего таить? — она поделилась бы всей историей своей жизни и мыслями, попроси он; что-то узнавал, расспрашивая тех, кто любил её до того, как семью Гайде предали. Она знала о графе несущественные мелочи: как он улыбался одним уголком губ, когда всё шло по его плану, как блестели его глаза, чёрные омуты, стоило ему увидеть кого-то из прошлой жизни, какой горячей была кожа и какие сны он видел — хотя это, думает Гайде, было важнее всего, что она могла бы узнать.       Граф никогда не снился ей, когда они жили под одной крышей — ей вообще редко что-то снилось, но, если такое и случалось, то Гайде обычно не могла вспомнить утром то, что видела ночью. Иногда это были кошмары. Гайде просыпалась в поту и с рвущим горло криком, не могла отдышаться и всё обнимала себя, качаясь вперёд и назад. Каждую такую ночь к ней приходил граф, садился рядом на кровати и обвивал, еле слышно нашептывая слова успокоения, но никогда не ложась рядом и вскоре вновь оставляя в одиночестве.       После знакомства с Альбером ей стали сниться его робкая улыбка и смех.       С того рассвета проходит четыре года.       Альбер всё так же любит её, кружит в танцах, обнимает, засыпая, слушает всё, что она бы ни стала говорить, и кладёт руки ей на растущий живот, где под её сердцем бьётся новое, с таким восторгом ощущая их ребёнка, что у Гайде наворачиваются слëзы — и она в Альбера всё так же влюблена.       Только вот       Каждую ночь       Ей снятся чёрные глаза и море.