the ballad of death.

      — есть способ снять стресс. рустама через пелену громких звуков, бинауральной волной отдающих в ушах в виде знакомых сэмплов крутящихся треков, не было слышно от слова совсем. эмир удивлённо поворачивает свою голову в его сторону, сводя бровь волной; мозг успевает переварить фразу только спустя десять секунд.       — есть способ снять стресс?       — есть способ снять стресс. рустам — мечтательный до ужаса, любит душные тусовки в узких клубах, зовёт туда всех своих знакомых и малознакомых, навязчивые грёзы и вправду навязывают тупые идеи, заставляют кости вздрогнуть и рассыпаться, словно вся твоя оболочка в виде тела расслоилась и исчезла. последняя его фраза звучит прямо в ухе эмира, словно рустам туда мёд льёт не банками, а галлонами. тело содрогается, лекало руки отражается через зеркальный шар, оставляя ошпаренный след на выбритом затылке эмира. он ведь даже не подумал, так ведь? рустам всегда сначала делает, а потом думает. пытаясь сохранить статус-кво (хотя, в данной ситуации это кажется просто фантастикой), эмир остаётся возле барной стойки, удручённо глядя на своего визави.       — когда я сказал, что не употребляю, я имел в виду, что наркотики тоже, — театральная пауза, которую разбавляет лишь хруст льда в стакане с безалкогольным мохито в руке эмира. — рустам. руст цокает и улыбается, а его глаза по привычке закатываются за веки.       — да ладно тебе, — он по-дружески хлопает эмира по плечу, явно намекая, что стоять у стенки, пока в эпицентре танцпола люди не то что укурены, они просто в ебеня, — не самая прикольная идея. — ну хоть раз в жизни уебёшься в хламину. — рустам заговорщицки и по-тупому пьяно подмигивает ему, а благодаря алкоголю буква ‘р’ потеряла какой-либо до этого смысл в его речи. эмир еле держит желание хлопнуть по лицу. и не понятно: по собственному или напротив.       — рус, ты пьян. давай я отвезу тебя домой и ты ляжешь спать, а? из-за музыки, что долбит прямо в уши, находиться тут — уже своего рода пытка, но ещё ужаснее, так это отговаривать своего лучшего друга обкуриться какой-то дешёвой наркотой в клубе на окраине мкада. шпилька никогда не нравилась эмиру, мало того, что этот уебанский красный просто выжигал глаза, так ещё и, словно трон царя, в середине восседал шест, который пустовал абсолютно всегда, несмотря ни на что. спасибо, что хоть ясенево недалеко. хотя нахуя им метро, если эмир привёз их обоих на своей машине? видимо, аура клуба очень плохо влияла на эмира и на ход его мыслей. рустам на эти слова лишь усмехается и внезапно исчезает в плебсе. его разум чист, глаза закрыты белой пеленой сомнений, но его мозг почему-то не слушается, и он оказывается в туалете, где свет приглушён, а музыки и вовсе не слышно. рустам — нейтрон, он ни тот, ни другой, он не слушается эмира, делает всё по-своему и ни о чём не жалеет. рустам — пассивный нигилист, делает как чувствует, его мозг — сосуд, он расчёсывает руки в кровь, идёт по головам, потому что мораль — средство достижения цели, а не сама цель, достаёт, начиняет, скручивает и подкуривает. эмир же лишь злобно цокает, садится за барную стойку, достаёт телефон, но не находит в нём ничего поистине важного. знает, что писать или звонить рустаму сейчас — идиотская идея, он не ответит и не напишет в ответ, злится, раздражается, гипоталамус сейчас просто вскипит, как молоко в кастрюльке, из-за чего эмир шлёпает своим же телефоном по стойке экраном вниз, не расстраиваясь из-за мелких трещин на защитном стекле. злость уже материализовалась, простреливая острой болью голову насквозь, ломая диоптрии очков эмира внутрь, пригвождая лоб к разгорячённым ладоням. хочется прямо сейчас разбить рустаму ебало за его наплевательское отношение абсолютно ко всему, за его детское поведение, за простоту, за красивые карие глаза. а ещё хочется оставить абсолютно все деньги на баре, принять на квадрат и убежать в туалет прямо в объятия рустама, моля вселенную, чтобы это не было очередным обманом мозга, галлюцинацией, больной фантазией, чтобы это просто было, чтобы не хотелось забыть это наутро, потому что это неправильно или потому что кто-то из них сделал очередную ошибку. рустам как постфактум — одиозен и претенциозен, он никакой, но в то же время грандиозный, он как любовь шрёдингера, как саспенс, он — тревожная неопределённость избыточного эскапизма, как нереализованное желание чрезмерного богатства. именно так бы его описал эмир. эмир бы ещё добавил, что хочет провести рустаму обратную биопсию, введя в его тело сибирскую язву, желательно сразу в мозг, преимущественно в костный. сдержанность эмира удивляет даже усатого бармена, потому что в клубе скучно и заполненность помещения еле-еле достигала отметки в пятнадцать человек, соответственно, наблюдать, кроме как за эмиром, ему было не за кем. эмир оставляет на баре не особо крупную сумму и ждёт свой напиток, что должен был обострить его чувства и приготовить к ультранасилию, но бармен не особо утешительным тоном сказал, что виски в ассортименте закончился и может предложить коктейль без алкоголя. эмиру подумалось, что в этот вечер вселенная отвернулась от него целиком и полностью. он чешет затылок, но желание пробить дыру в башке свербит, оно чувствуется на кончиках пальцев, эмир хочет почесать собственный мозг, чтобы детальнее обдумать всю ситуацию, ведь эмир всегда сначала думает, а потом делает. он подрывается с места и со стаканом в руках врывается в туалет, где на полу сидит рустам, а в его телефоне открыта неведомая соцсеть. желание вколоть ему каллокаин преследует эмира последний десяток его жизни, и не меньше, чем два раза в неделю мигренью отдаёт в висках и пульсирует по венам. эта мысль качает его кровь вместо сердца, наполняет лёгкие таким желанным воздухом, стоит на будильнике в смартфоне каждый раз в пять минут восьмого, колет под желудком и мажет чудотворным бальзамом его душу. так странно, что для того, чтобы жить, нужно всего одно желание. так подумал бы рустам. он бы ещё много чего успел подумать, если бы не эмир и не его умалишённая хватка за шкирку, если бы не хруст ниток и скорбный головою взгляд.             — ты совсем умом тронулся, долбоёб несчастный? — его тёплый шёпот граничил с теми словами, что вылетали из его рта. он отпускает рустама, но продолжает злостно смотреть ему в глаза, и именно этот взгляд увековечится в памяти рустама надолго. эмир отходит на два добрых шага, его стакан уже давно покоился на раковине, очки — на лбу, а глаза стыдливо прикрыты рукой. – это какой-то пиздец.       — да чё опять не так-то? — рустам разводит руками, пепел сыпится на кафель, но его взгляд всё равно расслаблен, пусть даже по голосу это и не сильно заметно.       — ты издеваешься? твоя жизнь это не ебучий слоган пепси, ты так доиграешься и потом всей леной кукой, мать её дери, оплакивать тебя будем! спустя мгновение косяк оказывается уже в руке эмира. он не знает, что им движило: прикрытое злостью желание господствовать над разумом рустама или он и вправду просто хотел накуриться? он затягивается, дым ризомой окутывает лёгочные альвеолы, наркотик сукровицей течёт внутрь, переворачивая центральную нервную систему с ног на голову. и если эмир больше склоняется к интернальности, то рустам же — к экстернальности. и ведь эмир не закашливается, потому что курит уже добрую часть своей жизни. просто на языке блуждает очень странный вкус, не схожий ни с чем другим до этого, более жжёный и сладковатый. и странно, что у табака и травы только одно различие — вкус. и сигареты безусловно проигрывали.       — ну чё, как? — это единственное, что волновало рустама. естественно, если у него будет выбор: эксперимент или проверенная схема, то он всегда выберет эксперимент. сегодняшний вечер не являлся исключением. это какой-то ёбаный пиздец — именно эти слова хочет сказать эмир, но единственное, что у него получается — безбашенно взглянуть сначала на рустама, а потом на свою руку, которая до сих пор держалась за косяк, словно это какой-то спасательный круг. девальвация ума значительно упала, в глазах стенки пошли волной, а прическа рустама стала светло-розовой. что, чёрт его побери, он туда забил? недокуренный косяк летит в единственный унитаз в этой комнате, хвала небесам, что всё остальное скопище людей находилось либо уже дома, либо прилипло каблуками к танцполу, не создавая никаких дополнительных смущающих ситуаций между ними. эмир понимает, что его накрыло, ладони покрылись холодным по́том, а дыхание участилось. такое странно ощущать впервые в своей жизни, но эффект девственнен, потому и ахуенен.       — твою мать, — эмир глядит на свои руки: на них циклонами вены скручиваются, изображая разные мордашки, либо посылая на хуй. он переводит взгляд на рустама, былая злость свелась на нет, на место неё пришло душевное успокоение и мирового масштаба смирение. завидев на чужом лице расползающуюся улыбку, рустам, наконец, позволил себе расслабить веки и глупо улыбнуться.       — а ты не хотел.       — я и не хочу, чувак, — эмир спокойно принимает свою учесть, не психует, смакует каждую фразу, которую хочет сказать. — я был вынужден это сделать. поддавки — это выиграть проиграв, паническая атака бьёт трелью в ушах, сейчас нет ничего важного, всё вокруг — пустота, дереализация, смежное ощущение большого взрыва. до рустама долго доходит, что именно имел в виду эмир, но молчит, глупо улыбается, внутренняя боль покрывается неприятной корочкой, которую он так и норовит сковырнуть, ведь не удержаться, так ведь? вспоминает их прошлые походы в клубы (что-то рустам зачастил брать с собой эмира, неужели это что-то да значит?), случайные поцелуи, навсегда увековеченые в стенах клуба. это всё максимально тупо, ведь рустам не думает о завтрашнем дне, но каждый раз, приходя домой, скулит, обнажая дёсна, винит себя во всех человеческих муках, духота клуба взрывалась давящим воспоминанием, этот бой льда по стенкам стакана, опаляющее дыхание эмира, ненужная возня, тысяча мокрых прикосновений. нахуй надо — и рустам повторил бы это ещё раз, ещё семнадцать раз, ещё тысячу раз, ещё семнадцать тысяч раз. кредит на любовь он никогда не выплатит, всегда же любил женщин, что произошло? безудержное ощущение чего-то правильного, когда он под бошками, давило, раздавливало, разрушало его жилплощадь в черепе, всё повторялось снова в который раз. любовь рустама — это прыжок с двадцатого этажа, верёвка на шее, нож в сердце. ну и ладно? он отвечает взаимностью на поцелуй — ну и ладно. рустам сам затаскивает эмира в кабинку, прислоняется к стенке, на которой уже остались влажные от возбуждённого пота следы. крутится, как уж на сковородке, шепчет что-то невнятное, держится за шею эмира словно он — нить ариадны, рустам весь чешется, словно ужаленый. или это аллергическая реакция на очередную близость с мужчиной? зачем он сегодня пришел? ну и ладно. эмира тошнит. он не помнит, как они доехали до дома. в голове всё максимально расплывчато, воспоминания — туман, ограждающий психологический образ грузной каменной плитой. ему снятся маловразумительные лики, повторяющиеся события, словно у него кассета в голове заела. чёрт, придётся вытаскивать, брать карандаш и закручивать ленту обратно, иначе папа по голове надаёт. холодный пот прилип ко лбу, ему страшно, ему больно, ему никак. рядом тёплое тело рустама, что очень странно, потому что обычно он сам брал подушку, одеяло и укладывался спать в зале. почему нам жарко в тридцать шесть градусов, если тело такой же температуры? потому что должна быть разница с улицей и телом. гнетущая атмосфера умалчивания трудностей, эмир сейчас находится в состоянии распятия его души, сон медленно начинает походить на реальность: такой же страшный, никчёмный, несерьёзно надуманный и эмир открывает глаза. эмир так и не понял из чего сделано время, глядит на потолок, обе руки онемели, в горле пересохло. его тошнота не проходит, хотя он не пил вчера, соответственно, не мешал алкоголь с травкой. это рустаму похуй: его желудок железо переварить может, если надо будет, что уж там говорить про наркотики. эмир встаёт, даже на часы не смотрит, выходит на балкон. клокочущее желание покурить выворачивало его вены наружу, потроша череп и желудок, чувствуя странное бурление. зря он вчера днём гречку ел. на улице прохладно. тёмная ночь била неприятным ветром в лицо. доставать сигарету из пачки — это не доверять самому себе, по-летнему странно, сейчас только начало июня, а в москве ещё холодно. пепел летит вниз с пятого этажа, на улице ни единой души, даже машин почти не слышно. рустам — это другая сторона интеллектуального забора эмира, котору он не способен постичь, достать, да хотя бы даже дотянуться. дверь хлопает, эмир резко оборачивается и смотрит нежели на полопавшиеся капилляры, а не рустаму в глаза.       — дашь? — это он про сигареты. эмир кивает на пачку, приглашая взять самому. эмир итак настрадался. инсинуировать сейчас нет времени, как смысла, так и желания. курят вдвоём, ситуация отягощающая, à la guerre comme à la guerre, до эмира долго доходит, до рустама — ещё дольше.       — нам стоит перестать общаться, — рустам будто выплёвывает эти слова. эмир холодеет внутри, но признаков не подаёт. собственно, как и жизни. вторую сигарету достаёт и подкуривает. не отвечает, не спрашивает, видимо, согласен. — я так не могу... пойми меня. мне девушки нравятся. отчеканивает, как робот. пиздит, как дышит, но эмир сейчас не хочет ничего обсуждать, выяснять отношения. не хочет вспоминать его поцелуи, всхлипы, мокрые ладони. не хочет говорить, видеть, дышать. с самого начала было понятно, что рустам не такой, каким он себя выдаёт. рустам боится близости, боится привязываться, любит бухать и красные мальборо. наверное поэтому эмир уже как полгода тоже курит их? рустам — одноразовая посуда, ненастоящая картинка безмерного счастья, он пахнет свободой и страхом одновременно. его губы — мягкие, а глаза постоянно закрыты солнцезащитными очками. и неважно, на улице сейчас шторм или палящее солнце. эмир бы сейчас рассмеялся, а рустам бы подхватил его смех. они бы поцеловались, закрыли бы дверь на балкон и легли дальше спать в обнимку. эмиру бы приснилась их дальнейшая счастливая совместная жизнь, но этого никогда не произойдет. а когда рустам созреет, то уже будет поздно. и если сингулярность — она такая, то эмира всё устраивает.