твоим попутным ветром

Его жена достойна всего самого лучшего. И если «лучшее» включает в себя квартиру где-то в Москве, ежемесячные поездки на моря и в санатории и отсутствие его, Саши, самого, то так уж и быть. Он скромно отступит в темный угол, чтобы не бросаться на глаза и позволит занять его место другому. Другому, кто наверняка достоин Наташи, кто сможет ее обеспечить, кто будет работать на стабильной работе и приносить в дом деньги. Потому что Саша не смог. Саша, наверное, и не старался. Он же человек творческий, идейный. Ему не шпану во дворах разгонять и уж тем более не бумажки перебирать в пыльной каморке под лестницей местного участка. Ему надо бегать по городу со своей Идеей. Ласкать ее, холить и лелеять. Ему надо перед людьми выступать – поселять Идею в чужие сердца, делиться с ней миром. Саша-то думал, что сможет на двух стульях усидеть. Саша был уверен, что смог. У него и Виталька с фортепиано, и девочки-солистки, и песню одну они записали, и дома встречали с улыбкой-объятьями. Но Наташа так не думала. Наташа его неделю не видела, пока Саша целыми днями мотался по городу, приходя домой только ночевать. Наташа терпела его долго, говорила с ним в темноте комнаты, просила его тихим шепотом, умоляла почти. - Саша, хороший ты мой, пожалуйста, вернись в ОБХСС. Прошу тебя. Или не туда. Давай я тебя в поликлинику на регистратуру устрою. – Она цеплялась за его плечи, тормошила, заглядывала в лицо. – Ты же знаешь, меня тетя Зина, главврач наш, любит, я с ней договорюсь, ну, Саша. - Наташ, у меня все получится. У нас все получится. Прошу, верь в меня. Наташа, наверное, все же не верила. Она смотрела исподлобья, обиженно, но терпела. Ждала. Неделю, вторую – молча, поджав недовольно губы. Терпение ее иссякло через месяц. Сегодня.  Всучила в руки клетчатую сумку с одеждой, стоило перейти вечером – почти ночью – порог дома, и указала на дверь. На ее глазах стояли слезы, рука дрожала. - Наташ! Наташа, что происходит? – Саша смотрел на нее хмуро, сжимая в руках ручку сумки. Чувствовал, что сейчас все серьезно, не в пример прошлому разу – и дело даже не в отсутствии тещи, но, возможно, во взгляде – усталом, виноватом и твердом.  - Я устала, Саш! – Отчаянно выкрикнула Наташа, отступая на шаг, глядя загнанно. - Все хорошо будет, Наташа, я тебе обещаю! Мы уже с девочками альбом записываем. Скоро нас вся страна будет знать. - Скоро, скоро, скоро! – Прервала его Наташа. Она стояла в полутьме коридора, уставшая, серьезная, незнакомая. Саша вдруг почувствовал себя ребенком. Маленьким и глупым. – А что насчет «сейчас»? Я упахиваюсь на трех работах, мать моя на работу вышла, а ты песенки свои поешь! Платить за квартиру нечем, Саша! Саша, я не могу больше есть одну гречку! Все наши деньги уходят на тебя! Зал ему арендуй, камеру купи, кассеты! А мы как, Саша? А нам как быть? Мне, маме моей, как быть?. Саша опустил голову. Злые слова так и копились на языке, хотели вырваться, желали свободы, но он не мог себе такого позволить – плотно сжал губы, проглотил все ругательства, оправдания. Понимая, что заслужил, наверное.  - Я хочу как все жить! Сейчас хочу так жить, а не когда-нибудь потом. – Наташа взмахнула руками и посмотрела вдруг в глаза – серьезно и хмуро. – Саша, я подаю на развод. Руки ослабли – с глухим стуком на пол упала сумка. Саша поднял резко голову, сморгнул слезы, позволил им стекать по лицу, оставляя соленые полосы. Слова, готовые сорваться с языка, пляшущие на кончиках мыслей, исчезли все разом. - Наташа… - Тихо, едва слышно, не размыкая даже губ. - Саша. – В ответ глухо, устало, твердо. Взгляд вдруг слегка смягчился. – Помнишь Пашку? Воронова Пашку, со мной в классе учился? Я виделась с ним недавно. Он меня на работу позвал, в Москву. Говорит, что ему как раз нужна модель для его новой коллекции. – Наташ замолчала, дыша тяжело, загнанно. И сказала полушепотом, виновато. – Саша, я уезжаю. Саша сглотнул. Наташа уезжает. Она устала. Они разводятся. Они расходятся, как разводные мосты в Санкт-Петербурге, в который они так и не поехали. И не поедут больше. Точно не вместе, ведь не будет больше «их».  Он провел рукой по лицу, стирая слезы. Его мир не рухнул, но пошатнулся, опасно накренился в сторону – слабое дуновение и все разлетится вдребезги. Саша ведь так надеялся, он ведь так ее… любил. - Ладно. – Кивнул он быстро, бегая глазами по знакомому лицу. – Ладно, хорошо. Давай мы… давай разведемся, хорошо. – Голос дрожал, срывался. Во взгляде напротив мелькнуло изумление. – Хорошо, я… я уйду сейчас, уйду из твоей жизни, уйду… уйду навсегда. Я понимаю тебя, Наташа и я… не виню тебя, правда. Я… мне очень жаль, что я не смогу стать достойным тебя. Я и не был никогда, я знаю. И пусть тогда не со мной, но пусть ты будешь счастлива, Наташ.  Саша всхлипнул позорно, но продолжал стоять у двери в коридоре и смотреть в чужие-родные глаза. Словно ждал. Словно в глубине души все еще надеялся. - Я… Прощай, Саша. – Прошептала Наташа. Это была точка. И Саша кивнул ей неловко, подхватил с пола сумку и вышел за дверь. Только оказавшись в темноте улицы, позволил себе разрыдаться.    Саша делал вид, что все как прежде. Улыбался так же ярко, ободряюще, кричал громко, привлекая внимание, говорил быстро, энергично. Поддерживал девочек, хлопал их по плечам, разминал плечи, как и раньше, не позволяя себе ничего лишнего. Бегал по городу, решая делая группы – договориться с этим, заплатить тому, тормошил Виталю, когда он снова впадал в свою самоуничижительную меланхолию. В общем, старался вести себя так, словно ничего не случилось, словно мир его не обрушился с ног на голову, словно единственная константа, которая была в его жизни не исчезла вдруг из нее.  Он мирил девочек, раскрашивал плакаты, рисовал стрелки на Светкиных глазах, распутывал провода Виталика и улыбался. Немного криво, слегка вымученно и одними губами – глаза оставались уставшими и печальными. Никто, правда, не знал, что улыбку он тщательно репетировал перед зеркалом в машине, а синяки под глазами замазывал стащенной у кого-то из косметички тоналкой.  Но сегодня было тяжело. Сегодня был развод. Сегодня была своя-чужая Наташка, с которой они были вместе со старшей школы. А завтра ее уже не будет у него. И никогда больше – не будет. Она теперь навсегда – чужая. Саша вытянул ноги на скамейке в парке, откровенно говоря, разлегшись на ней. Солнце лениво пробивалось сквозь массивную крону тополя, бегая солнечными зайчиками по лицу и вынуждая закрыть глаза.  Но в темноте, там, под веками, мелькали яркие образы – счастливые воспоминания, где они с Наташей вдвоем – юные и влюбленные. Получается, не смогли сохранить свою любовь. Не прошло и десяти лет – и все обещания, данные друг другу нарушили, безжалостно растоптали. Любила ли его Наташа вообще? Любил ли ее сам Саша? А сейчас, может, просто цепляется за привычное, родное, пока собственными руками пытается перекраивать мир – что собственный, что всех остальных. - Саша? – Раздался внезапно Виталькин обеспокоенный голос. – Что ты здесь делаешь? Саша лениво приоткрыл глаза.  Виталий, склонившись над его лицом подозрительно понюхал воздух. - Ты бухой что ли? – Удивленно спросил он, выпрямляясь. Потом махнул рукой. – Двигайся, тоже сяду. И не дожидаясь, пока сонный, разморенный на солнышке Саше уступит место на скамейке в городском парке, сам скинул чужие ноги. Саша, недовольно кряхтя, сел. Смотрел он только перед собой, но боковым зрением видел, как пытливо и обеспокоенно разглядывает его Виталий. Саше было мучительно стыдно. Он не явился на репетицию, исчез, никого не предупредив. И, более того, напился, стремясь забыться, но вместо блаженного небытия пришла жуткая сонливость, а после – головная боль.  Ведь разве это не Саша рассказывал всем про важность здорового образа жизни? Разве это не он, Александр Шишинин, отбирал у своих девочек сигареты, бокалы с шампанским и поллитровки самогона? И все ради того, чтобы в конечном счете быть обнаруженным валяющимся на лавочке в парке – пьяным и грустным. - Саня. – Позвал его Виталя и, очевидно, не в первый раз. Саша медленно повернул к нему голову, глядя то ли с вопросом, то ли с раздражением. Виталий нахмурился. От этого на его переносице проступила неглубокая морщинка. Ему не шло хмурится. Виталику к лицу – задорная улыбка, мечтательный взгляд, даже меланхолическая печаль, но никак не сурово сведенные к переносице брови и сжатые в недовольстве губы. Морщинку эту неуместную, неправильную хотелось разгладить – пальцем или глупой шуткой.  - Что с тобой происходит, Саша? – Виталя слегка наклонился к нему, заглядывая в глаза. Глаза наверняка были красными от непролитых слез, усталости, напряжения и недосыпа. - Со мной? Со мной все в порядке. – Мотнул головой Саша, отводя взгляд, на мгновение смутившись, захлебнувшись в стыде и неловкости. Виталий как будто с ним согласен не был – он тоскливо вздохнул, покачал головой – и сказал на выдохе, тихо, кончиками пальцев едва касаясь плеча: - Расскажи мне, Саша.  Саша покосился на него – Виталий сидел боком, подогнув одну ногу и смотрел. Смотрел неотрывно, серьезно, требовательно, так, как умел смотреть, но не смотрел никогда. Саша невесело фыркнул. - А что рассказать-то, Виталька? – Вздохнул Саша, всплеснув руками. – Я теперь свободен как ветер в поле. Холост, вроде как. Сказал негромко, бесцветно, старательно смотря прямо перед собой, но, не удержавшись, глянул-таки исподлобья. Виталий удивленным не выглядел. Задумчивым тоже. На его лице была написана такая уверенность, что Саша неосознанно обернулся к нему полностью, с ногами забравшись на скамью. - Саша. – Начал Виталий негромко, схватив его за руку. – Твой мир не закончился на этом. Ты все еще жив и здоров, у тебя все еще есть девочки – Лена, Таня, Света, Оля, Юля –все еще есть я, в конце концов. Ты не можешь сдаться. - А кто сказал, что я сдаюсь. – Хмыкнул Саша, завороженно смотря на чужую бледную ладонь с тонкими длинными пальцами, сжимающими его собственные. - Ой, ну да… - Стушевался Виталий, но тут же вскинул голову. Взгляд его горел, как горел в тот день на стадионе, как горел, когда он стоял с магнитофоном под окнами его квартиры. – Но ты все равно знай это! Саша смотрел в его глаза, темные, завораживающие, в которых пылал огонь. Этот огонь мог бы выжигать города и покорять страны, но пока только задевал что-то в его, Сашиной, душе. От этого хотелось плакать навзрыд, как в детстве, когда знаешь, что мама всегда утешит, обнимет, спрячет под юбкой. От этого хотелось наизнанку себя вывернуть, сердце достать, мыли распотрошить – пожалуйста, Виталя, все сделаю, только почини меня. Заставь перестать думать о Наташе, заставь перестать думать о ее словах, перестать думать вообще.  И Саша улыбнулся криво, ломано, устало, сжимая в ответ чужие пальцы и неотрывно глядя в чужие глаза. - Знаешь, Виталька, я иногда думаю. Зачем мне это. Я мог бы жить так, как раньше, как жил всегда, как этого хотел батя мой, как Наташа хотела. Работал бы в милиции, у меня родилась бы дочь и даже две, и я никогда не бы не думал ни о сцене, ни о группе, ни о чем. Был бы самым обычным. А потом я вспоминаю тебя. Твое лицо, когда ты записываешь новую песню, когда ты играешь на своем фортепиано. Вспоминаю девочек – как они все стараются ради нас, как они открываются – мне, друг другу, миру. Как они начинают верить. Как вы светитесь все, когда мы строим планы, мечтаем. Ведь я же дал шанс. Подарил шанс не только себе, Виталька, понимаешь? Я же всю жизнь об этом мечтал. Я ведь уже пытался – у меня была группа, я сам играл, но потом там свадьба, отец со своей милицией и все и… а потом я как подумал однажды, решил с чего-то, что Наташа уж теперь-то одобрит. Я ведь… я ведь так… л-любил ее. Я же ей – как себе, понимаешь, д-доверял… - Тихо-тихо, Саш. – Виталий сжал крепко руку, пододвинулся вперед, другой рукой обхватил за плечи, притягивая к себе. Саша прижался к нему доверчиво, схватился свободной рукой за ткань рубашки на спине, уткнулся лицом в худое плечо, позволяя безмолвным слезам впитываться в льняную ткань. – Все будет хорошо, слышишь. Ты это переживешь, тебе станет легче.  - Н-нет-нет, стой… дослушай. Я же больше не смогу… потом не смогу… – Саша внезапно забился, пытаясь вырваться, но Виталий тонкими руками держал неожиданно крепко, ласково поглаживая по спине, вынуждая успокоиться и прижаться теснее. – Я… Мне страшно, Виталя. Я стою в полной т-темноте и пытаюсь идти вперед, но я не знаю, что там передо мной – пропасть или равнина. А… А Наташа она… Вот обернусь я в этой темноте – а там фонарь. Это Наташа светит оттуда… и я… я знал, что я тут не один. Не один в темноте. И если вдруг упаду – она поможет встать. А с-сейчас – кромешная темнота. Ни одной опоры. Я не понимаю, где небо, а где земля. В какую сторону мне идти. Ты и девочки… Вас же тоже я веду. А к-когда я стою потерянный в темноте – как я могу вести вас вперед, когда сам не знаю, где это «вперед»? – Отчаянно, глухо пробормотал Саша в чужую, пахнущую хозяйственным мылом и пылью рубашку. Виталик слушал внимательно, терпеливо, не перебивая. Водил руками по дрожащей спине, плечам, позволяя себе чуть больше, чем мог бы позволить друг. Он слушал сдерживаемые звуки рыданий и едва сдерживал слезы сам. Виталий уже знал про развод – знал от Наташи.  Он в первый же день заметил, что с Сашей что-то не то – что-то неуловимо, но изменилось: то ли жесты, то ли плавность движений, то ли взгляд. Виталя несколько дней наблюдал, ничего не спрашивал – он заметил и синяки под глазами, скрытые за Светкиной тоналкой, и частую задумчивость Саши. Через неделю он не выдержал. - Саша, что случилось? – Спросил в лоб, когда закончилась репетиция и девочки убежали из зала – Саша этого, кажется, даже не заметил.  Саша вскинул голову, отрываясь от созерцания расщелины на полу и недоуменно нахмурился, принимая бодро-невозмутимый вид. - А что не так? Вроде все в порядке. Виталий встал напротив, уперев руки в бока и слегка вскинув голову. Саша упрямо отводил взгляд. - Саша, ты не заболел, случайно? – Виталий обеспокоенно нахмурился, приподнимаясь на цыпочки и касаясь чужого прохладного лба тыльной стороны ладони.  От прикосновения Саша дернулся, но не отстранился. Виталя озадаченно потер руку. - Чего тебе надо, Виталя? Все нормально, давай, иди домой. – Отмахнулся Саша, слегка отступая назад. Виталий недовольно проследил за ним, но подчинился. Уже у двери он обернулся, глядя, как Саша собирает со сцены мусор. - А ты когда пойдешь? - Скоро. – Буркнул Саша, не оборачиваясь. Тогда Виталий внимательно оглядел небольшой зал, взглядом невольно зацепившись за составленные в два ряда стулья, прижатые вплотную друг другу – там часто во время перерыва кто-то валялся. Сейчас в ворохе одежды одиноко лежала подушка, поверх которой была закинута Сашина джинсовка. Виталий прищурился, потом покосился на Сашу, который уходить словно и не собирался, и покачал головой, выходя на улицу.  В тот момент Виталий понял, что Саша будет молчать до последнего, как партизан, а значит узнавать нужно по-другому – через Наташу.    Виталя сидел на старых качелях под окнами Сашиного дома, лениво отталкиваясь от земли ногой и задумчиво глядя на серую панельку, которую лучи закатного солнца окрасили в теплый алый цвет. Саша не живет дома. Саша очень расстроен и очень задумчив. Саша никогда не думал дольше пяти минут, а тут неделю ходит, погруженный в собственные мысли. Кажется, мысли эти Сашу съедали заживо, бетонной плитой, словно крышкой гроба, опускаясь поверх. Виталий был намерен эту плиту поднять и разломать в каменное крошево, ведь он по себе знал, какого это – быть заложником собственных мыслей. И если он сам себя спасти не может, то хотя бы попытается спасти другого. Особенно если этот другой – Саша. Саша, который подарил ему надежду, шанс на исполнение мечты и щемящее чувство в груди. Чувство, которое, кажется, называют влюбленностью. Виталя думал-думал-думал и даже не заметил, как на двор опустились сумерки. Он кинул взгляд на окно Наташиной и Сашиной? квартиры – горел желтоватый свет, на фоне которого внезапно возник женский силуэт. Силуэт приблизился вплотную к стеклу и приобрел очертания Наташи. Она заметила его и, улыбнувшись, окликнула. Виталя вскочил, выпутываясь из трясины мыслей, помахал ей и подбежал к подъездной двери.  Наташа встретила его в домашней одежде. Русые волосы были небрежно собраны в растрепанную косичку. - Ты чего, Виталя, сидел там? Почему не зашел сразу? – Спросила она, ведя его на кухню. Виталий буркнул что-то про усталость и свежий вздох, послушно идя следом и неловко сжимая в руках подол своей рубашки. Проходя по коридору, он невольно бросил взгляд на открытую дверь комнаты – почти пустую, непривычно прибранную, с пузатым чемоданом у кровати – и нахмурился, остановившись. Странная – ужасная и в то же время совершенно противоестественно обнадеживающая – догадка родилась в голове. Родилась и тут же вырвалась наружу – сорвалась с языка нелепо, бестолково. - Вы разошлись что ли? – Ляпнул и замер весь, оцепенел, только глядел пытливо. Наташа замерла, медленно повернулась. На ее губах блестела улыбка – кривоватая, слегка печальная. Понятно стало без слов. - А он не рассказал что ли?  Виталий помотал головой. - Эх, Виталя. – Вздохнула Наташа. – Пошли, чай поставлю.   Наташа была задумчивая, растерянная, но словно помолодевшая. В глубине ее глаз, под слоем грусти и тоски, светилось что-то почти детское, восторженное, когда она говорила про Москву, про друга своего, про работу ее новую.  Виталий был счастлив за нее, но в ужасе для себя осознал – счастлив он был искренне и несчастью Саши в глубине души… радовался. Наташа это, кажется, тоже поняла – заметила по взгляду, жестам, интонациям. Она улыбнулась понимающе, тепло и положила свою ладошку на его. - Позаботься о нем. Ему очень нужна поддержка близких. Мне жаль, что я не смогла ее оказать, как не смогли и его родители. Но ты – ты сможешь. Ты стал ему родным. – Проникновенно произнесла она, глядя будто в самую душу. С печально улыбкой продолжила, слабо сжимая чужую руку. – Он всегда стремился к свободе, а я была его клеткой. Ты – не будешь клеткой, ты будешь его попутным ветром. - Наташ…  - Тш-ш. – Она лукаво прищурилась. – За годы нашего брака мы стали скорее хорошими друзьями, чем… парой. Так что прислушайся к словам близкого друга Саши. И к сердцу своему тоже – прислушайся.  Виталя чувствовал, как розовеют его щеки, но руку не вырвал – смотрел нахмурившись, но в душе рождалась робкая радость, раскрываясь как первый весенний цветок из-под тонкого слоя снега. - Т-ты… ты хочешь сказать, что… – Виталий сглотнул, глядя на Наташу исподлобья, глядя открыто и болезненно искренне. – Ты знаешь…? Ну, про м-меня? Наташа улыбнулась тепло, по-матерински нежно и свободной рукой растрепала его волосы. - Виталь, твой взгляд выдает тебя с потрохами. Там не то что открытая книга – там телевизионная постановка. – Виталий смущенно отвел глаза, мягко высвобождая свою ладонь из чужой. – То, как ты на него смотришь невозможно не заметить. Так не смотрят друзья, не смотрят ученики на наставников. Наверное, так смотрела Маргарита на Мастера, Татьяна на Онегина… - Ну все-все, перестань, Наташ! – Виталий взмахнул обеими руками, совершенно красный и смущенный. – Понял я, что выгляжу как влюбленная школьница. Наташа засмеялась тихо и покачала головой. - Но более того, Виталь. Я хочу сказать, что это взаимно. Виталий дернулся, вскинул на нее круглые глаза, глядя недоверчиво, печально. Но сердце – сердце забилось вдруг резко, быстро, унеслось вскачь, совершенно безумно и хаотично. Под ребрами вспыхнула искра надежды, разгораясь в пламя – и только одно слово могло как погасить его, так и разжечь до необъятных размеров. - Наташа… Что ты такое говоришь…. – Виталий вцепился пальцами в столешницу до боли, хмурился и мотал головой в неверии. - Твое имя в нашей с Сашей постели произносилось им так часто, что я иногда думала, что нас в комнате трое. – Наташа поймала чужой взгляд – недоуменный, но с плохо скрываемой надеждой. – Серьезно, он же постоянно «Виталик то, Виталик се, Виталик играет так хорошо, Виталик сокровище наше». Да-да! И не отводи взгляд. У нас даже секса последние полгода не было – я уже начала было думать, что он только от своих песен экстаз ловит, а потом поняла – от тебя тоже. Виталий неосознанно потянулся к ней, стремясь поймать каждое слово. На глаза навернулись слезы - даже не понятно от чего: то ли от радости, то ли стыда и смущения. - Он, наверное, и сам это не понял еще, но он уважает тебя не только как хорошего композитора и друга. И смотрит он на тебя по-другому – как не смотрел даже на меня никогда. Со стороны же всегда виднее. Виталий в тот вечер долго и беззвучно плакал на чужой кухне, пока Наташа незлобно смеялась и гладила его по плечам.  Тяжесть бетонной плиты на плечах слегка ослабла, впервые за долгое время позволяя вдохнуть воздух полной грудью и выпрямиться, глядя на мир вокруг с небывалой уверенностью. И эту уверенность Виталий старался передать и Саше, пока успокаивал его в парке, пока тащил его в свою квартиру, пока стелил ему постель на собственном диване, изредка оглядываясь на него, растерянно и стыдливо жмущегося к стене. Саша был сам на себя не похож – глаза красные, ресницы слиплись от слез. Он так ничего и не сказал после своего откровения на лавочке, и, кажется, уже успел протрезветь. Смотрел он на Виталия виновато и смущенно, стыдясь собственной слабости. - Будешь спать тут. – Виталя кинул на кровать одеяло и указал на узкий диван. Саша неловко кивнул, аккуратно сел на чистую, пахнущую свежестью и мылом простыню. - А ты…? – Нахмурился он вдруг, встрепенувшись, и оглядывая маленькую комнату. Виталий понял его и махнул рукой на пол. - На полу постелю. Саша тут же вскочил с дивана, уперев руки в бока. В одно мгновение он вернул себе прежний живой вид. - Я на полу лягу. – Строго сказал он. – Не могу позволить, чтобы с лучшим композитором что-нибудь случилось. Виталя покраснел, помотал головой, глядя исподлобья – строго. Саша взгляд выдержал, прищурился хитро, дернул уголком губ в намеке на улыбку, и Виталик вздохнул, сдаваясь. - На полу так на полу. – Буркнул он обреченно, отворачиваясь.   Они лежали в темноте летней ночи вдвоем – Саша на матрасе на полу, Виталий на диване – и не было на свете больше никого кроме них.  Саша смотрел в чернеющий потолок так внимательно, словно там были ответы на все его вопросы. Вопросов было много, но ответить на них, к Сашиному сожалению, мог только он. Поэтому Саша смотрел в потолок, слушал тихое дыхание Виталия и отвечал. Медленно, неспешно, рассматривая с разных сторон, копаясь так же, как копался все это время с тех пор, как оказался выставлен из дома.  Он виделся с Наташей днем в ЗАГСе. Наташа была спокойная, живая, с улыбающимися глазами. Саша ей слегка завидовал, потому что у него самого также легко не получалось. Он был потерян, он словно стоял в темноте, растерянно оглядываясь – но рядом никого не было. Никого, кто мог бы осветить путь.  Наташа потом, когда все дела оказались решены и Саша уже вышел на улицу, схватила его за край рукава и неспешно повела за собой в парковую тень. Саша шел послушно, слишком погруженный в мысли, слишком растерянный. Саша смотрел искоса на профиль ее лица, на теплую улыбку и понял вдруг, что она больше не вызывает в нем ярких чувств, что нет больше душевного трепета. Что он больше не чувствует по отношению к ней той самой любви – сильной, яркой, способной сжечь дотла весь мир. И, кажется, давно уже не чувствует. Наташа была синонимом комфорта, островком спокойствия, но уже не была его возлюбленной – и не была женой. Она действительно была достойна лучшего – любви, например. И Саша неожиданно для себя осознал, что отпустил ее – без сожалений и чувства глубокой утраты. Осадок в сердце остался – от ее предательства, от потери близкого человека, но он уже не причинял такой боли, как все время до. Наташа вдруг остановилась и повернулась к нему. Посмотрела твердо и серьезно. Очень по-взрослому. Словно прощалась. Словно проводила жирную линию: вот там были мы, а сейчас будем только я и – отдельно – ты. - Береги себя, Саш. Саша кивнул, глядя прямо в ее глаза. - Ты тоже, Наташа. - И Виталю береги. – Добавила она так же серьезно, но глаза засветились лукавством. – Он у тебя очень ранимый. И влюбленный. Саша кивнул быстро, но тут же вскинулся, нахмурился недоуменно, приоткрыл рот. Наташа хмыкнула весело и махнула ладошкой. - Прощай, Саша.  - Стой, Наташ! Объясни, пожалуйста, что это значило. – Саша метнулся следом за ней, хватаясь за руки. Наташа вздохнула, глядя как будто с укором. Саша выпустил ее руки и отступил на шаг, виновато склонил голову, но смотрел упрямо и хмуро. - А то и значило, Саш. Тебе бы в себе разобраться сначала, а потом уже с ним самим говорить, а не за прошлое цепляться. И Саша разбирался. Разбирался старательно, на репетицию не пришел, все думал-думал-думал. И сейчас все еще думал, лежа на полу в чужой комнате. Нет, Наташу он все же любит, но любит как друга. Да, тяжело и страшно остаться одному, но, как и сказал Виталий, он, все же, не совсем один. И, возможно, что пусть он и ведет их по кромешной темноте, но, если Саша-таки оступится, ему помогут. Протянут руку, обнимут, погладят по спине, позволят плакать, уткнувшись в плечо. Виталий… Виталий мог бы стоять бок о бок с ним внутри кромешной темноты, крепко держа своей тонкой ладонью его. Виталий мог бы быть влюбленным него. И, возможно, самую чуточку, быть влюбленным взаимно. - Виталька? Ты спишь? – Позвал шепотом Саша.  - Что? Нет. – С дивана свесилась Виталькина голова, поблескивая в темноте глазами. Саша вдруг понял – сейчас или никогда. Он сел, подполз к дивану, оперся руками в пол и, наклонившись, поцеловал Виталика. Едва коснулся губами, совершенно невинно, даже распробовать толком не успел – и тут же дернулся, отшатываясь. Виталий тоже вскочил, садясь. Они смотрели друг на друга в полутьме, едва видя очертания силуэта, и молчали. Только дышали оба тяжело, напугано. Саша успел пожалеть о спонтанном действии и приоткрыл рот, намереваясь извиниться, покаяться, собраться и быстро исчезнуть из комнаты, из квартиры, из жизни Виталика, но Виталий успел раньше. Он сполз на пол и сам потянулся к чужим губам – к Сашиным губам. Поцеловал резко, быстро – словно ударился, в темноте едва не промазав, словно боялся, что Саша в тот же момент исчезнет. Руками крепко обхватил за плечи, прижимаясь ближе, теснее. Целовал он жадно, торопливо, хаотично, отрываясь на мгновение – и приникая к губам вновь. Саша поначалу замер от неожиданности, дал себе пару секунд – понять, обдумать, выстроить в голову логическую цепочку (ты его поцеловал, он тебя поцеловал), затем ответил – и на поцелуй, углубляя его, замедляя, и на объятие, чувствуя в этот момент такую…любовь, которую не чувствовал давно – не чувствовал, наверное, никогда. Они оторвались друг от друга тяжело, нехотя. Дыхание обоих было сбито. Виталий прислонился лбом к плечу Саши, отдышался и вдруг выпрямился. Даже в темноте Саша, казалось, видел его горячие румянцем щеки и смущенный взгляд.  Виталий взял ладонь Саши в свою, сжал крепко, всмотрелся в чужое лицо, силясь разглядеть знакомые черты. - Позволь мне, - Прошептал он, приблизившись к Сашиному лицу близко-близко, почти в самые губы. – Позволь мне осветить твой путь, фонарем твоим быть. Позволь мне быть твоим попутным ветром, Саша. И Саша сжал его руку в ответ, вместо ответа вновь накрывая чужие губы своими. У них все будет хорошо. Они со всем справятся – вместе.