Без сил.

***

В обществе, в котором живёт Сынмин, нельзя существовать без магии. Если было можно, то он, не раздумывая, выбрал вариант, где отказывается от всех притязаний в сторону волшебства и продолжает жить обычным человеком. Но Сынмину было пятнадцать, когда решили за него. Магия нужна — просто необходима! — и, когда в день рождения чуда не случилось — вокруг ничего не засверкало, предметы не стали носиться по кругу, семейный магический артефакт в виде глиняной фигурки собаки молчал — его без лишних слов отправили в пансионат, где помогали найти магию таким, как он. Магу — пока что — без сил. Года потекли как вязкий мёд, медленно стекающий под своей тяжестью с ложки. Ребята, не обретшие силы в свой волшебный день, спустя время их обретали и уходили в свою новую жизнь. Сынмин следил за каждым выпуском с тоской и грустью, граничащей с отчаянием. Время шло, вина перед бабушкой, возлагающей на него надежды, как на единственного оставшегося в живых наследника, разгоралась с каждым днём всё сильнее. По её словам, Сынмин не мог родиться без сил. Не в их семье сильных магов, заключающих самые выгодные браки, чем преувеличивали свою мощь из поколения в поколения. Сынмин должен был стать самым сильным магом из всех. А стал самым слабым. Совсем никем в глазах бабушки, не теряющей надежды «починить» внука и перечисляющая пансионату каждый раз внушительную сумму для того, чтобы силы нашли. Сынмин не в курсе разговоров бабушки с преподавателями и психологом, но даже если бы и слышал, то лишь убедился в своих мыслях — почему всё никак не получается. В нём есть та самая магия, о которой говорят из урока в урок, которую он должен прокачивать на практических занятиях, про которую он разговаривает с психологами, меняющимися каждый год. Он её чувствует — почувствовал ещё тогда, в свои пятнадцать лет. Она надулась тёплым шаром где-то под рёбрами и своими лучами потянулась к каждой клеточке его тела, заполняя и насыщая собой. Сынмин чувствовал её колебания, чувствовал, как она набирала силу, и как теряла её, когда не находила выхода. Это было самое болезненное — будто поел стекла и разодрал нежное нутро их острыми углами. Но Сынмин был готов мириться этой болью. Лишь бы не быть самым сильным магом своей семьи. Он не успел завести себе друзей, да и не стремился к этому, понимая, что заводить дружбу, основой которой сначала будет жалость, а затем, когда магия объявится — страх и корысть. Не то, к чему стоило стремиться. Но каким-то образом прикипел к одному парню, не являющемуся сотрудником или учеником пансионата. Это был сын преподавательницы по управлению магии — Чан. Как узнал потом Сынмин — приёмный сын. Потому что у преподавателя Кан магия была и владела она ею очень искусно, а вот её сын был простым человеком, рождённым не в их магическом мире. Сынмин не уточнял подробности, как так получилось, а Чан никогда не распространялся. Мать и сын жили в корпусе для преподавателей, преподаватель Кан сама обучала сына наукам. Обычным, простым, но и поясняя суть природной магии, чтобы Чан понимал, как работаёт всё в мире, где он живёт. Даже если сейчас прикрыть глаза и задуматься, Сынмин вспомнит первую фразу, которую сказал Чан в их первую встречу. — Снова пропускаешь? Сынмин сильно вздрогнул и подавил трусливое желание сбежать. Остановил только довод разума — зачем бежать, когда уже и так поймали. Тем более голос был далек от голоса взрослого. — Снова? — уточнил Сынмин и зачем-то подвинулся, освобождая рядом место. Вид на реку с оврага за зданием пансионата захватывал дух. А в укромном месте, скрытым от глаз тремя деревьями, которые так забавно переплелились тонкими стволами и устроили что-то наподобие шалаша, было спокойно и хорошо сидеть, спрятанным ото всех. Точнее не ото всех, как оказалось. Сынмин до сих пор не знал, как Чан его тогда нашёл. Было ли это специально, или то место тоже было его личным и они встретились случайно. По крайней мере они не были знакомы до того момента: да, Сынмин, конечно, не мог не слышать слухи про «странного» сына преподавателя Кан, но ему было искренне всё равно. — Мама сказала, что ты всю неделю не ходишь на её уроки, — с улыбкой из-за которой на щеках прорезались две милые ямочки, произнёс Чан, без приглашения заходя внутрь импровизированного шалаша и усаживаясь рядом на бревно. Это было действительно так. Преподаватель Кан вела уроки по управлению магией, и вся неделя была посвящена медитациям и поиску внутренних сил. На первом же занятии с ужасом обнаружив, как дремлющая магия постепенно просыпалась и заполняла его тело, Сынмин зарёкся посещать занятия, силой воли подавив те зачатки сил, что успели проснуться. — Она не ставит тебе пропуски, если что, — не дожидаясь ответа, сказал Чан, пока Сынмин думал возмутиться насчёт нарушения личного пространства. Но ведь он сам подвинулся? — Но огорчена тем, что она плохой преподаватель, раз ты не ходишь на занятия. — Она хороший преподаватель, — машинально отозвался Сынмин, про себя подумав, что «слишком хороший», раз смогла пробудить в нём то, что не могли некоторые до неё. Сынмин боялся этого пробуждения и выбрал путь получения нагоняя от бабушки за пропуски, чем рождение чего-то неизвестного, страшного и неуправляемого внутри себя. Чан в ответ лишь хмыкнул и зачем-то спросил про бобровые хатки на реке, а Сынмин поддержал глупый разговор. И поддерживал до сих пор. Они никогда не говорили про магию Сынмина: почему её нет, что сам Сынмин чувствовал по этому поводу, хотел ли он её получить и всё остальное в таком духе. Даже преподаватель Кан, когда Сынмин приходил к ним в гости в преподавательский корпус, где они жили, не задавала нозящих вопросов, коих Сынмину хватало на сессиях с психологами. Она вообще до неузнаваемости менялась. Преподаватель Кан и мама Чана — одна женщина, но разные личности. Первая строгая, требовательная, своим внимательным взглядом переворачивающая душу. Вторая заботливая, смешливая и в теплоте её взгляда хотелось жить. У Чана тоже был такой взгляд. Второй. Удивительно, учитывая, что кровными родственниками они не были. В том числе за этот взгляд Сынмин его и полюбил. Сынмин сидит в излюбленном шалаше, который за столько лет уже обветшал немного, деревья скрепились крепче, раздобрев в стволах, и смотрит на реку. Скоро выпуск из пансионата, он станет совершеннолетним и станет не только первым учеником, прожившим здесь больше пяти лет, но первым выпускником, которой так и не смог «найти» в себе магию. Пальцы пощипывает от невидимой остальным силы, что в нём скрыта. И скрывать её всё сложнее. Сынмин рос, и она росла в нём, наращивая на тёплый шар горячие языки магического пламени, всё сильнее проникающие в клеточки тела. Некстати вспоминается одна единственная фраза, брошенная мамой Чана в один из его недавних приходов к ним в гости. Чан отошёл в комнату за книгами, а Сынмин пытался совладать с разрастающимся клубком эмоций внутри. — Однажды она прорвётся, — только и сказала она, с грустью глядя на сжавшиеся кулаки Сынмина. — И тогда будет хуже. Ты не сможешь её сдерживать вечно. Сынмин трусливо сбежал сразу, как только она закончила говорить, не дождавшись Чана, и вот уже который день успешно избегал и его, и преподавателя Кан. Совсем как несколько лет назад после её занятий по медитации. Его испугало то, что эта женщина знала о наличии магии в нём. Знала, что она есть. Знала, что он её сдерживает изо всех сил. Он испугался, что она донесёт руководству пансионата, а они бабушке, и та надавит: вспомнит родителей, ещё что-нибудь наплетёт, свяжет его по рукам и ногам. Но остановившись и подумав, понял, что преподаватель Кан знала про его магию, скорее всего, давно, но не рассказала. Следовательно, и сейчас не расскажет. — Пропускаешь? Сынмин не успевает сообразить, как Чан плюхается рядом, блаженно вытягивая ноги. От него пахнет цитрусами — видимо, опять помогал в оранжерее садовнику пансионата. Чан так-то на пару лет старше Сынмина, и уже закончил своё школьное обучение, но в магические университеты ему путь заказан, и он остался с матерью здесь, помогая подсобным рабочим. Иногда Сынмин думал о том, каких бы высот Чан добился в своём мире, не попади он в их. Но тогда бы Сынмин был совсем один. Это их первый разговор с того времени, как Сынмин позорно сбежал. — Да, — нет смысла отнекиваться. Пропускает. — Мама просила передать извинения. Она надеется, что её слова не сильно тебя задели, — рапортует Чан, вглядываясь в речную даль. Сынмин ёжится, чувствуя горькое послевкусие вины на языке. Его мама ни в чем не виновата. Виноват только Сынмин и его семья. — Ты знаешь, что она сказала? — спрашивает Сынмин, с трудом проглатывая комок. — Нет, — просто отвечает Чан и в его словах нет ни единого повода усомниться. — Но она считает, что могла тебя сильно ранить своей неосторожностью. А я, — он вздыхает и с укором смотрит на Сынмина, — жду извинений от тебя за то, что сбежал и игнорировал меня. — Извини, — мгновенно вылетает у Сынмина, он даже пытается в неловкую улыбку, но Чан машет рукой, мол чего с тебя взять. — Мне нужно было побыть одному. — Ты боишься выпуска? — не обращая внимания на сказанное, произносит Чан. Сынмин прислушивается, подмечая в голосе нервные нотки, смешанные с неуверенностью, взгляд упирается в подрагивающую коленку — он давно заметил, что когда Чан взволнован, ему сложно контролировать свои ноги. — И это тоже. — А что ещё? — Того, что сказала твоя мама. Сынмин это понимает и сам, он думает об этом каждую секунду своей жизни. Но когда мама Чана произнесла это вслух, обнажив его уязвимость до предела, он понял, насколько бессилен перед будущим. Магия прорвётся, она не могла не. Всё же их семья заключала самые выгодные браки. Его родителям повезло лишь тем, что они действительно любили друг друга несмотря на явную изначальную договорённость их отношений. Но не повезло иметь большую силу. — Не хочу быть магом, — выдыхает Сынмин. Горло сжимает раскалённой невидимой железной рукой, слёзы подступают к глазам. Ему уже не пятнадцать, чтобы рыдать каждую ночь в подушку от своей судьбы, но сейчас хочется. Это правда опасно, потому как магия — она как живой организм, живущий внутри тебя, со своим разумом, и она любую эмоциональную нестабильность воспринимает как возможность прорваться наружу. Она даже такое зарождающееся чувство, как искреннюю и нежную любовь к Чану не постеснялась использовать в своих целях, и когда Сынмин был готов признаться в своих чувствах, чуть не вырвалась наружу. — Хочу быть человеком, как ты! Не хочу иметь сил, не хочу! НЕ ХОЧУ! — Сынмин, срывая голос, кричит в небо, будто там находятся всевышние силы, отвечающие за наличие магии. Его начинает колотить, тело дрожит от сотрясающих волн эмоциональной нестабильности. Он чувствует себя тряпичной куклой, в которую насыпали слишком много наполнителя, и ткань трещит по швам от излишка. Только вместо мягкого наполнителя ему внутри будто гвоздей подкинули тонну. Испуганный криком Чан хватает и прижимает к себе крепко насколько может, словно так остановит то, что творится внутри. Внезапный порыв заботы и ощущения тепла чужого тела лишь сильнее раскачивает эмоциональные качели внутри Сынмина, готового порваться с секунды на секунду. Такой внезапный всплеск огромного количества магии может быть опасен не столько для Сынмина, сколько для Чана. И стоило бы прогнать его, прокричать, чтобы бежал, но в горле шипит лава, сжигая любую возможность говорить. Сквозь шум бурлящей крови до ушей доносится тихое, но уверенное: — Перестань её сдерживать. Природное упрямство требует проигнорировать просьбу, Сынмин вертит головой, крепко сжимая глаза — перед ними всё плывет цветными кругами, лицо Чана стекает плавленным сыром по стволам деревьев — ужасная сюрреалистичная картина. Щёк касаются теплые ладони, останавливая голову и крепко её зажимая. — Перестань. Сынмин! Громче, строже — всполохом пробегает мысль, что тон, совсем как у преподавателя Кан — с тихим отчаяним на концах и прорезающейся шепелявостью. Нельзя перестать. Если Сынмин сейчас сдаться, то вся его жизнь полетит под откос сильнее и быстрее, чем летела до этого. Нельзя. Его семья гордится своей магией, сильной до такой степени, что она может разрушить человека её создавшего. Так было с его матерью и отцом, так было с дедом и остальным родственниками. Всегда есть риск не дожить до сорока. Всегда есть риск умереть от собственной магии, силу которой сложно контролировать. Сынмин не хочет себе такой участи. Он, слушавший от с гордостью рассказывающей историю их семьи бабушки о том, сколько умерло людей из-за того, что были не готовы совладать с той силой, что им досталась. И он не хотел быть одним из них ни тогда, ни сейчас. Его пятнадцати лет ждали как чуда, он ждал как смертной казни, и собрал всю волю в кулак, чтобы подавить то зарождающуюся волшебную теплоту под ребрами. Не дать ей вырасти во что-то большое и ужасное, что убьёт и его. Тогда он думал, что это правильно. Сейчас он понимает, как заблуждался. — Сынмин, пожалуйста! — отчаяния в любимом голосе, который успокаивал его вечерами, читая человеческие книги, становится больше. Сынмин способен различить ещё страх, и от этого становится совсем тошно. Дрожь уже не мелкая, а крупная, трясет его, как на волнах беспокойной реки. Бьёт о каменистый берег. Горячий шар магии достигает крайнего размера — он заполняет энергией всё, что есть в Сынмине. Делает ему неприятно, больно, страшно. — Ударь меня потом, если это будет слишком, — шепчет Чан ему в самое ухо — чувствует, что иначе Сынмин не услышит. Он распахивает глаза в последнюю секунду перед тем, как темные глаза напротив с какой-то тоскливой безмятежностью захлопнутся, а к губам прикоснутся чужие губы, сминая их в неопытным нежном поцелуе, с каждой секундой становившемся глубже и сильнее. Если Сынмин когда и представлял себе их первый поцелуй, то точно не так. Не на грани срыва. В ушах звенит. Сынмин снова крепко зажмуривается до цветных пятен и чувствует, как рвётся его нутро, как магия, нашедшая выход, счастливо устремляется наружу. Волосы треплет от движения сил вокруг, щёки горят, обжигаемые магическим вихрем. В голове истрепавшимся в огне флагом бьётся мысль, что Чану надо бежать, укрыться, чтобы не погибнуть. Его человеческое тело не выдержит той силы, что скрыта в Сынмине. Поцелуй прекращается так же внезапно, как и начался. Сынмин не чувствует чужих ладоней на щеках и боится открыть глаза, чтобы не упереться взглядом в страшную картину. Он не многое знал о том, как человеческое тело переносит взрывы магии, но того, что читал, было достаточно, чтобы знать — Чан как минимум уйдет калекой, как максимум… Об этом думать не хотелось. — Вау, — врезается теплой струей ветра в заледеневшие уши знакомый голос. — Ты это всегда ощущаешь? В голосе несдерживаемое восхищение. И Сынмин открывает глаза, чтобы убедиться, что не сходит с ума. Чан сидит напротив. Живой, нормальный. Не покалеченный. С яркой улыбкой, смешинками и морем волнения в глазах. Сынмин не понимает. Как и не понимает того, почему его не сгибает пополам от выброса такого количества магии наружу. А судя по разнесённому в щепки шалашу — выброс был нехилой силы. — Да, — хрипит он, моргает и оглядывается, чтобы вернуться взглядом к наклонившему на бок голову Чану. — Красиво, — только и отвечает тот, улыбаясь. Ха. Сынмин бы назвал это, как угодно, только не «красиво». Безобразно, ужасно, выматывающе, отвратительно. Но не «красиво». Он прикрывает на мгновение глаза, сосредотачивается на шаре внутри, который никуда не делся, а стал плотнее будто и укоренился на своем месте. Так по-хозяйски. Наконец, нашёл своё место. Сынмин не чувствовал никогда, как течёт кровь по венам, но чувствует, как течет магия по этим же венам, как она наполняет его и обвивает плетённым виноградом с ног до головы. Чувство правильности и наполненности накрывает его с головой. Оно ново и непривычно. — Подожди, — вдруг осознает одну вещь Сынмин. — Ты почувствовал тоже, что и я? — Ну, — смущённо кашляет Чан, неловко улыбаясь уголком губ. На левой щеке прорезается ямочка. — Видимо, я поцеловал тебя в самый разгар твоих … ну… внутренних событий, и да. Меня захватило. По касательной. Наверное, я не почувствовал и сотой доли того, что чувствуешь ты, но это было прикольно. Словно я был пустой вазой, и в меня налили много воды, чтобы заполнить. Даже не воды, а искрящегося песка. Типа того. — Достаточно точно, — кивает Сынмин. Им не дают договорить, потому как такой выброс не остаётся без внимания. И уже через пару минут слетается руководящий состав, преподаватели. Сынмина оттягивают от Чана, жмут руки, поздравляют, проверяют его на целостность, пока Сынмин хочет, чтобы проверили на целостность Чана. У него в роду нет сильных магов и генов. Он человек, а не маг. И стоит проверить в первую очередь его. В толпе он замечает обеспокоенное лицо преподавателя Кан и надеется, что она позаботится о сыне. Бабушке докладывают тут же, и через пару часов она сжимает его в своих объятиях и благодарит всех рядом стоящих, будто они причастны к тому, что произошло. Сынмин будто в вакууме: не слышит, не чувствует, ничего не видит. Кроме по-прежнему обеспокоенного лица преподавателя Кан, напряженно всматривающейся в него. Сынмина так и подмывает спросить, как там Чан, всё ли с ним хорошо. Сердце сжимается от сожаления, что он недостаточно уделял внимания занятиям по лечебной магии. Его отпускают спустя час. Он бежит изо всех сил, минуя корпуса пансионата, направляясь лишь к одному, который находится в задней части территории — близкой к лесу. Дверь ему открывает мама Чана и лицо её до сих пор немного обеспокоенное, но и приветливое. Очевидно, убить Сынмина за сына она не хочет. Когда Чан выглядывает из-за её плеча — живой, невредимый и улыбающийся — Сынмин всё ещё не верит глазам, как не верил тогда в шалаше. Так не верит и сейчас. Он, минуя женщину, бросается к Чану и крепко его обнимает, сжимая ткань толстовки на спине настолько сильно, что может её порвать. Они стоят так пару минут, в немой тишине, чтобы потом Сынмин, будто очнувшись, отлип и стал с волнением осматривать Чана на предмет ранений. — С ним всё хорошо, Сынмин, — с теплотой в голосе говорит мама Чана и кладёт руку на плечо, успокаивая. — Ты же не думал, что его мать — преподаватель по управлению магией — не обезопасит своего сына от выбросов энергией стороних магов. — Я вообще не думал, — торопливо отвечает Сынмин, сглатывая. Ему всё ещё неуютно в собственном теле, надо свыкнуться с наполнением внутри себя и той силой, что сосредоточена в нём. Научиться ею управлять. Он за пять лет прошёл столько теории и теперь надо учиться применять на практике всё, что знал. — Не бойся своей силы, Сынмин-и, — по-доброму искренне произносит женщина и ласково треплет по волосам. — Она может меня убить, — отрывисто отвечает Сынмин, морщась. Его руки касаются чужие теплые пальцы и крепко сжимаются вокруг запястья. Становится спокойно. — А может не убить. Если бы только нормально посещал мои занятия, то научился ею управлять правильно — на созидание, а не на разрушение, — поморщившись отвечает женщина. И её слова как пощёчина. Сынмин закусывает губу и сглатывает. Его семья — не злодеи. Они не чёрные маги, но они действительно работают на разрушение. Насколько знал Сынмин, так было не всегда. Только стоило его пра-пра-предку связаться с политикой. Иногда Сынмин ощущал, что его семья, как инкубатор для сильных пород магов. — Есть ли в этом смысл сейчас? — горько улыбается Сынмин, осознавая свою судьбу до конца. Не принимая, но осознавая. Бабушка уже заикнулась про университет при её министерстве. Ему не сбежать, как бы сильно он этого не хотел. — Смысл есть в том, что ты хочешь для себя, — мама Чана постепенно превращалась в преподавателя Кан. — Я научу и помогу справиться с магией, — оно помолчала, посмотрела на замершего Чана, поморщилась и невесело усмехнулась своим мыслям. — Или ты не доживёшь до тридцати, Сынмин. Она тебя поглотит. Он молчит. Чужие пальцы сжимают его запястье так крепко, что могут сломать. Напряжение от Чана исходит кольцами, как от брошенного камешка в воду. Одна из сторон его магии — увеличенная в несколько раз эмпатия. Тактильная, осязаемая. Они ведь даже не поговорили. С выброса прошло… сколько? Половина дня? А для Сынмина будто вечность. Не обсудили отношения, не обсудили поцелуй, не обсудили будущее. Как вообще что-то решать, когда не знаешь, что думает человек, сейчас крепко сжимающий твоё запястье? — Мне не сбежать, — обреченно произносит он, наконец, опуская плечи. Вторая проблема его магии — она отслеживаема. От неё не скрыться. — А тебе и не надо. С твоей бабушкой я договорюсь, — подмигивает ему снова мама Чана и улыбается как-то очень хитро. Так улыбается Чан, когда пытается вымолить у Сынмина спеть что-нибудь. — Эх, Сынмин-и, чуть раньше бы ты взорвался, и не потеряли столько времени. А теперь по-новой придётся. — она упирает в него указательный палец. — Но чтобы без пропусков! — Обещаю, — глупо улыбается Сынмин. Кажется, он впервые за всё время жизни здесь пойдет на занятия с удовольствием. — И ещё, — женщина хотела уйти, но остановилась на пороге, обернувшись и кинув на обоих застывших парней в своей гостиной хитрый взгляд. — Никаких поцелуев с моим сыном, пока не научишься контролировать магию. Понятно? — Понятно, — покраснев вмиг до кончиков ушей, спешно отвечает Сынмин. Под рёбрами, рядом с шаром магии трепетно бьётся что-то ещё — невесомое, нежное и ласковое. Чан тихо смеётся позади, и Сынмин не отказывает себе в удовольствии ткнуть его локтём под рёбра. — В щёку-то целовать можно? — кричит Чан вслед маме. Она выглядывает из-за косяка, наморщив лоб, будто раздумывая всерьёз над его вопросом. Сынмину так стыдно, будто они спрашивали разрешения на секс, а не обычный чмок. — Только в коленку. И я серьёзно, — вновь грозит пальцем женщина и исчезла. — В коленку, так в коленку, — смеётся Чан, обнимая Сынмина со спины. Плеча касается что-то теплое. Рука тут же взлетает, чтобы дать подзатыльник. — Сказали же, что поцелуи только в коленку! Следует разочарованный вздох, а объятия становится крепче. У Сынмина впереди куча проблема, которые предстоит разгрести, и в первую очередь проблемы с самим собой и своей магией. Впервые со своих пятнадцати Сынмин чувствует, что идёт по правильному пути и щекочущее дыхание в самую шею от Чана это только подтверждает.