Скрипка

Брэдли старается не моргать вообще. Не смыкать веки слишком часто, не оставлять глаза закрытыми слишком долго. Он всё впивается взглядом в тусклый светильник, самого себя по плечам гладит, будто ребёнка пытается успокоить, нежно и ласково, в тонкий плюшевый плед кутается. Желтый свет маленькой лампочки едва ли просачивается сквозь абажур, почти не освещает комнату, но с этим светом парню на какую-то жалкую долю спокойнее. Хотя сердце и бьётся всё в том же бешенном темпе, постепенно Брэду всё-таки удаётся взять себя в руки и отдышаться. По телу мелкой дрожью бежит тревога и жуткий липкий страх. Их победить непросто, и даже на пару секунд унять, кажется, просто невозможно. В спальне тихо, темно и даже может быть уютно в какой-то степени. Но Брэдли здесь не чувствует себя в безопасности. Он вообще нигде этого уже не чувствует, если уж быть честным. Даже в самом потаённом, тёмном и закрытом уголке он испытывает этот липучий склизкий страх, что изнутри захватывает все его органы поочередно, заставляя их работать только на себя. Сердце громко стучит, легкие болезненно сжимаются, желудок бросается случайными позывами к рвоте элементарно от сильного стресса, а мозг в черепной коробке неистово пульсирует, отдавая тягучей болью. Плохо как физически, так и морально. "Восхитительное" комбо, конечно, лучше и не придумаешь. Брэдли всё жмется спиной к стене, пытаясь найти безопасность в этом и хоть как-то себя успокоить. Плед греет, но не помогает. Ничего на самом деле не способно сейчас волшебным образом моментально избавить юношу от всего отвратительного, что он чувствует. Да, в комнате тихо, не слышно ни единого шороха. При этом Брэдли слышит не только громкий стук собственного сердца. Он слышит звуки скрипки. Громкие, звенящие, надоедливые, пищащие, скрипящие, тонкие и высокие. Звуки, что похожи на безудержную истерику или затяжной плач. Возможно, даже на его собственные. Это — отголоски стертого в пыль прошлого, от которого Брэдли так старался избавиться. Это то, чего на самом деле никак не вычленить до конца из памяти. Ядовитый, живучий и откровенно мерзкий сорняк, который можно вырывать из почвы раз за разом, но его корешки так и остаются в ней, пуская со временем новые молодые побеги. Забыть эту фальшивую музыку никак не получается. Перед глазами снова сами собой всплывают ноты, в которые Брэда тыкали носом чуть ли не с шести лет, когда он был ещё беззаботным и наивным щенком. Он помнит, как пахли эти белые страницы с черными красивыми символами, как играл по ним, стараясь выводить такие же равномерные и красивые звуки, какие и должны воспроизводиться по таким идеальным нотам. Помнит, как ничего у него не получалось. Помнит свои слезы, помнит свою ненависть, помнит своё отчаяние. Пальцы, кажется, до сих пор болят и отзываются легкой пульсацией на каждое воспоминание о детстве. Спутником всего того периода была эта ужасная музыка, которая из-под "неумелых и бездарных" пальцев Брэдли выходить не хотела. Но он из года в год занимался ею. Он изо дня в день открывал чёртовы ноты, брал в руки смычок и, поджав губы, пробовал снова, надеясь, что что-то всё-таки изменится. Уйти на попятную не представлялось возможным. Сдаваться — это не про Сноберкрастов, им такого не дозволено. Отец никогда не был доволен тем, как Брэдли играл. Но бросить не разрешал. Об этом и речи быть не могло. В семьях аристократов считается позором, если ребёнок что-то бросает, так и не научившись, и не важно то, что ему не нравится это дело или же совсем не даётся. Именно поэтому он вынуждал сына страдать, закрывая глаза на его чувства, ронять слёзы, стирать пальцы о тонкие струны чуть ли не до крови и стыдиться своего неумения всё сильнее с каждым чертовым днём. Брэдли и сейчас слышит звук рвущейся струны и почти по-настоящему чувствует боль в щеке. Нет, раньше туда отскакивала совсем не струна. Туда приходилась звонкая пощёчина. Заслуженная, как считал отец. Так со временем стал считать и сам Брэд. Замена струн, которые он портил — дело не пяти минут. Отец вспыхивал от ярости почти каждый раз, не смотря на то, что сын не специально рвал их. Ему так хочется забыть обо всём, но слишком много обрывков прошлого всплыло сейчас в разуме. Как бы он не старался избавиться от этого, а оно возвращается бумерангом каждый раз. Даже во сне Брэду покоя нет. После кошмарного сна он чувствует, как всё его тело холодеет и покрывается мурашками от фантомного ощущения прикосновений огромных жестких ладоней к своему телу. Он будто снова чувствует руки отца на плечах. Они холодные, тяжелые, увесистые, толкают вниз, давят, сжимают. А Брэдли продолжает играть на проклятой скрипке, ошибается снова и снова, кусает изнутри щёку, а его чёрный нос непроизвольно начинает дрожать от нервного внутреннего напряжения, стыда, страха и отчаяния. Их нельзя показывать, и Брэд старается сдержаться, но все старания тщетны. Подступают слезы, застилая собой взор, ноты перед глазами расплываются, превращаясь в незамысловатые замыленные закорючки, а к горлу подступает плотный ком, перекрывающий кислород, когда руки отца без спросу скользят по спине вниз. Отвратительно. Мерзко. И выдавить из себя Брэдли не может ни единого слова. Не мог никогда. А во сне тем более не может. Ему будто рот зашили толстой ниткой, а потом бросили в лапы зверя, чтобы молчал, когда его растерзают. Брэдли жмурится. Он вроде уже не спит, но отголоски привидевшегося кошмара остаются перед глазами, даже когда веки открыты. Развеять их будто невозможно. Уйти, сбежать от обрывков воспоминаний не удаётся. Брэд в тупике, он просто вынужден вспоминать этот ужас по сотому кругу, погружаясь в невозможной степени панику. Звуки скрипки становятся вымученными, жалкими и откровенно противными. Как и всхлипы Брэдли. Он бы хотел сбежать от отца, от его рук, от скрипки. Выбежать из комнаты и унестись прочь, в любую часть родительского дома. Но дверь заперта на ключ до окончания занятия. Он это знает. Оно, окончание, наступало всегда в одно и то же время, по заведенному будильнику. А до того момента отец мог делать всё, что ему вздумается. К примеру: заставлять играть одну и ту же ноту сотню раз, пока не выйдет идеальный звук; или читать лекции и стыдить сына за то, что до сих пор играет как попало; а ещё трогать его... Так не должно быть, Брэдли, кажется, подсознательно это понимал. Но касаний от отца всегда было так много, что в разуме его неизбежно что-то сломалось. Брэдли ненавидел, когда отец был близко физически. Ненавидел ощущать его рядом с собой. Настолько, что теперь плачет каждый раз, когда об этом думает. Он помнит не так много из происходящего в детстве. Ибо психика просто ушла в оборону и решила избегать воспоминаний обо всех этих ужасах ради собственного блага. Но эти отголоски мерзости, чувства грязи на своем теле, унижения, стыда и чистой ненависти так никуда и не делись. Брэдли почти не помнит причин. Но он прекрасно ощущает весь спектр последствий. Каждый сон, где фигурирует отец, заканчивается одинаково. Брэдли чувствует себя использованным, отвратительным, осквернённым, а ещё слабым и жалким. Отец всё так же трогает его, портя ему жизнь, усугубляя травмы, уничтожая внутри всё живое, вот только теперь уже не физически, а ментально. Этот пёс, испортивший и разрушивший всё, что только было у мелкого и несмышлёного Брэда в его невинной душе, теперь залез в его и без того искалеченный мозг и продолжает делать это, пытаясь доломать то, что ещё держится на соплях. Брэдли будто сам себя ломает. Отца давно нет в живых. Он уже умер, но оставил после себя многочисленные неизгладимые шрамы, которые периодически расходятся и начинают заново кровоточить, будто совсем свежие. Не могут они зажить окончательно. По сотому кругу рвутся от любого напоминания. Старые триггеры, как острые ножи, впиваются в сердце, возрождая из пепла изжившую себя боль. Брэдли поломан, хотя сам не до конца это осознаёт. Ему кажется, что всё не так серьёзно, как могло бы быть. В конце концов, он всё ещё живой пёс, который должен функционировать, как и все вокруг. И это у него даже получается в большинстве случаев. Его проблемы не выливаются наружу почти никогда, они редко портят жизнь и мешают делать то, что нужно. Но вместе с тем и здоровую полноценную жизнь проводить не позволяют. Брэдли ненавидит музыку в целом, особенно скрипку, избегает её именно из-за этого, его способна довести до истерики любая мелодия, что сыграна на этом инструменте. Он боится тех мужчин, которые похожи на его отца хоть чем-то, избегает с ними любых контактов. Да и построить длительные, крепкие и здоровые отношения с кем-то кажется невозможным. Он сам всё портит обычно. Своими травмами. Они как блок, как препятствие, не дающее сделать размеренный и спокойных вдох полной грудью. Не выходит просто расслабиться и забыть. Брэдли не осознает, что именно его травмы являются причиной, по которой он такой... не такой. Он не дурак, видит, что его взгляд на вещи отличается от других взглядов, понимает, что это что-то нездоровое, ощущает эту тяжесть и боль, что являются отголосками прошлого, но причин в упор не видит. Так его разум защищает сам себя. Он просто не даёт Брэду думать в нужном направлении и постоянно толкает по ложному следу. Блуждать бесконечно в чертогах разума в поисках ответов на самом деле гораздо проще, чем столкнуться с полноценной истиной лицом к лицу. Он не готов признать себя жертвой домогательств со стороны своего родителя. Он в общем не готов признать себя жертвой. Слабым, беззащитным, беспомощным, сломленным. Нет. Проще думать, что этого не было. А если и было, то лишь искажением реальности и игрой воображения. А если и нет, то так бывает у многих, ничего страшного в этом по сути нет. Так легче немного. Не признавать случившегося, не воспринимать всё это серьёзно, не думать, не зацикливаться. Конечно, когда истерика кроет по ночам от увиденного в кошмарах, Брэдли на какие-то доли секунды осознаёт, что отец делал с ним то, чего нельзя было делать. То, что влияло на него, ломало нещадно изнутри, калечило психику. Понимает на время, что оказался в роли жертвы, когда был маленьким и беспомощным, когда был щенком и не мог дать отпор. Но мысли об этом настолько невыносимы, что с постепенным успокоением просто растворяются и уходят в след за ужасными снами, а Брэдли отмахивается от здравой мысли и забывает о ней на время. Он просто хочет быть нормальным. В конце концов, его мать вполне понимала, что происходит. Может, не знала точно, не была уверена, но было видно, что на многое она просто закрывала глаза и предпочитала проигнорировать. Она знала, но не сделала ничего. А это значит лишь то, что это не стоило чьего-либо внимания и огласки. Значит, это всё было не столь весомо. Значит ведь? Значит? Брэдли чуть проще думать, что это взаправду то и значит. Потому он сам закрывает себе рот, не желая никому говорить о том, что с ним было. Ему стыдно. Стыдно унижаться и говорить кому-либо, что его так использовал один из самых родных псов, родитель, отец. Кажется, что всё это жутко преувеличено и неоправдано гиперболизировано в его сознании. А значит, говорить тут не о чем. Заткнуть пасть и молчать. А по ночам, когда он один, он может полноценно поплакать и пожалеть себя. Пока никто не видит, он снова превращается в десятилетнего щенка, который барабанит кулаками по груди отца, пока скользкие, мерзкие и по ощущениям будто испачканные вонючей грязью руки трогают его ещё совсем детские бёдра. Сейчас бедра Брэдли стали другими. Он их гладит через ткань плюшевых пижамных штанов и роняет слезы, чувствуя кончиками пальцев, что на них как-будто до сих пор осталась эта грязь. От неё не отмыться, как бы сильно он не натирался мочалкой в душе. Кажется, даже если кожу содрать совсем, эта грязь все равно останется. Это его проклятие, которое он пронесёт с собой до гроба. Он никому постороннему не позволяет трогать бедра и плечи. Больше никто его не посмеет пачкать. Он не позволит. Пусть внутри себя он и застрял в том беспомощном возрасте, оставшись щенком, а со временем всё равно стали острыми его клыки. Он вполне способен постоять за себя. Вот только теперь он "кусает" даже в тех случаях, когда опасность не грозит. Теперь он путает ласки и унижения, всё смешалось в кучу в его голове, а потому он избегает всего этого, не подпуская к себе близко никого. Раньше у него не получалось сбежать, не получалось отстоять себя, свои права, границы, свободу, он был вынужден терпеть эти грубые вторжения в личное пространство, регулярные осквернения его тела. Брэдли просто молчал. А попытки дать физический отпор не давали результатов, ведь он полностью зависел от родителей, во всех смыслах, а потому был под их влиянием и контролем полностью управляем. Как кукла. Как марионетка. Брэдли помнит ярче всего моменты, когда отец приказывал сидеть по левую руку от него во время ужина. В их столовой стоял очень длинный стол, не смотря на то, что сидело за ним чаще всего только три человека: отец, мать и их единственный сын. Изредка ведь всё равно появлялись родственники или любые другие важные гости. И на всех этих ужинах отец находился во главе стола, Брэдли неизменно сидел рядом, хотя и не хотел этого, а огромная ладонь систематически касалась его острой и худой коленки. Если говорить откровенно, Брэдли не мог есть в таких условиях. Его натурально тошнило и грозило вырвать прямо в тарелку. Хотелось зареветь, встать и убежать в свою комнату, но он просто не имел на это права. А когда пытался хоть как-то прекратить контакт: уводил колени и ноги в противоположную от отца сторону, не позволяя дотянуться, тот пилил его таким невыносимым взглядом, что становилось до дрожи страшно. Брэдли понимал, что станет только хуже. Знал прекрасно, что потом, на очередном занятии скрипкой, когда они с отцом снова останутся один на один, он получит новую порцию грязи, что выльется на его тело в виде бесконечных прикосновений и неоднозначных фраз. К тому же, получит и физическое наказание за "испытанные нервы". Отец никогда не стеснялся ударить, да так, чтоб искры из глаз летели. По лицу бил редко. Чаще там, где не видно: по рукам, которые можно спрятать за рукавами рубашек, иногда и по ногам. И бил он чаще не просто руками. Негоже такому статному мужчине опускаться до подобного. Потому в ход шли разные предметы. Но итог всегда был один: синяки и гематомы. Но боль была для Брэдли терпимой. А вот то, как отец постоянно удовлетворял свою больную животную "потребность" трогать собственного сына — было просто невыносимо. — Ёбаное животное... как же хорошо, что ты сдох, — бормочет он в пол голоса с невыносимо сильной яростью, а потом сжимает зубы и обреченно завывает, уткнувшись в свои колени. Слова эти без контекста могут показаться ужасными. Но понять его можно прекрасно. Он не заслуживал к себе подобного отношения. Он не заслужил этой травмы. Не заслужил мучиться. Не должен был так страдать. Потому имеет полное право злиться и ненавидеть уже мертвого отца за то, что тот ему всю жизнь испортил. Брэдли крепко обнимает себя за колени и жалостливо завывает от безысходности. Воспоминания о домогательствах кишат в голове, будто черви, проедающие насквозь мозг. Мерзко, тошно и противно просто до одури. Голова всё еще болит, буквально раскалывается, "лопаясь" от этого бесконечного бессвязного потока мыслей и эмоций. Он точно скоро с ума сойдёт. Рано или поздно у него окончательно поедет чердак. "Давай, Брэдли. Ещё раз всё с самого начала. Сыграй уже нормально в конце концов и не делай мне нервы. Или ты устал?" Эти слова отца бьют по коре головного мозга и стенкам черепа. Он часто говорил что-то подобное. Но даже если у Брэда кровоточили пальцы, он не признавался в том, что ему нужен перерыв. Просто не хотел, чтобы скрипка покидала его руки. Не потому, что хотел её и дальше держать в руках, совсем нет. Просто не мог допустить чтобы его ладони были пустыми. Пусть уж будут заняты чем угодно. Потому что в ином случае будет всё в сотни раз хуже. Он играл снова и снова, пытаясь своими пульсирующими и набухшими кончиками пальцев зажимать струны правильно. Пачкал каплями своей тёмной крови инструмент. Но продолжал играть, не останавливаясь ни на секунду. Отец всё равно стоял сзади и впивался пальцами, как коршун, в плечи. И в такие моменты Брэдли практически полноценно мог прочувствовать весь спектр своего отчаяния и обречённости. Быть в целом в таком положении, как у него, значит проиграть во всём и заведомо знать, что тебя сломают. — Сдох, а твои поступки до сих пор мучают. Выродок, — шипит он, с силой надавливая большими пальцами на свои глаза, будто пытается оттуда все слезы сразу сцедить, чтобы уже не плакать больше. Больше всего обидно из-за того, что Брэдли теперь не может строить личную жизнь. У него травма на травме, а на такой основе вообще сложно построить что-то хорошее, что не сломается и не рассыплется от случайного дуновения ветра. Каких бы хороших псов он не выбирал в партнёры, а меньше травм не становилось совсем. Окружающие способны только ломать легко и просто, а вот лечить и чинить то, что давно истерзано и сломано — это совсем другое дело. То, что делал отец, уже никак не изменить и не исправить. Кажется, у Брэдли навсегда останутся триггеры, которые будут снова и снова возвращать грубым пинком в детство. А ведь то время и детством-то назвать сложно. Не было его у Брэдли. Беззаботным щенком он побыть почти не успел. Пришлось повзрослеть слишком рано, чересчур. Солёные слёзы стекают по щекам, от них намокают и руки. Брэдли жмурится, а перед глазами вспышками возникают и исчезают эти мерзкие кадры. Он не хочет об этом думать. Но не может просто прекратить. Всё это происходит само по себе, без его воли и желания. "Брэдли. Хватит дергаться. Своей ужасной игрой ты меня всё равно не радуешь. Так что будь паинькой хотя бы в этом. Характер свой будешь матери показывать." Брэдли ненавидел быть паинькой. Но это всё, что ему оставалось. Сидеть тихо, прикусив язык до острой боли. Дрожать от полноценного понимания, что будет дальше: отец почти всегда делал с ним одно и то же. Сжимать зубы до боли. Пытаться незаметно избежать прикосновений. И ощущать, как внутри что-то рушится и падает с грохотом. С возрастом его реакции становились протестнее: он отшатывался, пытался кричать и ругаться, пинался, вырывался, щелкал зубами, рычал. Но все это никогда не давало результата. Отец всегда оказывался сильнее. Он делал вид, что ему плевать на эту резко негативную реакцию, на эти попытки дать отпор. Мог скрутить и ждать, пока Брэдли перестанет вырываться. А если не переставал, то он мог снова методично ударить, да посильнее, чтобы заставить затихнуть и умолкнуть. Брэдли пережил это всё. Много времени прошло. Он вырос. Он многое успел увидеть. Многое успел узнать, осознать и понять. Жизнь не останавливается на пережитом им насилии. Она всё равно идёт дальше, хочет он этого или нет. И приходится сделать глубокий вдох, взять себя в руки, засунуть травмы поглубже внутрь души и жить. Жить так, как живут те, кто подобного не испытывал на себе никогда. Притворяться одним из таких. Да, трудно, но ничего другого ему не остаётся. Брэд смотрит на часы и скулит, понимая, что не уснёт этой ночью больше. А это значит, что завтра у него не будет никаких сил, он будет вымотан, истощён и обессилен. Резко вспоминается прискорбный факт: завтра, хоть и выходной, а все равно никак нельзя выглядеть плохо и быть невыспавшимся. У Брэдли намечено свидание с Максом. Оно у них уже далеко не первое, но тем не менее. В эту минуту, со всем этим ворохом мерзких мыслей, Брэду вообще кажется, что стоит это свидание перенести, а лучше вообще отменить. Ему слишком мерзко от самого себя. Он никого не хочет видеть, слышать, ни с кем не хочет быть рядом. Ему нужно побыть одному. И ощущается это не так, что нужно побыть одному лишь этой ночью. А так, что нужно остаться в одиночестве на весь остаток его гребаной жизни. Брэдли понимает, что его мутит от мысли о Максе сейчас. Хочется вежливо оттолкнуть того, пнуть подальше от себя, стереть и их взаимодействия из мыслей, потому что на почве воспоминаний они наслоились на плачевный опыт, на травму, и теперь ни один счастливый совместный момент не дает положительных эмоций. Всё хорошее смешалось с этой мерзкой грязью. И проще избавиться от этой каши, сбежать, чем пытаться разобраться и успокоиться. 3:28 Брэдли: "Макс, извини, но завтра не увидимся" Брэд надеется, что Макс спит в это время. Что прочитает это только утром, ответит тоже тогда. Ибо сейчас у него нет ресурса объясняться и отвечать на все уточняющие вопросы. Он не может разговаривать. Потому отпихивает от себя телефон подальше, хватается за голову и сжимает в пальцах свои каштановые волосы. Он с ужасом понимает: звуки скрипки не прекращают литься, а становятся всё громче. На фоне нот он снова слышит фразы отца бесконечным потоком. "Ты не годен ни на что, давай будем честны. Я с пелёнок пытаюсь сделать из тебя нечто большее, дать тебе умения и навыки, которые бы показывали, что ты не такой, как вся эта серая масса. Но ты бесполезен. Кроме красивой мордашки и подтянутого тела, которыми тебя наградили мы с твоей матерью, у тебя нет ничего." Брэдли воет волком в подушку, чувствуя себя жалким и бесполезным. Он правда считает теперь, что не имеет ничего, чем мог бы гордиться и хвастаться. Всё, за что его можно любить — это тело. Слух режут не только слова отца, но и уведомления. 3:34 Макс: "Что? Почему?" 3:36 Макс: "Брэд Ну опять Мы ещё в понедельник договаривались Ты обещал" 3:37 Макс: "Что происходит с тобой? Ты отдалиться пытаешься? Скажи уже честно Заебал увиливать. Бесишь блять. Обещаешь, и каждый раз эта ёбань." Брэдли не смотрит в сторону телефона. Ему не хочется видеть всех этих вопросов, потому что ответить и оправдаться он все равно не в силах. Он понимал, что Макс будет на него злиться. Ведь эта история с отменой свидания без конкретной причины происходит уже не первый, не второй, и даже не третий раз подряд. Брэда кроет из раза в раз. А потом он просто не может взять себя в руки и заставить идти на встречу. Почему-то в самом начале отношений с Максом этого не происходило. А сейчас вся эта мерзость из детства опять вылезает наружу и мешает продолжать спокойно встречаться. Брэдли не хочет терять Макса. Но в то же время не может его удержать рядом с собой. Не может обьяснить, что с ним происходит. Не может сказать правду. Не может переступить через себя. Ему слишком тошно и противно. В первую очередь от себя. 3:41 Макс: "Ясно всё с тобой. Как хочешь. Но потом не удивляйся, если я точно так же отменю свидание без объяснений." Макс рычит от злости, стуча по экрану пальцами и сжав зубы. Об этих чувствах свидетельствуют точки в конце его сообщений. Он тоже психует, отпихивает от себя телефон, перевернувшись на другой бок и накрывшись одеялом поплотнее. Он закрывает глаза и выдыхает, стараясь успокоиться. Конечно, он не станет на зло потом отменять что-то, чисто из мести, как минимум потому, что дорожит Брэдом и любит его искренне. Но не сказать того, что он сказал на эмоциях, он не мог. И Гуф вполне имеет право злиться в этом случае. Потому что всех обстоятельств он не знает. И в его виденье мира эта ситуация выглядит так, будто им не дорожат, его не ценят, его ни во что не ставят, на него плевать. Будто всему виной мерзкий характер Брэда или же то, что у старшего чувства остывают, что еще хуже. А Макс не любит оказываться в таких условиях. Потому и сердится, пытаясь отстоять себя и не дать в обиду этому мальчику-мажору. Он же не тряпка, чтоб о него ноги вытирали. Он бы, наверное, хотел знать правду. Хотел узнать настоящую причину. И в таком случае не смел бы так давить на Брэда. Но, скорее всего, Макс никогда не узнает о том, что творится в этой больной голове. Старший не поделится пережитым, не откроется, не расскажет о боли, не выставит себя жертвой, не позволит ему вникнуть, понять и хоть чем-то помочь. Потому что Брэдли и сам не может в это вникнуть, понять и помочь самому себе. Брэдли так и не берёт в руки телефон, так и не удосуживается прочитать сообщения, хоть и понимает, что это может стать последней каплей для их отношений. Ему от этого ещё больнее. Но переступить через чувства отвращения слишком трудно. Пусть уж лучше будет так. Он и без того изрядно потрепал Максу нервы. Наверное, будет лучше расстаться и не калечить его ещё больше. Брэдли думает не о себе. Не о том, как сильно он сам изувечен. А о Максе. Он любит его в каком-то своём смысле. По-настоящему любит. Вот только построить с ним что-то здоровое не может просто из-за того, какой он. А точнее из-за поступков отца, которые и породили это отвращение к себе, эту ненависть к собственному телу, эти страхи, эту бесконечную путаницу в его разуме. Брэдли ненавидит своего отца. Но больше он ненавидит себя. За то, что снова отменил чертово свидание, о котором они с Максом договаривались. Он снова его подвёл. И снова не может оправдаться даже перед самим собой, не то что перед партнёром. Макс вскоре перестает беситься и довольно быстро засыпает, думая, что поговорит с Брэдли позже. Старший же не спит, а лишь жалобно скулит в подушку, как щенок, которого кто-то сильно пнул. Сердце в груди колотится, а тревожные тонкие мелодии никак не затихают, они продолжают действовать на нервы и не позволяют уйти от воспоминаний. Брэд чувствует себя мёртвым. Словно это не его отец умер, а он сам. Он чувствует себя слабым, а за это ему жутко стыдно, потому признаться даже самому себе в том, что ему нужна помощь, не выходит. Он продолжает говорить себе, что справится. Продолжает себя заставлять справляться. Засунуть все чувства подальше, проигнорировать их, забыть на время, попытаться избегать. Только бы больше не возвращаться к тому, что с ним было. Ни на секунду. Он и рад забыть о тяжелых холодных руках, о прикосновениях, о взглядах, о словах, отправив все воспоминания в своё подсознание навсегда. Но те, будучи там запертыми, постоянно стучатся и иногда у них получается вырваться наружу. Как этой ночью. В эти моменты Брэдли чувствует себя настолько жалким и беспомощным, что ему хочется изолироваться от мира. Порвать связи со всеми друзьями и приятелями, порвать с Максом, избавиться от любых контактов, запереться и лежать под одеялом сутками безвылазно, только бы ни на кого не тратить свои силы, только бы ему больше не причиняли боль, только бы он больше не чувствовал себя грязным, не ненавидел себя, не страдал. Жаль, что это не работает в его случае. Он пробовал уже... Потому остаётся лишь ждать, когда этот приступ сойдет на нет, чтобы взять себя в руки и идти дальше. Первым делом, как придет в себя, он будет извиняться перед Максом. Он это знает. Но сейчас думать об этом не хочет совсем. Это важно, безусловно, но сначала надо абстрагироваться и прийти в норму.