Перемены

      Олежа пару недель как заподозрил что-то неладное. Четыре недели назад его начала мучать утренняя тошнота, так сильно, что от привычных вкусных завтраков он отказывался. Антон тогда обеспокоено спрашивал всё ли хорошо и не отвезти ли его в больницу. Олежа нервно отвечал, что всё в порядке, просто отравился чем-то и вообще бывает у него такое, всё-таки с детства крепким здоровьем не отличается. Антон верил, особенно потому, что был очень занят последнее время и всё это пропускал мимо себя.       Сейчас было не то время. Скоро государственные экзамены, защита и вручение диплома, а потом ещё планировался масштабный митинг Дипломатора. В общем-то, не до больниц, обследований и уж тем более не до пелёнок.       К счастью, уже очень скоро всё прошло и жизнь вновь вернулась в прежнее русло. Во всяком случае, Олежа так себя убеждал.       Он с успехом сдал выпускные экзамены, защитил диплом, а на вручение был самыми счастливым на фоне своих одногруппников, разделив радость с любимым человеком. Иногда он всё ещё чувствовал себя неважно, а потом неожиданно сменились предпочтения в еде. Любимые блинчики или оладьи на завтрак казались отвратительными, такими жирными, будто их специально купали в бассейне с маслом. А вот консервированные помидоры, наоборот, показались ему творением высокой кухни.       Олежа всё понимал с самого начала. Ещё тогда, месяц назад он понял, что носит под сердцем ребёнка от Антона.       Ему нельзя принимать подавители, здоровье ещё со школы совсем слабое, и если Олежа хотел семью в будущем (а он и правда хотел), то ему придётся научиться справляться с течками самостоятельно. Стало легче, когда появился Антон. Только вот Антону, кажется, легче не стало. Олежа его долго к себе не подпускал во время течек. Боялся, недоверял. Антон совсем не давил, продолжал терпеливо ждать. Затем Олежа оттаял, хотя и всё ещё жутко боялся, а первый раз был настолько неловким, что он бы хотел стереть из памяти. Но Антон был нежен и осторожен, аккуратно придерживал за тонкую талию, целовал, отвлекал от навязчивых мыслей, лишь бы не дать Олеже испугаться. Как будто боялся спугнуть Олежу не меньше, чем Олежа боялся первого раза.       Сейчас было совсем не то время для создания семьи. Волнение, вызванное Дипломатором, не утихало. Антона искали, власти хотели посадить его за решётку, и богатый папочка его бы уже не отмазал, как было раньше. Но Антон не унимался, он был так этим взволнован, янтарные глаза горели от азарта. Люди его услышали и шли за ним, поддерживали, выкрикивали его прозвище. Даже огромные синяки, оставленные органами власти, не могли унять этот задор. Олежа всегда был рядом. Рисовал маску дорогой помадой, зашивал плащ после митингов. Они вместе убегали от полиции, вместе вечерами морозили синяки льдом.       И к следующему митингу они, естественно, готовились вместе.       – Нормально, как ты думаешь? – Антон вдумчиво смотрел в листочек с речью для следующей недели. – Масло маслянное. Слышите, услышьте..       За окном смеркалось, и наступающая темнота действовала на Олежу очень успокаивающе. Он блаженно растекался на плече Антона. Речь Дипломатора сейчас, если очень-очень честно, волновала меньше всего. Тем более сегодня Олежа чувствовал себя совсем без сил, и аппетита совсем не было, воротит от всего.       – Перестань. Мы две недели её писали, переправили уже всё что можно. – Олежа сделался наигранно обиженным, – или сомневаешься в моих ораторских способностях?       – В твоих то нет.. – Он мягко улыбнулся, бегло ещё раз прошелся взглядом по тексту, а затем отложил листочек. – Ты хорошо себя чувствуешь? Оладьи с утра всё ещё остались, что-то на тебя не похоже.       Олежа занервничал, но виду не подал.       – Так я тебе оставил. Видишь, как люблю тебя? – Голубые глаза залились игривым блеском, и Антон повелся на эту ложь.

      ***

      На следующей день Антон уехал рано из дома. Весь день его дома не будет, Олежа предоставлен сам себе. Именно поэтому сегодняшний день был идеальным для посещения врача, и наконец-то получить точный ответ. Олежа в глубине души надеялся, что это просто совпадение, может он действительно отравился и недомогает из-за этого. Однако настоящий ответ он знает давно. Своим сердцем он чувствует, что внутри него теплиться новая хрупкая жизнь. Весь путь до больницы Олежа прикидывал развития событий. Может быть, врач скажет, что ничего не видит на узи и предложит пройти других специалистов для выяснения причины его плохого самочувствия. А вдруг там сразу двое или вообще трое? А ведь какая-то женщина родила сразу пятерых… Он ещё выпуск на ютубе смотрел про эту историю. Олежа разогнал мысли. Слишком много думать вредно, особенно для него.       Врач на узи долго смотрел в экран, перемещал датчик по животу, неприятно размазывая холодный гель.       – Беременность 6 недель, – сухо заключил врач.       И в Олеже тогда вспыхнула злость на себя, на Антона, на весь этот жестокий мир. Куда они приведут этого ребёнка? Хорошо, если следующий митинг закончится отсидкой всего лишь в обезьяннике. И он, и Антон давно ходят по лезвию ножа, Что они ему могут дать? Что делать дальше? Десятки мыслей проносились в голове, но только до того момента, пока монитор не был развёрнут для Олежи.       – Эта точка - ваш ребёнок, - врач указывает пальцем в монитор и поясняет. Никаких мыслей больше не осталось. Сердце Олежи пропустило удар, и он ощутил к этой маленькой точке такую сильную любовь, которую, кажется, ещё никогда в жизни не испытывал. Как там говорят "до луны и обратно"? Нет, в его случае это до луны и дальше.        – Беременность будете сохранять?       – Конечно! – Олежу такой вопрос задел, хотя это является стандартной процедурой.       Так он и вышел, как будто бы совсем другим, с другими планами на жизнь и другой установкой для дальнейших действий. Взгляд снова упал на снимок узи, который ему дали на память. Руки предательски дрожали от волнения. Так хотелось позвонить Антону прямо сейчас, выпалить заветные слова, что у них будет ребёнок. А ещё лучше, если бы Антон был здесь. Он бы вынес Олежу на руках? Или они оба плакали бы от счастья? Он видел такое в фильмах. Но как бы сильно не хотелось всё рассказать, сейчас нельзя. Антону не к чему сейчас лишние переживания, и Олежа был уверен, что не должен их создавать. Быть может, после митинга он подарит Антону маленькие пинеточки со снимком с узи? Затем они обязательно поцелуются, а Олежа, как человек с тонкой душевной организацией, обязательно расплачется. Такое он тоже где-то видел. А может... Додумать следующий сценарий Олежа не успел. Поток мыслей был прерван звонком от Антона, который решил, что к завтра нужны плакаты. Кажется, придётся вернуться из сладких мыслей в реальность. Он спешно сунул снимок в карман. Пора вернуться к работе.

       ***

       Митинг по классике заканчивался побегом от полиции.       – У них ещё и собаки, – выпалил Антон на бегу. Янтарные глаза блестели от адреналина. Как будто каждый такой побег - весёлая игра, а не реальный шанс сесть в тюрьму. Чего об Олеже не скажешь. Ему такая игра не нравилась. Особенно когда сил на беготню совсем не было. Особенно когда он должен беречь себя.       – Олегсей, не отставай!

      ***

      Даже после митинга Олежа разговор с Антоном не строился. Звёздочкин вообще с головой ушел в мысли о светлом будущем, революции, и уже планировал следующий митинг, и все попытки Олегсея на разговор он просто не слышал.              – Представляешь, мама Оле звонила, всё с внуками давит. – Олежа складывает пальцы, больше его никто не ругает за неловкий жест. Недолго мнётся, но продолжает, – и мне тоже говорит постоянно.       – Какие внуки, Олегсей? Передай маме, что она ещё слишком молода, чтобы стать бабушкой.              Через пару дней попытка повторяется, но теперь Олежа берёт себя в руки (ему так казалось) и настраивает довести разговор до конца.              – Антон, мы можем поговорить?       – Конечно, – немного с подозрением соглашается Звёздочкин и вместе с кружечкой утреннего кофе садится за стол напротив Олежи. А тот сразу теряет всю свою силу воли, как только жёлтые глаза встречаются с его голубыми.       – Я хотел сказать... – Взгляд мечется, лишь бы не смотреть в глаза напротив. А потом раздаётся мелодия звонка телефона, и собеседник отвлекается. И снова Антон Олежины потуги не заметил. И снова Душнов слабак.                      Продолжались разговоры только о митинге. Олежа против сказать ничего не мог, только натягивал улыбку и кивал. Нет, он, конечно, целиком и полностью на стороне Антона, но сейчас он несёт ответственность за две жизни, и рисковать уже не хочется. Срок приближался к 8 неделям, ему бы пройти полное обследование. После того побега он всё накручивал себя, что с ребёнком что-то не так. Чудо, что в этот раз их с Антоном не отпинали тяжелыми берцами или не ударили дубинками по голове.       Олежа положил руку на пока ещё плоский живот. Он читал в интернете, что нужно разговаривать с малышом. Будто бы малыши слышат голос родителей и запоминают. Плохие мысли появились вдруг из ниоткуда. Он виноват. А если бы что-то случилось? В этот раз он подверг опасности не только себя. Пора уже что-то менять. Пора, Олегсей, возьми себя в руки.       – Думаю следующий митинг седьмого июля провести. Что думаешь? Дата красивая. – Антон вышел из душа. Ему, в отличие от Олега, всё-таки досталось, и фиолетово-желтые синяки виднелись на плечах из-под свободной футболки. – Или вообще шествие может.       Олежа руку с живота убрал, как только услышал голос Антона, но тот даже и не заметил.       – Это же на следующей неделе.. Может, всё-таки позже? Недавно же только был.       Они оба уже готовились ко сну, комнату освещала тусклая прикроватная лампа, поэтому всё недоумение на лице Антона Олежа, сидя на кровати по другую сторону от источника света, разглядеть не мог.       – Сейчас как раз самое время. Нам нужно не упустить этот момент, пока народ взволнован. – Это же опасно. К Дипломатору сейчас особое внимание, они уже знают кто за ним скрывается, в следующий раз у нас уже может не получиться сбежать. – Олежа хмурился.       Они с Антоном будто бы говорили на разных языках, и никто из них друг друга понять не хотел. Хотя на самом деле Антон его сейчас понять просто не может. Он же не знает самого главного.       – Подумай о людях, которые могут пострадать. – Олежа не нападал, он говорил тихо, он не пытался что-то доказать. Ему просто хотелось быть услышанным. Хотелось увидеть, что Антон готов не только о себе. А ещё больше хотелось, чтобы Антон умел читать между строк.       – Олегсей, ты чего? Я не узнаю тебя. – Глаза Антона расширились от удивления, он даже и думать не могу, что услышит такие слова от Олежи. Он, кажется, даже был больше шокирован, чем зол. – Неужели ты решил сдаться?       Антон быстрым движением сел на кровать, так, чтобы установить зрительный контакт между ними, но Олежа взгляд потупил, смотреть в янтарные глаза было невозможной пыткой. Липкий страх окутывал внутренности, сжимая. Он всегда боялся агресси. в свою сторону, ещё с тех пор, когда с отцом жил. Проще просто проглотить и сбежать, а там может и забудется. Но сейчас бежать некуда.       – После всего, что мы прошли, ты хочешь всё бросить? – Антон закипал внутри. От обиды, от чувства предательства, от совершенного непонимания действий Олегсея. – Если ты так решил, я не могу тебя заставить бороться дальше, это твоё решение...              Антон ещё долго мог говорить колкие слова. Слагать речи он умел хорошо, но Олежи было достаточно короткой фразы, чтобы всё закончить.              – Я в положении, – он тихо всхлипнул, закрывая лицо руками. Хотелось провалиться сквозь землю, оказаться где угодно, но только не сидящим напротив Звёздочкина. – Уже почти 8 недель.              Олежа понимает, что больше не может. Хочет плакать от обиды на Антона, от страха перед неизвестным будущем, от того, что всё так не вовремя. Он же и революционные мечты Антона все загубит, и ребёнку этому дать ничего не сможет.       Он всегда был слишком мягким, и именно Антон стал его внутреннем стержнем. Антон, который прижал Олежу к себе, позволяя размазывать слёзы по своей футболке.              – Олежа, ты почему раньше не сказал?              – Я пытался! – Слёзы продолжают литься из голубых глаз, – ты ведь совсем меня не слышал...              Теперь все события связались в голове Антона в единую последовательность. Почему Антон не обратил внимания на очевидные звоночки? Почему позволил себе подвергнуть Олежу опасности?              – Прости меня, родной, прости, – Он гладит Олежу по спине, пока тот рвано выдыхает, позволяя себе сбросить весь шквал эмоций, накопившихся за последнее и такое сложное время.              – Я так испугался, когда они собак спустили... – полушепотом произнёс Олежа, когда истерика чуть отступила. Тот момент с последнего митинга слишком сильно врезался в память, такой сильный страх, и совсем не за себя, он испытал, наверное, впервые в жизни.               – Больше этого не будет, слышишь? Теперь всё будет по-другому.              Антон целует его в кудрявую макушку, и Олежа верит.